# ПЛАЧ ДУШИ

USER

1

Николай Скатулин

ЛЮБОВЬ и НЕНАВИСТЬ

Рифы и Нерифы

Книга тринадцатая

ПЛАЧ ДУШИ

Минск – 2004

1

2

1***

Обворожительна, с прекрасною улыбкой,

Глаза, как жемчуг пляжной гальки.

Елена мне исправила мои ошибки,

Перепечатала мои испорченные кальки.

Но жизнь моя, как у компьютера кадастра,

Как вход в туннель с одною дверцей.

Я был бы лет моложе, так, на полтораста,

Я предложил бы Лене руку с сердцем.

Я отдал все бы, все без проволочки,

Свою Любовь и Ненависть, как Знамя.

Но у меня другого нет, как эти строчки,

Которые дарю я от души на память.

Не зря в стихе слова любви истратил я,

Но пусть избранник не ревнует даром.

У нас романа нет, служебная симпатия,

И подпись в книге – мой подарок.

Я плачу, что родился слишком рано,

Что жизнь в одежды куцие рядила.

Я от любви бывал смешным и пьяным,

И знал, меня, любимая любовь, любила.

Но жаль, что я теперь мужчина нелюдимый,

И все-таки, живя в стране необозримой,

Желаю Лене, быть избранником, любимой,

Как и любовь моя тогда была любимой.

2

3

2***

Пересмотрел свои не раз, опять, я взгляды,

Казалось, вот идея – мне желанная,

Находка верная, достойная награды,

Но находил – величина не постоянная.

Но никогда я не терял любви надежду,

Ростки зеленые, плодовые зачатки.

И вновь выбрасывал истлевшую одежду,

Стихи угасшие, как рваные перчатки.

И вот уж найдены: билет, весы и меры,

Но находил опять у бочки дырка в днище.

Безжалостно сжигал свои убогие пещеры

И руки грел задумчиво на пепелище.

Ходил в толпе людей по городам и весям,

В горах блуждал и в розовой долине,

Бродил один, искал я мифы в песне

Но был я одинок, как человек в пустыне.

Вот, вот, казалось, повезет в своем вагоне,

Я вырвусь из проклятой мышеловки.

Но поезд дальний, постояв в пустом загоне,

Нелепо мчался мимо мнимой остановки.

Итак, я не нашел: ни идеала, ни идеи,

Но думаю, что мне осталось ждать немного,

Еще вершиной взгляда с боем овладею,

Вдруг повезет, однако, мне еще в дороге.

3

4

3***

Я не ворчу, я вспоминаю с горьким плачем,

Как мерзли ноги на шальном морозе.

Однако знал я, что стоять насмерть задача,

У пушки в восклицательном вопросе.

Сомнений нет, все было в жизни надо:

Был нужен бой, нужна была отвага.

Но отгремела бурей страшной канонада,

И новая нужна теперь – любви атака.

Из прошлой жизни, кто командовал полками,

И кто со мной бывало бегивал в атаки,

Повымирали все, кто жив, остался, сами:

Бойцы, задиры, драчуны и забияки.

Не упрекну, им так хотелось править миром,

Что клали безрассудно голову свою на плаху.

Неужто стоило, питаясь вечным мифом,

Рвануть последний раз любви свою рубаху?

Горят повсюду жертвенные чаши муки.

Но нет смиренья в сердце – в разуме секира.

Враждебные мечи нам Боги дали в руки,

И все житейские кресты – любви и мира.

И все-таки, опять я говорю по праздному,

Хотя и над стихом цензура есть и стража,

Неужто не понять – живому разуму,

Что тлен – не рай, не бытие, а грязь и сажа.

4

5

4***

Я ошалел в уме от бешеного бега.

Я сам с собой всегда в раздоре.

Мне летом – не хватает снега,

Зимой – ромашек голубых на поле.

Я весь в пути – в дыму багровом,

Терзаюсь муками души одними.

Живу не старым светом и не новым,

А в промежутке – между ними.

Угомонись! – кричу, склоняясь в пояс,

Ползи тихонько с миром, тихим сапом.

Ты опоздал давно на скорый поезд,

Все поезда ушли опять на запад.

Как не понять свои мученья жутко,

Живи, как жили наши предки.

А между стульев, с дыркой в промежутке,

Не усидеть, как раз, без табуретки.

Тревожусь, пикели меня запикали,

Уедешь, далеко ли – на дрянной дрезине?

Жил на вершине я, на самом пике,

Теперь живу на грязном дне, в низине.

И нет на доме старом кровной крыши,

В саду не расцветают прежде вишни.

В предприниматели умом не вышел,

И, значит, в новой жизни – лишний.

5

6

5***

Насквозь дождем промоченный,

Продут ветрами в легкой куртке,

Стою я на дороге, – на обочине,

И голосую, жду свою попутку.

Стою один, дрожу растерянно,

Не замечаю – в липкой луже,

Как кошелек пустой потерянный,

Я никому давно уже не нужен.

Машины мчат легко, размеренно,

Как ночью звезд небесных стадо.

Я поднимаю руки неуверенно,

В какую сторону мне ехать надо?

Налево – не моя страна саванная.

Направо – мне совсем земля чужая.

Так, где ж моя земля обетованная,

С горой на полуострове Синая?

А путь, судьбой мне выбранный,

И уготованный – не русским Богом,

Не лично выбор мой, не избранный,

Я выбит из седла цепным батогом.

Я верил свято, как в иконы, в прутье,

Играл я сам с собой в лапту и в прятки.

Но не могу менять Богов на перепутье,

Любая Вера – не носимые перчатки.

6

7

6***

Как не понять, не зря нас злобно судят,

Что мы сосем медвежью лапу,

И что свои нас обворовывают люди,

А жить бегут потом на Запад.

С чего бы – Курбский убегает в Польшу?

Дочь Сталина бежит в Америку.

Хрущева сын, не меньше и не больше,

Уж поменял за океаном метрику.

А Березовские, Гуситские, что за порода?

На лбу со знаком вечным иностранца?

Но, черт возьми, не видывал от роду,

У нас в стране, приблудного американца.

Что понимать? Итак, все зримо ясно.

Нельзя умом в Россию верить слепо.

Все нищее – от Пугачева – красное,

А все богатое – боярское – нелепое.

Богатых Русь не терпит даже зримо,

Но жить без них она никак не может.

Пытает рок ее всегда неотвратимо,

Он строит в дебрях каменную рожу.

Ах, Русь моя, как ты лицом своим прекрасна,

Как девица мила на выданье – невеста.

Я от того и плачу на судьбине часто,

Что руку с сердцем предлагаю неуместно.

7

8

7***

Взглянул я с моста на милую речку Мологу,

Однако понять я не мог, что это все значит,

Глаза затуманило, я не вижу дорогу,

И понял потом, что от радости плачу.

Вот здесь мое детство плавало в судне.

На пристани юность служила матросом.

Забыть заводские голодные будни?

И как я рубил под мостом ледяные торосы?

У дома с лопатой я матушку вижу,

А в глине печатки следов ее скачут.

Погибла она, засохла, как рыжик.

И сердце мое заныло, я горестно плачу.

Я помню ее в катовальне, как прачку,

Я вижу ее молодую горбатую спину,

И как по доске возила песок она в тачке?

Вскрывала как синие залежи глины?

А как мне забыть уходил на войну во вьюгу,

Конечно, не знал я, что маму навеки утрачу.

Она принимала утрату, как крестную муку.

И годы спустя, я по матушке горестно плачу.

Вот здесь она печку топила с ухватом,

А здесь в корыте стирала бельишко.

Я мучаюсь век свой, родимой утратой.

И горестно плачу в убогом домишке.

8

9

8***

Как не любить душой стихи и песни,

Когда искусство слова – ритмики и слога –

С поэзии всегда начало, как бы с вести

С рождения дитя – мыслимого порога.

Я зык рождался в тяжких, долгих муках,

Пока цветок на языке расцвел, по сути.

Я убежден – во всех любви науках –

Стихами говорить учились люди.

И уж потом и я, презренной прозой,

Залопотал несвязно и картаво.

И вырастил на клумбе голубые розы

И голубых к тому стихов ораву.

И отрицать бессмысленно сурово,

Под барабанный бой без перестуков,

Я повторюсь, любое наше слово

Из слогов состоит, как музыкальных звуков.

Я верю, – в жизни с самого начала,

Что изрекал я букву, слог и фразу.

И люди не коровы, раньше не мычали,

Рождались, как сейчас и говорили сразу.

И не был обезьяной человек от роду,

Не верьте в выдумку философов досужих.

Специ любой науки – мутят воду,

И зряшно бурю поднимают в грязной луже.

9

10

9***

Я ищу путь к спасению души грешной.

И не знаю, в чем заключен он прилично:

В силе, в разуме, в прикидке потешной,

Или в поклонении идолам язычно?

Понятно, что каждый выбирает дорогу,

Но большинство, как прежде, так и ныне,

Идут сами с собой и с другими не в ногу,

И бродят всю жизнь по песчаной пустыне.

Как хорошо жить, не зная ночного приюта

Между хлебной землей и солнечным небом.

А что пошлет судьба нам – коня или путы?

Тюрьму, армию или торбу с сушеным хлебом?

Но как мне забыться, сбежать от горя?

А от самого себя убежать очень не просто.

Я – русский пастух, сижу у синего моря,

Считаю на пальцах чужих овец и звезды.

А была Вера, – я был ее Знамени верен.

Сомнения не было на ком и куда я еду.

И казалась, была кобыла, а оказался – мерин,

И тащил он не мою, а чужую карету.

Но может быть дело спасения в перемене?

Стоит крикнуть – новая жизнь, воскресни!

В переделе, в измене, в смене и в замене:

Дома, очага, дороги, судьбы, рока и песни?

10

11

10***

Искал и может, мудрствовал лукаво,

Но вот нашел свободный путь спасения.

Здесь рядом с домом оказалась гавань

И пристань воздержания и терпения.

Убежище мое одно – спокойствие,

Второе – вдохновение и уверенность.

И лучшей жизни не найти со свойствами:

Обдуманной, и в даль размеренной.

Не счесть набил я, сколько зрелых шишек,

И сколько сделал пуганых ошибок.

Наверно двух хватило бы мне вышек,

Чтобы избавиться от двух немых улыбок.

Вчера еще в тумане сизом было утро.

Сегодня солнечно – день голубого света.

Я вновь работаю уверенно и трудно,

Полы стелю свои из желтого паркета.

И жизнь восходит по живой спирали,

Накручивая радости витки на якорь.

Но не приемлю – новый мир морали:

Разбоя собственности, передела мрака,

А ждать да догонять, мне не угодно,

Жить каждый день на голом пепелище,

Я жить хочу, как все, сейчас, сегодня,

А завтра будет день и будет пища.

11

12

11***

Я плачу от обиды, от горестной обиды,

Что Родина моя бросила меня, как мусор.

И до меня, припомните большие виды,

Не раз страна своих бросала умных руссов.

Вот, белые офицеры в белой эмиграции,

Напрасно им возвращение в красках снилось.

А теперь красные офицеры в красной миграции.

История – глупая штука – все повторилось.

Опять бросила на произвол безжалостная Россия

На поруки новых соседей, в чужих странах,

Своих людей, победителей, в мундирах синих.

Почему? Не понять? Печально! Как странно!

Опять, не в русских руках власти орудие.

Опять, отбор и дележка русского блага.

Опять, золотопогонники – лишние люди.

Опять, русские люди страдают во мраке.

Сколько можно перераспределять породу?

А народ оставлять без средств существования?

Кто-то мутит на Руси – родниковую воду?

Какой-то секте выгодны людские страдания.

Борьба за власть, и упражнения в черной силе,

Борьба за собственность, и изменение рока,

Неужели в этом скверном – московском мире –

Нет ни одного русского порядочного человека?

12

13

12***

Тема мучила меня на дыбе каторжной долго.

Мои мозги цвели, мой мозг разрывался.

Носил я на изломанной спине седло и седелку,

А конек-горбунок оседлать не давался.

Я все время думу думал – на голубой крыше,

О своей милой загнанной сивой лошади.

В тринадцатом – русские полки были в Париже,

А в двадцать пятом – на Сенатской площади.

Тогда грешную Россию цари в цепи зацепили,

Поставили на углах полицейские пистоли.

Но в семнадцатом – каторжники из Сибири

Пришли и разрушили царские Престолы.

И все бы ничто, но было колдовство и мания,

Загнали опять немцы Россию в свои окопы.

И в сорок пятом – русские пришил в Германию,

Разрушили по-мужицки кулаками пол-Европы.

И опять чудо в России, как прежде, былинно,

Повидав демократию сквозь заборы в просветы,

Вернулись полки – из поверженного Берлина,

И в девяностом – разрушили теперь Советы.

Вот такая история – только всего на полглаза,

Никакой выдумки, один к одному, все честно.

Вернутся опять – наши афганцы с Кавказа,

И что будет с милой Россией? – пока неизвестно.

Кто служил, воевал, не нажил пожитки,

Тому не досталась в золоте нефтяная грелка –

А страна разделена, разграблена до нитки,

И идет у подъездов – кровавая переделка.

13

14

13***

Меня спрашивают, а тебе-то, какое дело?

А я и не претендую на горбушечный месяц.

И если я выброшенное на свалку тело,

То я – простой, инородный летописец.

Я отмечаю шаги и исторические вехи,

И как мы живем от передела и до измены.

Пока нашего счастья нет, одни потехи,

И судьбу вешают – не весы, а безмены.

Да черт бы с ней, с этой жизнью изогнутой,

На всех не хватит имен счастливых,

Была бы жена красавицей, милой да огненной,

Да куча детей, ребят – шаловливых.

Но этого мало, как мало в жизни поверища

В убожество идолов, в вечное время.

Не только нужны нам хлеба и зрелища,

Нам общность нужна и единство племя.

Мы равные, мы на земле, мы только – гости.

Почему мы разделены на бедных и имущих?

Не хочется жить на потерянном острове,

Одиноко в голой пустыне, и в таежной пуще.

Я чувствую себя ущербным бесценно,

Как голубая лошадь в козырной масти.

Как общество наше еще не совершенно,

А что сделать не знаю, не в моей это власти.

14

15

14***

Как меня тянет на философию, ответить на вопросы, На которые никто не знает ответа: откуда мы и зачем?

И это задают разумные люди, доктора и профессора.

Казалось бы, кто-кто, а они, умные люди, все знают.

А оказывается, нет, их разум еще в стадии развития, Если сдвинуть фазу, то может на уровне обезьяны, Не обижайтесь, обезьяна не порочный вид природы, А надо ждать, когда у нее проснется сознание разума.

А опыт показывает, она опоздала в своем развитии.

Теперь нет условий, и ничто новое не может родиться.

А в природе нет ни старого, ни нового по условию.

Если мы не знаем, откуда мы? Значит, мы не помним!

А раз не помним, то у нас не было сознания помнить.

И до того, как мы себя осознали, мы были животными, Примерно, как обезьяны, а до них – еще неразумнее.

По форме тела были людьми, а по образу –животными.

И в этом нет ничего удивительного или необычного.

Итак, человек по содержанию был животным недавно, В том смысле, что не имел человеческой культуры.

И развил себя в человека по развитию своей культуры.

Природа человека, в отличие от меньших братьев,

Наградила его от роду формой человеческого тела, Стоячим, прямоходящим, со свободными руками.

И в последнюю минуту свободного творения на земле, Всего живого, согласно условию существования, он, Человек, вышел из воды, как мать родила, голым.

Не потому что захотел, а потому что в воде жить ему

Не позволяли условия, он был беззащитным, у него

Не было панциря и яда, а кругом морские хищники.

А время создания новых видов, по условию кончилось.

Поэтому человек не успел обрасти от холода шестью.

Природа вынудила, для выживания, работать руками, 15

16

Добывать пищу, защищаться и строить себе жилище.

А этот труд побудил человека к мышлению мозга.

Началось успешное развитие человеческой культуры.

Человек постепенно развил мышление, понимание,

Сознание, память, у него появился ум и разум.

Я не касаюсь возможностей человеческого мозга.

А только замечу, что мозг является образователем

Всей сущности человеческого тела, всех органов.

У него была потребность создать условия выживания.

Сравним, что тело всего лишь – щупальцы мозга.

Наше тело – кормилец и защита суверенитета мозга.

И еще должен заметить, что мы живем не в конце

Своего пути на земле и во всей Млечной Вселенной.

Развитие разума и всей человеческой культуры,

При счете да ста, может где-то, в первой пятерке.

Жизнь существует во Вселенной сама собой,

Как форма существования – материи и энергии.

Они переходные формы друг в друга по условию.

Жизнь никогда, нигде не возникала и не умирала.

Живое и мертвое – живет отдельно и вместе.

Вероятно, путь угасания, не дорога в одну сторону.

Все есть превращение энергии в материю и обратно.

Форм существования энергии и материи так много,

Что наш разум не может дать никакой оценки.

Разум не может воспроизвести в пробирке разум,

Даже тогда, когда будет жить в десятой десятке.

Есть ли жизнь во Вселенной, на других мирах?

Ответ мой однозначен – есть во многих количествах.

В природе все есть, о чем может подумать разум.

Но дело в том, что человек по уму – еще дикарь.

И каждый человек жить начинает с пещеры, с нуля.

И не успевает развить и использовать свой мозг,

Чтобы успеть постичь во Вселенной «все и вся».

16

17

15***

Все древние до нас, были умные люди,

У них значение имели все предметы.

О чем-то говорили деревья и верблюды,

И даже могилы имели приметы.

Иносказанием клали мораль в руку.

Увещевали превращением в истину дивов.

Здравый смысл укладывался в науку,

И гипотетичность становилась мифом.

Покойники говорили с живыми загробно,

Порой печально, иногда с укором.

Мы были вам, когда-то, подобны,

И вы, как мы, станете очень скоро.

Судьба людей крутится волчками.

Рок переменчив, как ветер в пустыне,

То прыгает по барханам скачками,

А то засыхает следами в желтой глине.

Что жизнь? Случайный дар вериги,

В бушующем океане из шкуры судно.

Но радоваться надо каждому мигу,

Даже там, где живется горестно трудно.

И пусть всегда на нашей границе старта

Сомнения, упреки и укоризны,

Но, если выпала на долю красная карта,

Считай, – повезло, радуйся жизни.

17

18

16***

Всю жизнь он рисовал картину

Одну и ту же каждый день.

Над ней с восхода гнул он спину

И разгибал с закатом в тень.

Холсты полей, взрыхляя плугом,

В грунт клал ржаное полотно,

А дальше радужные звуки

Творили стебель и зерно.

Пусть так, в картине сходно сходство.

И все-таки, я с детства знал,

Он всю картину ежегодно

Неповторимо снова рисовал.

И мне пустыню видеть грустно,

Где кроме неба – ничего.

Что без любви мое искусство?

Талант любви – в руках его.

Гляжу в поля – его картину,

И мыслю завистью творца.

Не зря на холст он тратил глину

И сурик тратил для лица.

Я в жизни алой, в мире тины,

И за столом хмельных хлебов,

Всего лишь часть его картины,

Как торжество его трудов.

18

19

17***

Я так любил и так я жаждал

Пожить спокойно в тишине,

Но ты, как сон, пришла однажды

На веки вечные ко мне.

Пришла для мук и совершенства,

И для борьбы, и для мечты,

И для сердечного блаженства,

И для душевной красоты.

Мои услышала ты крики,

Восприняла весенний гром.

И раб – стал гением великим,

А гений – падшим стал рабом.

Но всем известно два героя

Не могут солнце примирить.

Уж если просит раб покоя,

То гений требует творить.

Нет у меня в любви сомнений,

Плодами обратим масштаб,

Для раболепства – нужен гений,

Для торжества – упавший раб.

Возьми назад свое могущество,

И магнетизм и колдовство.

Отдай и мне – мое имущество,

Творить в покое торжество.

19

20

18***

Когда коснется губ твоих моя усталость,

Болезнь людей по возрасту не диво,

Не говори, что доживаешь старость,

А говори, что ты живешь счастливо.

Мы любим, жаловаться на судьбу, болезни,

На недостатки крова, на обиды и усталость.

Как не понять, с родни твои мне песни,

Я, как и все, люблю людскую жалость.

Ну, как дела? Поговоришь, и легче станет.

Болезнь сердечную врачует сострадание.

Не говори ты мне, что жить уже устала,

Я приглашаю вновь, как прежде, на свидание.

Хандра мечты порой владеет каждым,

И расслабляя магнетизм, сутулится.

Займись собой, не потеряй себя однажды,

Как кошелек в толпе на шумной улице.


Жизнь каждый день нова, как числа,

Неповторимы в скорости и в вере.

Как говоришь, как чувствуешь, как мыслишь

Жизнь такова и есть на самом деле.

Поверь на слово, жить должна нам нравиться.

Она всегда нам по плечу и в пору.

Жизнь тем и хороша, что не дает расслабиться,

Что гонит ошалело нашу тройку в гору.

20

21

19***

Люблю огонь, люблю зарю,

И нетерпенье горькой жажды.

Земля, за то тебя благодарю,

Что родила меня однажды.

На небе много звездных дыр,

Порой в сообществах тревожно.

И все-таки, чудесен мир,

Придумать лучше невозможно.

Люблю глоток в любом краю,

Траву без устали косил бы.

За хлеб любви благодарю,

Земля, за женщину спасибо.

В планету живота ногой

Стучит любви мое признание.

Девчонка родится нагой

Или мальчишка в наказанье?

20***

За городом уже завечерело.

Горит костер под синею дугой.

Ну, что так плачет сердце ошалело?

Слетай к любимой, голуб, дорогой.

За городом зажглись сияньем звезды.

Бежит дорога черной полосой.

А по обочинам столбы, как гвозди,

Торчат из сердца, с раненой душой.

За городом у речки перелесной

Есть хата у моста, в ней окно.

Во двор, за синей занавеской,

Условленным огнем освещено.

21

22

21***

Ты что приемлешь, крестник,

Земли кусок, с моей синицей,

Или берешь в наследство песню

Да боевую колесницу?

Будь добр, возьми с собой тоску мою

По Родине и по любимой.

Им нет цены, в труде или в бою,

Они предмет необходимый.

И в вещевую сумку мужество мое возьми,

На случай, чтобы в пути не скиснуть.

А то беда случается с людьми,

Бывает боль и скулы надо стиснуть.

Иди, не по следам моим иди,

Все в мире, помни, переменно,

Мои следы остались позади,

Во мгле, сгоревшие свечой мгновенно.

Взгляни назад? Дома и обелиски!

Страна построена, мир создан.

А счастье надо делать, даже в Минске,

А потому, иди вперед по звездам.


Какой урок, к чему примеры?

Жизнь начинается всегда сначала.

Не потеряй ты мой обломок Веры,

Как нож в заливе у причала.

22

23

22***

По отмели бродили пары,

В нездешнем забытьи немом,

Морские грезились туманы,

На гребнях волн кипел разлом.

Вздыхала музыка на горке.

В сквозных решетках бился свет.

И в воздухе парил в восторге

Изящный женский силуэт.

Весло с уключиной скрипело,

Храпел и флюгель ветровой.

Мир двигался в порыве смелом.

Садилась ночь на холм морской.

В кричащем очертании резком,

К твоим ногам вал набегал.

И силуэт в зеркальном блеске

В закате красном догорал.

Зачем отчаянно раздета,

Каленой кожею нежна,

Являешь дивный призрак света,

И тени бронзовые сна?

Еще волна – и свет погаснет.

Светило в брызгах изойдет.

О, ночь любви, как ты прекрасна.

Миг повторись, душа зовет.

23

24

23***

Рождаясь в мире настоящем,

Свое не выбираем прошлое.

И в новый мир упорно тащим

Наследие – и слабое и мощное.

Фундамент вымощен веками,

Трудом бойцов, рабов, сограждан.

И мы стоим на нем ногами,

Как откровение любви и жажды.

И мы, никто другой, искусством,

Используя, мнимое и сущное,

Творением, помыслом и чувством,

Определяем все грядущее.

И разрушая старое жилище,

Свои возводим атрибуты.

И только в старости на пепелище

Дрожим сердцами после смуты.

24***

О, роза милая, о, нежность,

Что о прекрасном знаешь ты?

В тебе безумства неизбежность

И крайность зрелой красоты.

Ты вся в неистовстве и силе,

Лучишься славой без теней,

Цветешь, однако, на могиле

И в цветнике любви моей.

Равно тебе сиять у входа,

У колыбели умирать.

Или на празднике свободы,

Красой побед торжествовать.

В покое тлеть, гореть в тревоге,

Или под арфу ждать конец –

Одно послушно на пороге

Символизировать венец...

24

25

25***

Счастлив ты тем, что народился,

Пришел в воздушный океан.

И дважды тем, что и прижился

Ты на земле счастливых стран.

А он, товарищ мой военный

Упал в атаке, почему не я?

Прикрыл он сердцем незабвенным

От пули вражеской меня.

На фронте всякое случалось,

Судьба в бою, как динамит...

А пуля мне предназначалась,

А я вот жив, а он – убит.

Убит. О, бешеные вьюги,

Кто ваш посеял черный Дым?

Мои растут счастливо внуки,

Его – убиты вместе с ним.

Стоять под небом будет вечно

Моя потомственная крепь.

Его разрушилась истечно

Вся династическая цепь.

Потомки, вы живете ныне,

В трехтысячном, а что с того?

Прошу заботьтесь о святыне,

Могиле друга моего.

25

26

26***

Смотрю загадочно ей в след:

Стройна, нарядна, горделива.

На вид – не больше – двадцать лет,

Как балерина, ой, красива.

Иду за нею быстрым шагом,

Хочу настигнуть по пути...

Мне кажется, мне двадцать с гаком,

И молодость – вся впереди.

Почуяв взгляд, туда-сюда

Косит она улыбкой милой.

Ах, жизни чертовы года,

Вы что наделали с любимой?

За что сгубили красоту?

Я над собой не дам смеяться.

Закрыл глаза и вижу ту,

Которой было лет семнадцать.

Ни швов, ни сабельных ударов,

Ни волн, ни ряби ветровой...

Из окон рваных, дым пожаров,

С винтовкой ты на мостовой...

Ах, молодость, ты нежный джин,

В пороховом дыму блистала,

Варшава, Прага и Берлин –

Ты эти книги прочитала

Прости, мой друг, мне больно видеть,

Что позади, что впереди.

Я не хотел тебя обидеть,

Ты вечно молода, прости...

26

27

27***

Наши люди воюют отчаянно,

Строят добротно, дружат надежно.

А песни поют любо и баянно,

Но спят чутко и немного тревожно.

Любимая, ты смеешься, а напрасно,

И в мирные дни, никогда не вредно,

Дверь держать на запоре классно,

И порох иметь сухим не привередно.

Мы помним добро, неизменим союзу,

В беде не оставим соседа и друга.

И все же, пугать нас не надо обузой,

У нас тетива не натянута лука.

Мы мирные люди, спокойствие любим.

И нет ничего ценнее доброго мира.

А то, чего у нас нет, заработаем, купим.

Спасибо, умом нас судьба наградила.

Нет тайны у нас, мы открыты сердечно,

Известны всем людям давно наши дивы,

Что помыслы наши чисты, человечны,

Как наши дела – все верны и правдивы.

Мы рады гостям, приходите к нам в гости,

При деле торговом и в праздничном плане,

Живем мы, как люди, отлично и просто,

Но в дом не входите наш с камнем в кармане.

27

28

28***

Мадам, мадам, умерь свое кокетство,

Решила ты порвать свой мир со мной,

Давай, смеясь, припомним наше детство,

И я расстанусь по-хорошему с тобой.


Ты возгордилась от того, друг мой,

Что я в любви к тебе себя и голову теряю.

Что сердце потеряло радость и покой.

И я твою – послушно волю исполняю.

Откуда знать, что я глухой, да и немой,

Где на подъеме я, а где в падении.

И может быть не зря пред женщиной святой

Судьба мужчину ставит на колени?

Я верую в любовь, как в золотые пятна,

Блестящие на солнце в грязной чаще.

Любая вера не бывает, друг, бесплатной,

А веришь, коль, – плати по полной чаше.

А что мужчина? Правой – крестится,

А левой вилы держит за спиной.

Он с виду тих, простак, невестится,

А про себя он на уме, хитрец большой.

Не я с тобой играю с риском в прятки.

Не обвиню, что ты выдавливаешь бляшки.

Считай, мои сверкают в беге пятки

Я в поддавки играю, словно в шашки.

28

29

29***

Да будет бой, и нет во мне сомнения,

Не пролететь крылатой птице.

Земля моя, родные мне каменья,

Лечь кто-то должен на границе.

Мы бой ведем, вот, скоро третьи сутки,

Войной истерзана дорога.

Патронов нет, махорки – на закрутку.

Москва давай, нужна подмога.

Враги накатом прут в цепях болотных.

У нас разрушены окопы.

Похоже что, навал на взвод пехотный,

Всей наглой варварской Европы.

И это первый бой, моей пехоты,

Последний, видимо, по знаку.

Вот только бы отбить врагов налеты.

И мы рванем в победную атаку.

Я погибать в бою совсем не мыслю,

Мой мозг не занимает эта тема в темени.

Не дописал тебе, прости, я письма.

Все время бой, здесь умереть нет времени.

Земля вздымается над снежным полем.

В моем прицеле вражья панорама.

Я не последний день живу на поле боя.

И я хочу тебя увидеть после драмы.

29

30

30***

Не уходи, любовь моя, надолго.

Я ждать устану, позабуду.

И в месте праздничном на полке

Покроет пыль твою посуду.

А ты, любовь, мне не чужая,

Из одного мы оба теста.

И, если вдруг, придет другая,

Не заменить твое ей место.

Твоей судьбой я обрученный,

С тобой я из одних пеленок.

Я буду плакать обреченно,

Как брошенный в саду ребенок.

И если вдруг меня случайно

Найдет отчаянная дева.

Но ты останешься, как тайна,

В тоске ревнивого напева.

Иметь свою хочу я женщину,

И если раб ее я ныне,

То пусть она, как мне завещано,

Мне станет вечною рабыней.

Не уходи, любовь моя, надолго.

Я ждать устану, позабуду.

И в месте праздничном на полке

Покроет пыль твою посуду.


30

31

31***

Надо вгрызаться, друг мой, требую,

Надо въедаться, друг мой, клянусь,

В книгу умную, в землю хлебную,

В дело великое, в славу и жизнь.

Так ведь ничто не бывает просто,

В руки само не дается за – так.

Дело наше великое требует роста,

Дней трудовых и горячих атак.

Надо платить крепко мозолями,

Нежностью белой за соль и за сон,

Криками сердца, синими зорями,

Пламенем – за колокольный звон.

Каждый шаг – остается с нами.

Каждый образ нас манит вперед.

Трудно работать, дорого – знаю,

Плата потом, не сразу расчет.

Если героев нет в нашей вере,

Надо придумать, как бога найти,

Чтобы равняться на верного в деле,

Словно в атаке – на первого, кто впереди.

Следом за нами идут поколенья

Просинью леса, цветеньем степей.

Мы – промежуток, мы – продолженье

Вечной свободы и вечных цепей.

31

32

32***

Друзья, оставьте спор ваш давний,

Все дело в том, могу сказать,

Кто что из брошенного камня

Умом способен извлекать.

Строитель мудр, с большой охотой,

Под угол камень подкатил.

И за хорошую работу

Себя усердно похвалил.

Поэт, должник всегда перед нами,

Он написал о нем в стихах,

Что сердце любящих не камень,

А камень в сомкнутых устах.

А зодчий в камне жизнь увидел,

Зубилом изодрал ладонь.

Но гордо высек Афродиту,

Вдохнув в нее любви огонь.

Бульдозерист, смышленый парень,

Любитель – глади, рытвин – враг,

С дороги круглый черный камень

Столкнул старательно в овраг.

Мир – люди, в очаге вам пламя!

Вы все – по-своему правы.

Пусть будет – философским камень.

Философами – будьте же и вы.

32

33

33***

Из вражьего плена глухими ночами

Два русских солдата бежали домой.

Их Родина где-то была за лесами,

Где солнце всходило над горной грядой.

Однажды в лесу на привале под кручей

Один не поднялся, совсем отощал.

– Ты знаешь, – сказал он. – Я крайне измучен,

Идти не могу, умираю... прощай...

Лежал на ветвях он и видел сквозь слезы

Не поле чужое во вражьем краю,

А ниву ржаную, речные покосы,

И взвод свой под Минском, в жестоком бою.

Над речкой Мологою есть городишко,

Там горки песчаной Россия видна.

Там ждет его Венька, в веснушках мальчишка

Красавица ждет, Катерина – жена.

– Послушай товарищ, прошу я немного,

Врагу отомсти, поклонись всей Руси.

А тело мое – схорони у дороги,

Но сердце – в родную страну отнеси.

Заплакало небо Отчизны слезами,

И с молнией грянул оркестр громовой...

Засыпал товарищ солдата камнями

И горсточку взял он землицы с собой.

Чтоб клятву исполнить прошел он полсвета.

Под небо чужое вернулся назад.

И Знамя свое боевое Победы

Склонил над священной могилой солдат.

33

34

34***

Беда – не одна, а две.

Осталась девчонка сирота.

Отец в огне убит на войне.

А Мать умерла от страшной болезни.

Известная песня

Была – не была. Жила – нежила.

Бедная Мать превратилась в звезды.

Бедная девочка – вот уже взрослая.

Она не улыбается. Она не смеется.

Она не умеет, ей плохо живется.

А у нее девочка – дочь Белочка.

Мать сомневается, так ненадежен мир.

Она боится войны,

Разнузданных сил –

Малой величины.

А вот и вторая Мать заболела.

И почему-то стала белая-белая.

А что с ней? Кричи, не кричи,

Не знают даже сами врачи.

Девочка плачет, рыдает в муках.

Вот – незадача, тянет к нам руки.

Молит и просит упрямо:

– Дяденьки, тетеньки, спасите Маму.

Я отдам вам свои игрушки.

А дяди безоружные,

У них танки и пушки,

Но они Маме – не нужные.

Может случиться, может статься,

Что и эта Мать никогда не будет смеяться.

34

35

35***

Вот навязалась на ум, как хомут, крамола.

Я признаюсь в прелюбодейской вольнице.

Казните или отступитесь у синего моря,

Я хочу купить себе любимую невольницу.

Девушка должна быть моя, как вещь зримая,

Как предмет домашнего и личного обихода,

Без желания быть в собственности, возимая,

Как на стене изящная картинная природа.

Как золотые часики с золотой цепочкой,

Как кошелек, протмане из старинной замши.

Как самовар, сияющий в зеркале строчной.

Как дом с балконом крепостного замка.

И как автомобиль роскошнейшей марки.

Как всякая необходимость и неповторимость.

Я буду ее лелеять, дарить ей подарки.

Она для меня будет первая значимость.

Ты не смеешь быть сердитой и гневной.

Ты будешь моей любимой невольницей.

Я с тобой, что хочу, то и сделаю каждодневно,

Как левой, так правой рукой в застольнице.

+

Ты моя, как рот мой, как глаза и как уши.

Как забава моя, как ласка и нежность.

Я хочу купить тебя на рынке у баклуши,

У нищего, у работорговца потешно.

Как куклу в замызганном, грязном сарафане.

Одно условие, ты – непорочность стенки.

Не бывшая в употреблении, без обмана.

Я заплачу за тебя любые платные деньги

А если денег не хватит, мне будет больно.

Я заложу себя, продамся в невольники чести.

Ты невольница, потому что я твой невольник.

Это – песня моя слез. Это – любви моя песня.

35

36

36***

Ты черные брови углем не сурьмила.

Не сусальнила золотом розовые щеки.

На радость мою, на горе мое, милая,

Я кружился орлом над тобой кареокой.

Я глаза твои выпил, свечкой горящие.

И в сети попался жаждущей птицей.

Я в захлеб целовал твои губы дрожащие,

И пахли они – молоком кобылицы.

Мы слушали, как на Невской Лавре

Наш колокол плакал в умильной молитве.

А сердце мое, очумев, било в литавры,

И пело гимны в торжественном ритме.

Твои каблуки рассыпались на Невском

До Исаковского и до Медного в дамки,

И в Зимнем в пятак оставили всплески,

И в Петропавловке, и у Михайловского замка.

Не разводились мосты наши в Невских затонах,

Как дредноуты пришельцев на космодромах.

Мы плавали через Неву на саперных понтонах

А на Выборгской выходили в портовых хоромах.

У Аничкина моста расписали мы пульку в Загсе.

И по ночам с моста коней уводили рисково.

И это было самое счастливое время плаксы.

Я слышу, как бренчат удила и цокают подковы.

36

37

37***

Я понимаю, не зря мое сердце тревожно,

Никто, никогда не любит белых ворон,

Наверно, на нейтралке жить невозможно,

Стреляют в окопах с обеих сторон.

Да что там Белые? И что там Красные?

Да будь ты хоть, – синим или зеленым?

Люди любят гвозди из стали классные,

Как с похмелья – огурцы соленые.

Но люди любят с чужого плеча жупейки.

А свои-то известно – облупленные черти.

Не жалко для пришельца портков и копейки,

А вот родного – ненавидят до горькой смерти.

А тут еще ты – нейтрал, да еще бородатый,

Как старший священник с крестовым забралом.

А почему он, а не я, у горшка с ухватом,

Я тоже могу быть с ополовней черпалом.

И пусть говорят, тяжела шапка Мономаха.

А что он делает? Повелевает пустыми руками?

Но был бы он парень свой, как рубаха,

А править есть кому и без него мозгами.

А вот у меня своя позиция, сердцу ближе,

Я царем быть не хочу, но в уме замещаю.

Я на нейтралке, я тех и других ненавижу.

И я стреляю в обе стороны из своей пищали.

37

38

38***

Маляр – забор радужно краской красит.

Живописец – пишет зрелищные картины.

Скульптор – ваяет мифичных балясин.

А гончар – обжигает горшки из глины.

Ну, кто скажет, что работы никчемны?

Всякая труд достоин почетного караула?

Что человек сознает, как мыслит землю,

Это и есть наша – человеческая культура.

И вот дошло до того, что все мы при деле,

Как дворник, конструктор, по мере силенок.

И все мы хотим есть, кружиться в метели,

Но никто не хочет пасти дойных буренок.

А что взять, грязное ковыряние в навозе?

И главное – бесплатная работа на дядю.

Грыжу себе наживешь в любом колхозе,

А на частной фирме – гроб из семи пядей.

Что-то не так устроен мир наш греховодный?

То ли живу в пещере, то ли в волчьем логове.

До смерти ненавижу принцип всенародный:

«Каждому, мол, – свое, а Богу, мол, – богово».

Кто-то вселил в наши бедные души ревностно

Игрище в монету: «веришь, – не веришь?»

Мы стали похожи чем-то на римлян древних,

Жадно ждем мы и жаждуем: – хлеба и зрелищ.

38

39

39***

Я один из многих подвержен умной гордыне.

Не умереть никогда этой страшной болезни.

Что захочу, то я должен сделать в глине,

Иначе могу провалиться в небесную бездну.

Я должен сейчас, живьем само реализоваться,

Чтобы это мне не стоило, иначе – стрессы.

Меня тяжесть кандалов не пугает, признаться.

Я весь в мечтах, меня радуют тяжкие прессы.

Я не знаю, что такое ума безделье и скука.

Пока создаю, созидаю, до тех пор я счастлив.

Я боюсь разрушить свой дух сердечной мукой

Никчемности, как пасть от пули в одночасье.

Это мой иммунитет, часовой и хранитель,

Как египетская пирамида, как мавзолей.

Я реализован, я – землянин, я – вечный житель,

Как феникс не горю, хоть пламенем облей.

Все в духе кроется, смятение и терпение.

Мечтатель и романтик, и прозрение слуха

Я храм построил, написал стихотворение,

В него вложил свои я раны и болезни духа.

Но счастье скоротечно, как питие в жару воды,

И как еда блаженна лишь во время аппетита.

Пусть для меня легки и тяжелы мои труды,

Но я люблю и ненавижу – данника пиита.

39

40

40***

Не надо, хватит сердце песен,

Любимые любви не ценят,

Как только именем загрезишь,

Они тот час тебе изменят.

О, истина, волшебный херувим.

Пусть каждый слабый не забудет,

Не любишь ты, – и ты любим.

А любишь ты, – тебя не любят.

Мне жаль, что истина одна,

И недотрогу часто строит.

Навалом красного вина –

Оно тогда ничто не стоит.

Но все в любви не однозначно,

Как много в жизни перемен.

Коль нет любви – все мрачно,

А горче и больнее от измен.

Но может быть и все иным,

В одном звучанье слова – люди.

Ты любишь их, – и ты любим.

Не любишь ты, – тебя не любят.

Остановись, побудь самим собой,

Не проклинай любви мгновение.

Святая истина всегда с тобой.

Любовь не мука – наваждение.

40

41

41***

Мне без хорошей песни трудно,

А громко петь мешаю снам.

В землянках было жить уютно,

Теперь в квартирах тесно нам.

Мне говорят: – потише, громко,

Свет – обелискам, мир – крестам.

А я зову своих потомков

Пройти по огненным местам.

Чтоб боль и стон услышать снова

И крики: – мама, помоги!

Чтоб не забыть под синью крова

Невозвращенные долги.

Кому и кто платить обязан

Любовью, светом и добром,

Наследством милым, зорким взглядом,

А больше каторжным трудом.

Ты помоги мне, мать Россия,

Не откажи в простых вещах,

Я измельчать боюсь на синих

На обывательских харчах.

И если правых нет на свете,

То справедливость быть должна.

Я как солдат, за все в ответе,

И что нет так на мне вина...

41

42

42***

Кто нас осудит беспощадно

За всю приверженность страстей,

Что мы живем не так, как надо,

Высоким помыслом идей.

Что мы в одном большом потоке,

Сквозь дебри, соли и туман,

Как реки, молнии и строки

В Великий льемся океан.

Кто нам осудит, тот ничтожен,

У нас, что человек – звезда.

Любовь и жизнь – одно и тоже,

Мораль, как зеркало, чиста.

Мы презираем подлость сброда.

Алмазной правдой дорожим.

Живем полезно для народа

И жить иначе не хотим.

Кто нас осудит, тот бесчестен.

Напрасно рядится в наш быт.

Намек знакомый в сладкой песне

Мы распознает, что таит.

Зачем чужой нам рай блаженства.

Мы любим свой прекрасный дом.

Мы далеки от совершенства,

Но к идеалу светскому идем.

42

43

43***

Настанет скоро время ваше

Спокойных, трудных, жарких дней.

Вы будете тогда постарше,

Кто знает, может быть умней.

Одни смирятся с недостатком,

А кто-то станет подлецом.

Но большинство усвоит хватку

Стоять к врагу к лицу лицом.

Проросшие сквозь сердце корни

И линий правильных броски –

Любовь зажгут, раздуют горны,

И новые зазеленят ростки.

Пусть будет вам ничто не чуждо:

Ни боль, ни труд, и ни краса.

Я знаю, знайте вы, жизнь – чудо.

И мы творим все чудеса.

Вся жизнь – до муки постижение

И состязание больших умов,

И беспрерывное любви рождение,

И напряженная в огне любовь.

Не падайте, когда вам трудно.

А кто упал, тот поднимись.

И не стыдясь, презри абсурдность,

Ты в сердце к людям постучись.

43

44

44***

Каждое дело приличествует мужчине,

Но нельзя впадать в ничтожество чином,

Ползать на коленях по любой причине,

Если ты был царем или господином.

Смерть настигнет каждого из нас непременно.

И умереть благородным лучше, чем падшим,

Чем подвергнуться унижению, и смиренно

Оставаться живым и стать трупом младшим.

Я это пишу со слов мудрецов или гениев,

Которые давали другим вечные советы.

Я не был царем и не уверен в этом мнении,

Стоит ли сдаваться на милость гнусного света.

Я только желал бы исполнить свято присягу,

Стоять на своем посту, подобно глыбе.

Я понимаю, что легко погибнуть в атаке,

Труднее остаться живым на судебной дыбе.

Надо видеть, что впереди тебя и что позади,

Тогда не окажешься в воду погруженным.

Не беги, встретив врага в подлой засаде,

И не верь, пришедшему к тебе с оружием.

Я не герой, но встречал знатных героев

И видел примеры на служебной сцене.

И знаю, что правда, сказанная, дорого стоит,

Но поступок еще дороже, он – бесценен.

44

45

45***

Известно, что на небе голубом, но грязном,

Среди скопления звезд довольно зримых.

Конопус, противостоит соседним звездам,

Не вращается почему-то вместе с ними.

Еще древние люди отлично знали эту загадку,

И понимали, что тайна – это наше не знание.

И что Величины устройства всего порядка,

Великого образования, и есть суть мироздания.

А мир и жизнь не укладываются в наши рамки

Здравого смысла, нашего понимания вещей.

При кажущемся постоянстве крепости, замка,

Все – временное, ускользает от внимания людей.

Звезды на небе висят на магнитных веревках,

Как лампочки у потолка на проводах.

А кто их, зачем их повесил так дивно и ловко? –

И это, дурацкий вопрос у меня на уме и губах.


Млечный путь на небе – это чертово колесо

Вместе с нами вращается в гигантском Миге,

Такова суть энергии и вещей, зримых весов,

И это точка отсчета, в ненаписанной еще книге.

Я не успел осознать каплю воды, а уже умер,

Но и то заметил разность скоростей у природы.

Что не записать на память письменный номер,

На земле – мгновение, а на небе – годы.

45

46

46***

Выдумки это, версии да басни разные.

Вся история наша из сказок и мифов.

Из былей и небылиц, досужих и праздных

Про камни, яблоки, героев и дивов.

Но яблоко упало на голову самого Ньютона,

А череп его не пострадал от падения.

Не было крови, не слышно было стона.

И он не лишился Всемирного тяготения.

Но вот парадокс: Ньютон – умер от камня,

Как Роттердамский, Микеланджело и Кромвель.

Камни выросли внутри срамно для травмы.

Они расстреляли гениев заживо без крови.


Камни стреляли без промаха в пах ядрами,

Свирепой и беспощадной до ужаса болью.

И стал камень знаменитым, как яблоко,

Смертельно тяжелой, но не лестной любовью.

Каменная болезнь – привилегия одаренных.

А ели бы Адамовы яблоки – жили бы долго.

А люди гибнут от яблочных пуль отдаленно,

Не то, что гении, гибнут за так и без толку.

Вино виноградное – выпито, сожжены чурки.

И песни все перепеты о товарище и о друге.

Пусть на камнях точат скальпели мои хирурги,

А уж мы пострадаем да поплачемся на досуге.

46

47

47***

Я сам пишу серьезно и не всегда сразу

Осознаю важность вопроса или темы.

Но хочу высветлить блеск алмаза,

Переливы его на солнце и его тени


Какая бы не была наука правдоподобна

И совершенна, как математика на диво,

Философия Гегеля для чтения удобная,

Учение Маркса необходимо и правдиво,

Правильно иудейское учение до хруста,

Христианское богословие до поклонения,

Но все это, не более того, как искусство,

Как мировая литература для чтения.

А взять конституцию, уголовный кодекс,

Как уставы и наставления – книги века.

Все это, не более того, как служебная мода,

Как светские рамки для дикого человека.

Мифы и выдумки, условности и системы,

Гении и полководцы, ученые и поэты,

Я их не отрицаю, они необходимое семя,

Как аш два о, как атомный вес планеты.

Уж сколько вылетело из бутылок пробок?

И сколько кораблей наскочило на рифы.

От ада до рая – путь нашей жизни не легок,

Но каждому надо пройти сквозь мифы.

47

48

48***

Я люблю цветы, а кто их не любит?

Цветы – поклонение, любви забава.

В них скрыто коварство жалкого туба.

Вечная Любовь и Смертельная Отрава.

Музыкой звучит слово Белладонна.

Белая Донна – прекрасная дама.

Фиолетовые цветы – небесного тона,

Но у черных ягод – змеиная гамма.

Об этом знали еще до нас, в древней Риме.

Из семейства лютиков ее боевые патроны.

А из листьев красавки делают атропины.

Так названы в честь богини смерти Атропы.

Греческий мыслитель Сократ – известно,

Был отравлен ядом цветов Болиголова.

Ягоды и яды, как созвучны слова в песне,

Но от них неустанно болит моя голова.

Когда я дарю женщине цветы в букете,

Сомнение грызет, что это за подарок?

Любовь и смерть вместе в их привете?

Я чувствую себя, как я благороден и жалок.

Но это мое, козьего пастуха ощущение.

Я по обе стороны стекол на грядке.

Дарите женщинам цветы женьшеня.

И вы не прогадаете, это жизни загадка.

48

49

49***

Я не могу представить, как жить без хлеба,

Как жить без любви на вольной воле,

Если бы не было звезд на голубом небе

Если бы не было цветов на зеленом поле.

Глядя на бездонное небо, и на песчаную землю,

Я умер бы, наверно, с тоски и с горя,

И если бы не знал, что солнце древнее

Встает на Востоке и всплывает из моря.

Караваны верблюдов в золотой пустыне,

В бескрайном море, корабли одинокие

Сбились бы с пути, как мухи в паутине,

А что было бы со мной без девы синеокой?

И счастье переполняет мой разум и тело,

Когда я ночью считаю с девушкой звезды,

Когда в виноградной аллее, дерзко и смело,

Срезаю с поднебесья и дарю ей грозди.

Пусть отшельники живут в скитах пещерных

Без дверей и без окон, без труб подзорных.

А я хочу плавать на скифе в туманах вечерних

Вдвоем на гладких и сонных водах озерных.

И все-таки, я мир принимаю всецело здраво

Со сказками, иллюзиями, мифами и баснями,

Со слезами, с песнями, падением и славой.

И горжусь, что козлиный пастух с балясиной.

49

50

50***

Мне очень жаль, что резеда убивает розу,

Когда стоят подружки в вазе рядом.

Резеда увядает и превращается в прозу.

И роняет смертельные капки с ядом.

Жалкая тварь не хочет умирать одиноко.

И скоро роза гибнет от ядовитого меча.

Кто наградил ее враждебным роком?

Искусством жизни или правом палача?

Но все в природе может быть иначе.

Цветы бессмысленны без превосходства.

Как не понять? – нет у цветов задачи

Но есть и совместимость благородства.

Не все цветы своих соседей ядом губят

Живут в согласии, в любви прелестно.

Зачем-то роза с лилией друг друга любят?

И продлевают жизнь свою совместно.

Вопросов здравых много задают мне дети.

И мне не все понятно, что природе нужно?

Зачем природой предусмотрено на свете

Разумность и безумство: вражда и дружба?

Конечно, с точки зрения разума – научно

Все можно объяснить разумно здраво.

А потому я мучаюсь, мне жить не скучно,

Ищу необъясненное природой право?

50

51

51***

Разумно на свете только то, что истинно,

А то, что истинно, только то и разумно.

А остальное все нереально – мистика,

А стало быть, и совершенно не умно.

Но природа не имеет здравого смысла,

По своей глупости – ей – это не нужно.

И только человек, придумав, буквы и числа

Пытается объяснить, что-то натужно.

Понятно, что жизнь – это природный дар.

И мне нравится притча про древних людей.

Будто бы в истории, ливийский царь Дарий

Имел пятьдесят прекрасных дочерей.

Он выдал однажды замуж своих дочерей.

И приказал им в брачную ночь на поле

Уничтожить кинжалами своих мужей.

И сорок девять из них выполнили его волю.

За что Богами, в назидание нам, для вида,

Они были обречены на вечную одиночку,

В безмолвном подземном царстве Аида

Наливать воду в бездонную бочку.

Может это реально, без лишнего вопроса,

Разумно и истинно, но это также и наказание,

Как камни вечно носить на вершину утеса

И сбрасывать их к подножью в назидание.

51

52

52***

Я в каждом стихотворении, что-то недосказываю,

Нет чего-то главного, что разумом еще неуловимо.

Меня удерживает, от шага вперед какая-то проказа

Из страха, от боли, что мной пока необъяснимо.

Правда и ложь – это одно и тоже, как все ложно,

Зависит, что видишь? и что хочешь видеть?

Правду говорить нельзя и тогда лгут безбожно,

Правдой можно оскорбить, унизить и обидеть.

Ложь – спасательный круг, если говорить в глаза.

Правда, – это камень на шее, но не всегда крыша.

Все зависит, как выкрутиться, себя показать.

Смотря, как говоришь, и что хотят слышать.

А может ложь – это не ложь, а выдумка разума

В свой воображаемый, сложный мир, в – завтра,

У каждого в свой, вроде бы общий, но в разный,

Я так вижу, так понимаю, и ложь – это моя правда.

Я всегда хочу выглядеть в глазах людей хорошим.

И рисую прекрасными образами свои поступки.

Правда, – это тень человека, воображаемая пороша.

Правда и ложь – целое, как на лестнице приступки.

Без правды и лжи – человеку не выжить в споре.

Люди одурачивают друг друга мнимой мистикой

На выборах, на базаре, в любви, в разговоре

И тешат себя надеждой и непорочной истиной.

52

53

53***

Все хотят быть умными, но ум – удача.

И для этого нужна ума целая палата.

Но где найти ее – вот главная задача.

На базаре можно купить только балладу.

Эллинский царь Авгий запустил конюшни.

Он не чистил конюшни многие годы.

Их нужно было бросить или разрушить.

Не было у людей ума и сил у природы.

Не находилось людей умных и смелых,

И всесильных на грешной земле имяреков.

Но великий Геркулес взялся за дело,

Он сам сын, верховного Бога греков.

Не нужно гадать, что он взял в руки лопату,

Или своих рабов вооружил вилами.

Или нанял рабочих за хорошую плату.

Или манипулировал небесными силами.

Он сел на камень на берегу бурного потока.

И легко постучал по своему лбу стеком.

И подумал, вместо самого Бога и Пророка,

Что разум сильнее мышц человека.

И он направил, через конюшни рыбу,

Поток двух бурных рек – разум мира.

И потому мы зовем его Геркулес – глыба,

Не мыслимо сильная – мыслимая сила.

53

54

54***

Все наши утверждения противоречивы сразу же.

Сказанное не предмет истины наконечника,

А только одностороннее суждение разума

Через кожного, глазного и ушного посредника.

А разум настолько гибок, витиеват и многозначен, Что подобен бесконечности россыпей звездных.

А слова наши, не более – шары воздушной удачи

Как на стекле следы картинок и узоров морозных.

Тайная мысль и тайные желания, и побуждения

Тончайше завязаны в тайный сокровенный узел.

И что впереди меня идет – тело мое или убеждения?

Все мои пять изысканных чувств – единая муза.

Я не знаю сам про себя – ни единой клетки.

Во мне только вопят позывы желанной утробы.

Каждый орган отдельно, как забытые предки,

И все вместе жаждут пищи до самого гроба.

Еще уверенно знали и говорили древние мужики,

Испытывая на себе мою и свою горечь и муку,

Что здесь, на этой земле, мы оба с тобой чужаки, А значит, кровно – родственники друг другу.

И все-таки есть на земле совершенство жизни,

И доказывать не надо, это все, что есть зримо.

Это – я, умный, добрый, смешной, капризный.

И, конечно, недотепа, но первого звука – прима.

54

55

55***

Я выжат, как тряпка, из прошлого мира,

Вода высохла, и раненое око зажило.

Но мысль, как грязь, осталась от жира

Разбрызганная, расплесканная заживо.

Следы засохли, намертво окаменели,

Огонь и дым за спиной со звездной дыркой.

Не повернуть головы, не видно Венеры,

Но прошлое чувствую голым затылком.

Пусть многое выбелено, вымыто туманом,

Но могу дорисовать частично утрату.

Как могло и должно – покрашено обманом,

Как древняя в песке цивилизация Урарту.

Описан землей бесследный эллипс годом.

Но не ведом солнечный круг движения.

Так и я, вращаюсь, заколдованный кодом,

Моего временного в пути сожжения.

Все время иду и бегу из прошлого босым

По горячим пескам, как верблюд горбатый.

И все догоняю и не догнать, как грозы,

Наседающие конницей, как хан Батый.

И мыслю в настоящем, но все прошлым,

Что исчезло давно в неживое историй.

То ли временем, то ли травой я заросший,

Но в котором, все-таки я – который.

55

56

56***

Рим стоял на четырех холмистых глыбах,

Давным давно, еще до нашей эры.

И это столпы из человеческих тел, либо

Из инстинкта защиты себя и веры.

Сила – Сенат, единство, насилие и вериги

И всего две категории людей зримых.

Граждане Рима – господа и владыки,

А все остальные вокруг – рабы Рима.

Все было поделено, как на стрельбище,

Кто – стрелок, кто – мишень на пороге.

Одним – только жизнь, хлеб и зрелище,

Другим – только смерть, голод и батоги.

Величие Рима в Консулах и в Сенате.

Оружие у консулов в четырех легионах.

Власть завязана, как муза в Сонате,

В установленных правилах и законах.

Но бессменная власть приходит в упадок,

Изживается и изнашивается, как подметки.

На дармовщину и жадность наш ум падок.

Душа до разврата охоча, как до селедки.

И гибнут Империи под ударом средним,

Или под натиском ложным и верным.

И первый царь – становится последним,

А последний раб – становится первым.

56

57

57***

Он оценивал обстановку кругом зримо.

И принимал решение правильно и умно.

Он нападал на врага, когда необходимо,

И воздерживался, когда это благоразумно.

Из прежних боев, столкновений делал вывод.

И видел, что впереди, и что делается сзади.

Прежде, чем войти в дом, находил выход,

Чтобы не попадать в западню или в засаду.

Он намечал себе жертвы: слабые и трусливые.

И ударом меча рассекал надвое им череп.

Видя это, храбрые, становились боязливыми.

Тогда он сражал их и уничтожал их челядь.

Что сильная – доблесть? Что умная – сила?

Он разум не терял, не приходил в смятение.

Его тайная злоба – любую ненависть гасила.

Победа – не в обороне, а – в наступлении.

Но не вечен и он – победы любимый наперсник.

Нашелся и воин – хитрый, смелый, отважный.

Превыше него, достойный ему в бою соперник,

И он, синими стрелами, поразил его дважды.

Сто раз выиграть в битве можно сражение,

С какой-то неведомой сильной и умной подачи,

Но однажды везучим – изменит их везенье.

И удачливых тоже когда-то – покинет удача.

57

58

58***

Я люблю в лесу по воздуху летящих белок,

Вытянутых рыжей стрелой – ловкой и скорой.

Но не люблю штампов словесных тарелок,

И истрепанных слов – до лысины голой.

В каждом слове сотня понятий и оттенков

К нужной мысли, к слову и к цепной фразе.

Одни слова – стонут на дыбе в застенке,

Другие – парят орлами и блистают в алмазе.

Качают меня в люльке нелепости мозговые,

Но радуют музой многоголосые партитуры.

Избитыми словами вымощены мостовые,

А штампованные фразы уложены в бордюры.

И мысли изнашиваются, как старые ботинки,

И мы за шнурки выбрасываем их брезгливо.

А как радуемся весной – зеленой былинке,

И цветка, почке краской, треснувшей крикливо.

Не знаю, что мысли рождают слова на бумаге?

Или слова будоражат в разуме мысли?

Но как они крутятся, извиваются, бедолаги,

Волчком и змеей, а появятся, только свисни.

И если я в смысле многообразно не понят,

И не прочтен, между кричащих строчек,

Это ваша вина, надо об этом помнить,

И это ваша проблема, только ваших почек.

58

59

59***

И надо было додуматься – устроить ралли,

Для чего живого медведя вывернули наизнанку.

И он все житье кругом пожирает себя ради,

А кучка господ внутри сидит, как в танке.

И все это действо идет на арене цирка,

У всех на виду, как шутка, без шума и блеску.

А ротозеи – молчат, они – черная дырка,

Но шуты-благодетели, играют Гамлета пьеску.

– Быть или не быть!? – Нет такого вопроса.

– Пантерей – сказал Геракл.– Все течет, как грация.

За ширмой два небритых «под мухой» матроса,

Сменяют, крадучи, красную на белую декорацию.

И что теперь? Да ничего! Програяла ворона.

Юмористы складывают в поленницы небылицы.

А жена, самого мудрого императора Нерона,

Помпея, принимает ванны из молока ослицы.

Вся жизнь – игра, а судьбами ведает драма.

Зевак-то переодели «из кулька в рогожку».

А на арене мурлычет Регина – прекрасная дама,

Как маг, сменяя в мешке кота на кошку.

Известно, что лиса и ворона сделали с сыром,

И что приходит – даром, то проходит – прахом,

И что зеваки – не управляют грешным миром,

И что сутана – не делает пришельца монахом.

59

60

60***

Зачем ты к нам пришел без спроса,

Как погорелец дикий без лаптей,

Косу кому оставил у прокоса,

Зачем забыл дворовых мытарей?

Ты бросил нас в пучину ада.

И оказался сам в сплошном аду,

Где смерть любви – врагам награда,

А где любовь, там смерть в саду.

Природа любит продолжение,

И наплевать ей на твою любовь.

Телесный быт – есть наслаждение,

Но ты не знал красивых снов.

Не трогай шапку Мономаха.

Ты сам себе шута колпак напяль.

Для Пугачева – честь и плаха,

А для тебя – веревки даже жаль.

Но все случилось, нет возврата.

Ты звезды возмутил, беглец.

Ты был царем Великого Царьграда.

Но пастухом ты стал, подлец.


Абрек покрыл себя немым позором.

И стал убийцею для всех наймит.

Иди в Ростов, будь комбайнером,

А коль ты ростом мал, в рабы наймись.

60

61

61***

Я принял бы картину страшной нови,

Когда бы за ноги она меня ловила.

Но мне она не заменила красной крови,

Напротив, кровь мою зеленкой отравила.

А я люблю и жажду в жизни перемены,

Скачки, броски, постройки, но не путчи.

И коль я создал, сотворил, решил примеры,

То жизнь моя должна теперь стать лучше.

Какой дурак еще найдется в свете,

Чтоб жизнь свою ухудшить переменой?

Не рыба я, чтобы ловиться в сети

Предательством себя или изменой.

Но почему-то жить и мне охота сладко,

Как всякому земному человечку.

Я не играю в решку, и в очко, и в прятки,

И не брожу вслепую через речку.

Кормить меня подачками не надо браво,

И милостыню подавать не надо нараспашку.

Создайте мне законами условия и право –

Я постираю сам себе свою рубашку.

Я не решаю никаких земных вопросов.

И даже мне смешно давать Советы.

Лишь у Богов на небесах прогнозы

И лишь у Ангелов в перстах ответы.

61

62

62***

Ищу героя я во тьме с железной маской

И в темной комнате со свечкою горящей.

А он летит стрелой над серой массой

Как чайка бьется над волной кипящей.

Но горе мне, он – неуч и безликий,

Не сотворен всевышним – вещим магом.

Он на коне с клинком, разящей пикой,

То он с червонцем синим, с красным флагом.

Мне жаль, как повелось у диких вепрей,

И повторялось в пьесах многократно,

Он, если вышел из таежных дебрей,

Не возвращался он к себе, в леса обратно.

Но что могли явить его нам плечи?

То отпрысков царей на гиблом троне,

То самозванцев многих толков и наречий,

То палача мужицкого в попоне.

Все крайности дает голодная причина

Мир осчастливить вдруг, без проволочек,

То выдается нам – пещерная община,

То беспредел – разбойных одиночек.

А середины нет, середняка, как класса

С явлением Мессии – вечным чудом.

И нет пока героя – серой массы

С крестом и верой, с посохом и блюдом.

62

63

63***

Я понимаю разумом без горькой укоризны,

Как сердцем чувствую, пленящий тренинг,

Что нет в природе – поэтичней нашей жизни,

Важней поэзии – любви, и поэтичней денег.

Я счастлив, что кипят во мне позывы

К любви большой и страсть к монетам.

Душа созрела и готова на порывы

Идти за нею следом и лететь к планетам.

Я буду мучаться, страдать и плакать,

Молиться на нее в углу, не спать ночами.

Я ради этого пишу и бегаю в атаку,

И подпираю небосвод могучими плечами.

На вид смотреть, живу – размеренно и чинно.

Но на лице своем ношу артиста маску,

А в голове кипит вода не беспричинно,

Как на душе костры, выделывают пляску.

Вся жизнь моя под напряженьем страсти,

Трепещет легкой дрожью у обрыва.

И к счастью клапана стоят у гордой власти,

Предохраняют быт от громового взрыва.

И я прошу читателя, хихикнув смехом, –

Вот он каков! – стих нежно снивелировать,

Быть снисходительным к моим утехам,

И за признанье – не казнить, помиловать.

63

64

64***

Хочу поплакаться я в грязную перчатку,

Мне есть на что посетовать, на тары-бары.

Издатели-то – подлецы, печатают за взятку,

За прозу и стихи не платят гонорары.

А Минскийтиппроект лозой бы высечь,

Печатница- то – мерзкая, затеяла интригу,

За экземпляр по пять косых в пять тысяч

Взяла, еще по тысяче налог за книгу.

А в Министерстве-то самом по Информации,

В издательстве блаженнейших пижонов,

Прикинули по таксе, по тарифу и градации,

И вот, с меня спросили – сорок миллионов.

И я гараж с машиной прокатал за книги,

Всю пенсию свою и жинкину заначку.

И как козла меня последнего остригли

И облапошили издатели меня в накачку.

Принес я книжечки домой для пира.

И радовался, – пахнут краской и духами.

А у меня беспечная казенная квартира,

Где сжечь их, нечего топить стихами?

И я кричу – пойду искать по свету

Всем оскорбленным чувствам шаровары.

На что же жить несчастному поэту,

Когда дурдом берет с поэта гонорары?

64

65

65***

И чтобы я ни говорил, все говорю по глупости.

Нет вечного, все-все исчезнет с прахом.

Все в мире изменяется до тупости

До остроты уничтожения с крахом.

Какие ценности? Что миром движет?

Наивно думать – силы совершенства,

Гнуснейшая выгода, прожженных выжиг,

Попировать в раю, в гостях блаженства.

Народ? Да это масса – серенькая гуща –

Слепа, глупа, как решето дырява,

Что не способна защитить свое могущество,

Есть интересы жить, но нету – права.

Народ – не кто, а что? Всего – оружие,

Как меч в руке – героя и владыки.

Он, как сырье-материал, для дела нужен,

Как пирамида восседанья клики.

Не понимаем мы, от перемены мест при брани

Слагаемая сумма – ну-ка – неизменна.

Как говорится – селяви, мы все – бараны,

И сами создаем себя для сказочного тлена.

В глазах моих до темноты печально,

Но жизнь прекрасна, равных пред законом.

И теплится в душе моей надежда тайно,

Что я когда-то – тоже, буду фараоном.

65

66

66***

Не с кем иным, я сам с собою в битвах.

Мой ум рисует утопические схемы.

А что живет во мне, возможно тыква?

Или религиозный бес и демон?

Хотелось бы считать нули на счетах.

Какая выгода, таков и смысл поступка.

Любовь и та корыстна и грешит расчетом,

И умыслом, и чувствами – идет покупка.

Не без греха и я. Я путаюсь в законах.

И в правде есть не справедливость и пороки.

А праведники наши – только на иконах.

И то усопшие, к тому – покойники убоги.

Неужто есть на свете неизбежность?

Неотвратимость судеб – злого рока?

Не примирюсь, в душе моей враждебность

Кипит к чужим, да и к своим порокам.


Перенасыщенность вражды приводит к слому

Взаимоотношенья рычагов и шестеренок.

А алчность тут, как тут – запал соломы.

И в жадности рулить, – рождается ребенок.

Судить других порой легко и просто,

Что нам трудней дрова колоть на плахи.

А жизнь сложна – вся из поленьев спроса.

И движут нами силы – хлеб и страхи.

66

67

67***

Желаний – тьма, возможностей – с избытком,

Бикфордов шнур, дымя, горел в запале.

Но ложно я боялся растерять свои пожитки

В то время, как на пиру я был в угаре.

Ах! если б жизни ложность, величавость

Всю обратить в стихи и в смысл законов,

Не надо б было начинать любовь сначала

От западней мольбы до диких перегонов.

А впрочем, жизнь-то без дорог – воронья,

Не может царствовать минуту без обновки.

Но вот всегда ль движенье двухстороннее,

При том еще – в две стороны от остановки?

Противоречий – тьма, а предсказаний – море.

К тому еще душа моя – цыганская гадалка.

Коль радость в сердце – есть, то есть – и горе.

Была б спина – всегда с двумя концами палка.

А на песке следы моих лаптей окаменели.

Гляжу, – туда ли шел? Сомненье гложет.

Да, черт возьми, баркас мой сел на мели,

У крепости на приступе мою пехоту крошат.

Мудрец, что вовремя взял крепость штурмом.

Безумец тот, что пал у крепости в осаде.

Я слышу, плачет музыка моя – над урной,

Но полк пехотный мой – стоит пока в засаде.

67

68

68***

Когда штурмовики иссякнут в краске мака,

И в панике отступят по приказу неумело,

Крепостники, открыв ворота, бросятся в атаку,

Вот тут, запасный полк – пора – пущу я в дело.

А там посмотрим, чьи крепче будут нервы,

У полководцев или у моей пехоты?

Но все мои уже исчерпаны резервы,

Последние бросаю – маршевые роты.

А темники врагов несметны, прут басурманы.

О! Гвардия моя, – вперед! неси Знамена!

Собрать всех оркестрантов, бить в барабаны.

Еще одно усилие – мы победим Патрона.

Мы в крепость ворвались, в открытые ворота.

Прочь – жалость, все растаптывать ногами.

Руби, кроши, что рубится и крушится, пехота.

Кто милует, тот будет побежден врагами.

История примеров глупых знает много.

Мои не раз мирились с супостатом братья...

Мне женщина в полон, сдается одиноко,

И мне она , спасибо ей, бросается в объятья.

Но мира нет, и горечь на душе моей отпетой,

Грызет немая совесть, точит укоризна.

Виктория – в стихе победной песней спета,

А жизнь разрушена, как вся душа, моя Отчизна.

68

69


69***

Какая грусть в уме, печаль в душе, какая?

Когда себе я делаю блаженные уступки,

Когда я, к совести и разуму взывая,

Веду порой и сам судебные проступки.

Но нравственность души – моя святыня,

Волной не опрокинет в море судно,

Как женщина на троне, как богиня,

Одна всего на племя – не подсудна.

Кого бы мы ни хоронили на банкете:

Своих, родных, врага или собаку,

Мы – люди, на одной живем планете,

И смерть для нас – не торжество, однако.

Но и не надо врать себе, моя циганка,

Что жизнь и смерть в замке – единство пыли.

На то сообщество людей, как в банке,

Что существует вечно – или ... или...

Злой умысел достоин праздной казни,

Порой в мозгах таится в виде зверя.

Но унижает нас – любовь соблазна,

И счастье легкое, но горькое поверье.

Добра, желая людям, вылезу из кожи,

Залог – порядочность в делах и в голосе.

А потому не вынимаю меч из ножен,

Но он всегда со мной, висит на поясе.

69

70

70***

Настигла страну роковая и бурная гамма.

Под натиском бури жестокой дрогнули руссы.

А ветры ломали деревья и двигали камни,

Что вспять потекла вода во временном русле.

И только подумать, как гложет нас горькое горе.

Научены вроде кататься на гордом пегасе,

Но вновь застало врасплох нас бурное море,

Вдали берегов на утлом, дырявом баркасе.

И я не молился, не плакал, было так пресно.

Без пороха вроде лежала в патроннике пуля,

Нелепо я ждал, спектакль посмотреть интересно,

К какому прибьет нас острову, к берегу буря?

А кто-то божественно знал и уверенно твердо,

Что делать? – извечный вопрос на развороте,

И как невидимка, потайно из волчьей Порты,

Умело курки с прицелом держал на взводе.

И кто-то еще с наводкой дергал куклу за нитки.

И с пьяну в стакане с водой поднимал бурю.

И славные мужи грабанули Советские пожитки.

А ротозеям как всегда – сунули под нос дулю.

И ждали все зрители, разинув рты, напрасно

Приход из пустыни до библейской Мессии.

Известно, в истории, – манка падала классно

С небес только раз, по молитве еще Моисея.

70

71

71***

Я вновь за призраком гоняюсь зримо,

Как ошалелый чародей людского сброда.

Не хаю, не хвалю, в камнях развалит Рима,

Москва не рухнула от пере-переворота.

Подумаешь, не первый раз, скрещая пики,

Задрав на темечки стальные кивера,

Передрались, любя, московские владыки,

Им власть и дев – не разделить без топора.

За деньги, права, в золотых онучах шатия,

Не пожалеет живота, особенно чужого.

Но есть заслуга – этой вольной братии,

Что не втянула в свару мужика большого.

И если посмотреть на звезды без икоты,

Упала ль ночь, упал ли день на крыши,

Никто не видит на стенах живой пехоты,

И похоронный плачь и марш не слышит.

О чем рыдать? Еще в утробе дети рвани,

И кто там родится? – Ни радостно, ни жалко.

Мужик в лаптях, иль баба в сарафане –

Не предсказать пока мирской гадалке.

А там посмотрим, попеняем и поплачем,

Родился гений, иль опять мерзавец.

А все, что делается – к лучшему, и не иначе.

И хорошо бы сел на трон не самозванец.

71

72

72***

Когда часы на Спасской башне били,

И рвали темноту, и мерили мерила,

То может быть, не раз мгновенья были

Кто первый лапой схватит руль ветрила.

А порулить, в тот час, злодеев было много,

Не счесть племен кривых и волосатых,

Живая власть валялась на дороге,

Как брошенный под ноги арбуз полосатый.

И кто бы там не пыжился стать пыжиком,

И въехать в Кремль не на коне, а на колесах,

Но он, иногородец, белых танком выжал,

Мужик прыщавый, с перебитым носом.

И кажется, умышленно на пляжной мысине,

Порвав веревки на связной скакалке,

Наш бравый мужичок, с коронной лысиной,

В Крыму курортсвовал на нейтралке.

Ну, был «шпектакль», скажу, на славу, право,

Почти играли в настоящие игрушки,

Бояр за бороды таскали смерды браво

И, как в Бородино, палили танковые пушки.

Но баловни судьбы, шутя, играли в решку,

И правды не было, блуждали слухи.

А что народ? Безмолвствовал, как прежде,

Он ждал, авось, ему перепадет сивухи.

72

73

73***

Опять я за себя берусь, перемываю кости,

То праздную, грешу, то торжествую, каюсь.

Но не в чужом белье я роюсь просто,

В своей душе, в своих мозгах копаюсь.

Я мал, всего осколок может в муху,

И потому я слаб бодливыми рогами.

Тайн бытия мне не постигнуть духом,

И пыжиться мне ни к чему мозгами.

Я многое хочу, непостижимо даже много,

А силы нет раздвинуть окон рамки.

Хотя я понимаю, нет пути иного,

Как мозг свой распознать и въехать в дамки.

А он – велик, как и Вселенная на небе,

Из звезд и тайных связей – невидимок.

А сводится все к одному: дай зрелища и хлеба,

Побольше пожеланий и благих ужимок.

А для чего живут на белом свете люди,

Зачем мне знать? Спросите у Пророка.

Я знаю про себя, из опыта верблюда,

Что я живу для наслажденья и порока.

Слова кирпичные, я обжигаю в топке,

На колесе кручу забавные кувшины.

Живу один, как таракан, в коробке,

И счастлив тем, живу, коль без кручины.

73

74

74***

Коль не было б страны моей Советов,

Пустыня бы пустынилась кругом уныло,

То нечего тогда бы крушить, при этом,

И сокрушать, при этом, нечего бы было.

Но умники нашлись! Кто дал им право?

Разрушить пирамиду северного фараона?

Она плоха, и у нее – дурная слава,

И пусть она сама – исчадие притона.

Но это же – не ваше? Это только – наше!

Нет, ты – построй! Потом круши железом.

Но это же – не ваше? Это только – наше!

Нет, ты – создай! Потом круши обрезом.

Забыли нынче, что народ спросили,

И он сказал не разрушать Союз бесценный.

Но мародеры – применили силы

И захватили трон в Кремле священный.

И можно бы смириться, что за страсти?

Народ не слушали, не все бы горевали,

Путь поменяли б масть одну на масти,

Но мародеры пыль и ту разворовали.

Не знали люди – мы, позорнее обмана,

Нас Тамерлана тень не бросила в пучину.

На что татары, в прошлом – басурманы,

И те с нас брали только десятину.

74

75

75***

Когда нет темы на уме, то нервы на пределе,

А голова пуста, как и сквозная бочка.

Мне не найти умышленного дела,

Машинка не строчит, не точит строчку.

Нет у природы разума, и здравой мысли,

Поняв, что задавать вопрос: зачем – мы?

Под грузом яблок веточки отвисли,

На Ньютона не надо вешать леммы.

Поэт не прав, есть в обществе законы,

Даны они, как схематические кроки.

Нельзя ничем разрушить божьи троны,

Как невозможно поразить пороки.

Само собой играет ведьма злую пьесу,

Застольную нелепицу поет кум на балу.

Поп службу служит, ксендз отправляет мессу,

А пономарь бьет языком по кумпалу.

И вот, я наступаю с песнею на грабли,

На лбу цветут радужно синяки и шишки,

А слезы сыплются из глаз, как сабли,

А глупости моей – не дна бы не покрышки.

Но я всего лишь человек – живая масса,

А рвусь на небеса, не оставляя землю.

Звенит медяшками – моя пустая касса.

Смеясь, старик мой, на припеке дремлет.


75

76

76***

Пусть дуралей со мною спорит весело и грустно,

По совести и чести, но без злобы и навета,

История поэзии – по мне – история искусства,

Есть автобиография – ума поэта.

Ведь все, что думал я и передумал – вместе,

Какие бы не городил я, огородины и плети,

Все истина моя – высокой совести и чести,

Все рыба есть, мозгами пойманная в сети.

Одни стихи блестят, как чешуя стальной акулы,

Другие – красные карасики, сверкают золотом.

А третьи – есть солдатские на фронте караулы,

Четвертые же – кузнецы с серпом и молотом.

Но, в общем, зря стихи сравнил я с рыбой,

Мне больше нравится, что строфы – соты,

Есть маршевые роты, словно бронзовые глыбы,

А каждый стих – есть Полк моей пехоты.

И не кабак в тылу, а бой на фронте – кредо,

А если преферанс, то темная и только висты.

Пусть артиллерия гвоздит, штурмует крепость,

А мы – красноармейцы, мы – идем на приступ.

О! Маршалы, смотрите в оба, вы съели по собаке,

Путь знают вашу доблестную волю супостаты

Всем офицерам место впереди цепей в атаке.

За родину! Пусть слава осеняет вас, мои солдаты.


76

77

77***

Мы не говорим, что мы живем в аду или в раю,

Всякое тело всегда стремится я к покою.

А на самом деле всегда находится в раздрае

В отрицательном или положительном поле.

Жизнь все – созидает, и все – разрушает.

И все потому что у нас любовь с клыками.

Только планета круги свободно совершает,

А живые бьются насмерть своими рогами.

Как справедливо мудрец придумал законы,

Что делать людям нельзя, что можно.

А то выскакивают из рамок божьих иконы,

И не знают в душе, что праведно, а что ложно.

А шар наш вращается в сумасшедшем ритме,

Нам некогда ждать, выпрашивать милость у неба.

Хотелось бы мира, но жизнь нас бросает в битвы

За прелесть ненасытной любви и кусок хлеба.

Пушки революций грохочут на площади в доме,

Нам мало безрассудства поступков половой тверди.

Мы несем из глоток алые вопли и сизом дыме,

И ищем себя – в страсти, а находим – в смерти.

Как устойчиво крутилась планета вчерашняя,

А как на планете сегодня переменно и не ровно.

А мне нравится моя жена – своя домашняя.

И мне хочется нравиться моей жене полюбовно.

77

78

78***

Пусть пропадут убийцы, место будет пусто.

Пусть в кубе чахнут без окна и двери,

Но месть моя – отвратительное чувство,

Из спектра разума и плачущего сердца.

Ну, расстреляли бы бандита и убийцу,

А это наказанье легкое, без горькой муки.

Так пусть всю жизнь таскает колесницу,

В глубокой рудной шахте с крюком.

Но нет, и это наказание для меня порочное,

Пусть грех замаливает в кубной одиночке.

Пусть истерзается он в ступе блочной,

И сгинет само наказаньем в ржавой бочке.

Мне не понять мое желанное желание.

Зачем убийцу мучить вечностью на дыбе?

Что будет счастливо от этого мое сознание?

Прибудет в кассе денег, сетке рыбы?

Из древней римской знаем мы истории,

Как отменяли, запрещали казни Цицероны,

Но не устраивают меня сегодня моратории,

Не могут одиночки отменять законы.

И все-таки, я мучаюсь быть правосудным,

Без назидания жизнь ума недопустима.

И каждый должен быть предельно мудрым,

Знать, что за убийство – казнь неотвратима.

Торгуются – живые, но не плачет мертвый.

На что мне оправданья небылицы?

И, если вдруг невинною я буду жертвой,

То голосую я – за казнь своей убийцы.

78

79

79***

Пишу для чего я? – Это вопрос многогранный.

Мне истину высветлить, словом единым трудно.

Но есть недомыслие, как ни покажется странно,

Непонимание у читателя и поэта – обоюдно.

Стихосложение – это тончайшая наука.

Она организует мыли в разумные строки,

Как формула треугольника, эллипса, круга

Учит понимать душу разумно и строго.

Стихотворец – ювелирный словесный мастер.

Он инженер человеческой души и разума.

Он оттачивает высокие детали, как кластер,

Быть человеком в горниле гармонии плазмы.

Поэт не учит, как жить, не растит он перцы,

Не кормит яичницей, свиной бужениной.

Но он, в моей бездной душе, и трепетном сердце

Настраивает струны гитары и пианино.

А не было бы поэта, то не было бы и песни.

И были бы люди просто деревья бесцветные.

Поэзия синтезирует мысли и чувства вместе

В строки и строфы – в стихотворения заветные.

Я полон праведной мысли твердить по праву

Без стихов нет любви, распались бы союзы,

А как бы мы жили без песен победы и славы,

Без маршей, без танцев, без гимнов, и музы?

79

80

80***

История – мертва, подобна – трупу,

Лежит в развалинах, немых скелетах..

Хвалить и хаять, думаю, что глупо.

Моя задача описать ее в Сонетах.

Пусть фронта нет в семье у матки,

Нет наказанья, нет и поощренья.

Но по тылам идут бои, живые схватки,

Как говорится, местного значенья.

Стреляют всех и правых и виновных.

Взрывают нищих, бьют богатых.

Ну, партизанщина у руссов Новых

Что вся страна в гильотинских катах.

Машины рвут взрывчаткою бризанта.

Дома взрывают «сахаром» и газом.

Куда не повернись – повсюду банда

С винтовкою, кинжалом и алмазом.

Есть органы по прокурорской части,

Но кто они из Колондайских небылиц?

Милиция и та в структуре власти

Наполовину из бандитов и убийц.

Мне горько сознавать, но факт наруже,

Я отмечаю с плачем, в бешеном угаре.

Что если рассудить и вникнуть глубже,

Гражданская война идет в разгаре.

80

81

81***

Закон – я отдаю признанье лидеру,

Ведь у него в руках медвежья лапа.

Нельзя – быку, то позволительно Юпитеру,

На то он президент, на то он папа.

Нас в нашем доме слишком много.

Я в уравнительный баланс не верю.

Мошенники и плуты – всюду на дороге.

Стяжатели и жулики гнездятся в сквере.

Подделок тьма, а еще больше блата,

А сколько подтасовок делает редактор?

Да и моя душа фальсификацией объята,

И не экспериментирует мой фактор.

Пусть на лице моем к тебе любимая картина?

На скоморохе, что прочтешь ты глазом?

Как часто с губ моих слетает каверзная мина,

Язык на мягком месте и коварен разум.

И я вот думаю мозгами, не потехи ради,

Насколько изощрен в словах наш разум.

Мы говорим одно, что мы – поладим,

А делаем другое – не обычный казус.

Мой мозг хитер, до иезуитства в дыме,

Уж как он о себе печется через чувства

Но в кандалах держу его я, как святыню,

И помню ежечасно я – Юпитера искусства.

81

82

82***

Уж сколько растворено и заквашено теста?

Что фамилиям тесно в лохматых кудрях.

Кому-то всегда на щите не хватает места,

В колонне ученых мужей великих и мудрых.

А экспериментаторов и ученых тьма по Уставу,

В каждой дырке затычка, в каждой дырке имя.

От Минска и до Москвы раком не переставить,

И все доктора или канди, или же иже с ними.

А что открывать-то? – Если подумать здраво?

Увидим, что все открыто еще со времен Она.

Вот и переписываем из одного Толмута браво

В другой, одного и того же ущербного Клона.

Ученых мы можем наделать сколько нужно,

Вы выдайте нам штаты, зарплаты и заявки.

Не трудно ученого сделать по форме наружно,

А по содержанию он останется та же тявка.

А впрочем, эксперимент – дело очень тонкое.

И если что-то не подтвердилось, то это результаты.

И это тоже доказательство, открытие звонкое.

И не менее важное, – и научное тоже, кстати.

И правильно ли, если есть с пьедестала свержения?

И взгромождения? А если тут издевательства?

И разве доказательство – ценнее опровержения?

А разве опровержение – ценнее доказательства?


82

83

83***

Прошли во тьме года – перевороты, смуты,

И прошлое, как в зеркале, виднее стало.

За время то, пока коверкали свои редуты,

Поизносились мы, что чувствуем усталость.

Играли смачно в чехарду и били в решку,

И разрушали сказочную боль до основания.

Хотели рай любви создать на голой плешке,

Но хаос спекулянтства вырос без названия.

Одни, что хитрецы, всегда мозгами жили,

Другие – задом думали, набить бы брюхо.

А мародеры – прихватили золотые жилы,

А смерды, как и прежде, – лопали сивуху.

Теперь в башке горячей зависть тлеет жарко,

Наш быт стрелковым порохом насквозь пропах.

А вот жулье, так то – катается на иномарках,

А лапотники – так печатают колеса на бобах.

Барахтаемся в омуте, мы не умеем плавать,

А ястребы с орлятами парят под небесами.

А власть, она опять – схватила только право

И не взяла в суму обязанности перед нами.

Мы вроде – Думы, выбираем Думных дьяков,

Но роком мы из пламени в полымя все бросаемы.

А вот они – неприкасаемы – во властном браке,

И в тоже время к власти, мы – неприкасаемы.

83

84

84***

Мне не нужны таежные, саванные законы:

Охотника – ружье, а зверя – зубы.

Я сознаю, я – царь природной лоны,

Но человеческой породы, и людского клуба.

Мой дом не на замке, врата – открыты.

Я рад гостям, я все-таки мужчина,

Хочу иметь гражданские права защиты,

Хочу иметь обязанности гражданина.

Я выбираю власть свою, заказываю румбы,

И азимут даю, как жили – жить не хуже.

Мне не нужны жировики ГОСТ клумбы,

И президентский пуп, отрезанный, не нужен.

Но я не знал, как бродит пиво в чашке,

Что наверху идет всегда большая свара,

Кто зазевался чуть, тот улетает в каталажку,

Как нищий царь зверей после пожара

Жизнь неустойчива прожженных выжиг.

Стоят министры в погребальном карауле.

Им часто не до нас, самим бы выжить,

И усидеть бы как, в Кремле, на Венском стуле.

Я не завидую их сытной и убойной славе,

И их я не виню, что про меня они забыли.

Жить нелегко там, в золотом расплаве,

Играть лишь интересно в сказочные были.

84

85

85***

Любимая, прости меня заблудшего, неладного,

Что на крючке в плену, вишу я у самонарсудства, Писал бы только про тебя, про ненаглядную,

Да жизнь-то окаянная, кругом полна еще абсурдства

Мы в тише лесов живем, и заблуждаемся, наверно,

Но знаем, обращаясь с совестью и честью осторожно, Что можно господам, то невозможно делать смердам, Нельзя, что подчиненным, то все начальству можно.

Нас судьи судят, но, однако, всех не пересудят,

Мы – сквозняки, на власть похожи от породы.

А казнокрадство было и до нас, и есть оно и будет, Ведь власть растленна по самой своей природе.

Любой чиновник в мире – есть зануда и чинуша,

В его руках вся власть, и он решает все вопросы.

Закон любой вращай, как дышло, ножки Буша.

За так не вскочит чирей, и не хлынет кровь из носа.

Соблазн велик, с просителя содрать две шкуры.

Или слоббировать ханыге, мародеру шпанское.

Затягивает жадность, головы не жалко сдуру,

А не рискует кто, то тот, не пьет шампанское.

А деньги любят деньги, и они за деньги гибнут.

Чем больше их, тем больше просятся в заначку.

К тому ж еще имеют свойство, к пальцам липнут,

Я потому и продаю коррупцию за денежную пачку.

85

86

86***

Земля здесь, на Кольском, каменная и неуютная,

Можно ее любить и ненавидеть, она не южная.

А я молюсь на нее, она, как женщина беспутная,

Обветренная, но не чужая мне, и мне не чуждая.

Как мне не плакать о поступке тайном и грешном,

Я влюбился в школьницу, как последний Гамлет.

Она безжалостно сердце утопила в омуте потешном.

И я лежу на медном дне, на губах с белым камнем.

Был день на войне, откровенный, священный,

Много лет я стоял часовым на маячном стрёме.

Теперь, прости меня, я – собственник пещерный,

И ты – моя принадлежность, как печка моя в доме.

Мы с горя рыдаем, а от счастья радостно плачем.

Назначаем открытые встречи и тайные свидания.

Вдали, у злобного моря, на полуострове Рыбачьем, Я выдумал тебя, читая небеса, Северного Сияния.

Мама, я верил в чудеса по-детски наивно и сложно.

Фантазия изысканно творила кукольные игрушки.

Каждое слово ее в письме мне дорого и надежно,

И я дорисовывал портрет до принцессы лягушки.

А когда я встретил тебя вечером живую в натуре,

Я не сразу узнал в полу солнечной рыжей пляске.

Но читал я глаза под полями в вуали, как в буре, Ты была изящная, но не выдуманная мной сказка.

86

87

87***

Сбылось, Ура! – все, по неслыханным прогнозам,

О чем и не мечтала вольная души моя проказа.

По заполярным хаживал я кручам и утесам,

Теперь стою один я – на горах седых Кавказа.

Стою я на вершине гиблой твердо и уверенно

Эльбрус блестит без всадника на седловине.

Разбросан по пригоркам, Кисловодск затеряно,

По лабиринтам речек, по холмам в равнине.

Я сжился с мыслью, не страдая в холодине,

А сердце гордое мое не трогала судьбины мука.

Казалось мне, – мой век окончится на льдине,

И не увижу никогда я в жизни солнечного Юга.

Я не устроен птицею орлиною проворной.

Я по приказу годы жил, по расписанию обедал.

Я был солдат, артиллерист, сержант саперный,

И жизни я другой не знал и никогда не ведал.

А горы, сравнивая, вижу – те же, каменные скалы.

И тот же снег, и тот же лед, и те же куклы.

И только там, внизу, шумят любви разгары,

И там, внизу, цветут сады и зреют фрукты.

Но солнце не сравнимо, разное на девере,

Как две планеты на одном и том же круге.

Блестит оно, как медный Таз, на Севере.

Как звездный Шар пылает пламенем на Юге.

87

88

88***

Такая жизнь порой не справедлива к матери,

Как некрасивая с уродствами картина.

Она жизнь загубила, жизнь истратила,

Зачем в любви и радости родила сына?

Уж как она его лелеяла и величала,

Как грудью ласково дитя свое кормила,

Ночами не спала и на руках качала,

А заболеет сын, то личико слезами мыла.

А сколько было счастья, сердце пело,

Когда тянул, проказник, к ней ручонки,

И делал первые шаги неловко, неумело,

Визжал, смеялся радостно и звонко?

Всегда вставала с солнцем, спозаранку,

Стирала, обмывала, бегала, как балерина.

В животик целовала, смазывала ранки.

Учила грамоте и вырастила сына.

Жизнь хороша, день начинала мать с напева,

А сын гордился, восторгался мамой.

Но вдруг – на горизонте появилась дева

С бровями стрелкой, на щеках с румяной.

И сын родной ушел к подруге синеокой.

А мать не смела, показать свою спесивость.

Теперь, что делать ей, не знает, одинокой,

Иль умереть или терпеть несправедливость?

88

89

89***

Пропело лето – сказочно и дружно.

Листву гоняли ветры словно свиту.

А парень, сын и муж, ушел на службу

Служить свой срок в десантную элиту.

С тревожною тоской мать проводила сына

И помирилась с милою невесткой.

Теперь им было нечего делить отныне,

Они равны – с военною повесткой.

Был жаркий бой в горячей, грозной точке.

На сопке, как на острове мальтийцы,

Дрались бойцы в пехотной одиночке,

А пули к ним летели, как гостинцы.

Судьба лицо свое скрывает в маске,

Парит на небесах, и стонет в трюме.

Сын уходил – в стальной зеленой каске,

Домой вернулся – в цинковом костюме.

Мать каждый день, набравшись силы,

Спешит тайком на кладбище ложбиной.

И в изголовье мраморной могилы

Стоит, как изваянье – гордою богиней.

Смирись с судьбой, несчастная, смирись!

Не смей, гневится, и роптать на Бога.

Все будем – там, такая наша жизнь,

У всех людей – туда, одна дорога.

89

90

90***

Я слышу плач души моей убогой,

Она насильно стонет у колодца,

Я сколько к солнцу не иду дорогой,

Никак я не могу дойти до солнца.

Вот нежится оно, за алым лесом.

Я добегу за час – всего подать рукою.

Но я напрасно состязаюсь с бесом,

Пропало вновь – за черною горою.

Мечта моя – ты счастье белое и горе,

Как наваждение мое – помпезно.

Корабль – мой призрак, тонет в море,

Он гибнет вновь в пучинной бездне.

Гонюсь я за мечтой изысканной по свету,

И натыкаюсь вдруг на шпагу или пулю.

И вдруг мечта, как с тучей буйный ветер,

Листву срывает и рождает бурю.

Но утихает все в душе, в гремучем замке,

Спит за столом со стражей верной свита.

Я вновь один вишу в настенной рамке,

Все с тем же плугом, у разбитого корыта.

Но за окном я вижу все – в ином порядке,

Хоть чем-то радует мечтательная осень.

Цветы мои цветут – на красной грядке,

А в синем поле – снова зеленеет озимь.

90

91

91***

Москва – ты город дальний, гулкий,

Как богатырь во тьме уснувшей помер,

Брожу один по грязным переулкам,

Я не могу найти мне дома нужный номер.

Мне город вроде бы, как дом родимый,

Знаком по мелочам, до обихода.

Но болью солнечной в душе гонимый,

Он мне чужой и я чужой ему до сброда.

Я знаю всех в лицо, как папу с мамой,

Лужкова, Путина – по встрече зыбкой.

Но не сидел за чаем – не с одною дамой,

Они б послушали мою печаль с улыбкой.

Я вроде под Москвой родился, в Устюжне.

Но нет квартиры там, нет хлебного приюта.

Меня не признают в своей же Устье Ижины,

Сынов своих там тоже не приемлет смута.

Ищу ночлежку теплую, горячий ужин,

Найдутся, может, к чаю сухари от коржа.

Но никому пришелец здесь не нужен,

Нет дела никому – до поэтического бомжа.

Стыжусь, когда зальет лицо румянец,

Страдаю с плачем я по ягодной рябине.

В своей стране чужой я – иностранец,

Наверно, я родней теперь – чужбине.

91

92

92***

Доброе слово мое и вечная слава рабам,

Самому главному – жизни корню,

Поклон – мужикам, кланяюсь – бабам,

Которые только одни – меня и кормят.

Простите за грубость меня, невежду,

Жрать не будешь – золотые слитки.

Чтобы выжить – одна на деревню надежда,

И одна вера – в деревню, в ее пожитки.

Крестьяне, шутя, проживут без города

А горожане без деревни за неделю вымрут.

А как мы относимся к селянам холодно,

Будто не мы, а они нам обязаны, мымры.

Страх посмотреть, какая в селе балалайка.

Продукты нам отдают за бесценок разини.

А сами ходят в рваных и грязных фуфайках,

С вилами в руках и сапожной резине.

А вот кавалеры в городе – в диагоналях красных,

А дамы на каблуках, с синим под глазами небом.

Чаек попивают, с белым хлебом и маслом,

И спят в тепле и еще недовольны хлебом.

Простите крестьяне, мои дурацкие пережитки,

Я в долгу перед вами – на два пальца.

Пусть стих мой будет серпом мужицким,

Может чинуше бездушному отхватит яйца.

92

93

93***

Я снова в городе, стариннейшем и древнем,

Сказать наездом и проездом кругосветно.

Москва, Москва – моя старинная деревня,

Как я люблю тебя – забавно и приветно.

Я не пойму – в своих мозгах не докопаюсь,

Любовь, какой мыслимостью заселена?

При имени твоем – тебе я улыбаюсь,

Как женщине желанной, но потерянной.

Порой ворчу я на тебя, как на старуху,

Но только по родству, из панибратства.

Потом спрошу себя, – какая укусила муха?

Ведь не было и нет в душе моей злорадства.

Я радуюсь, любя, твоим златым успехам,

Дорогам умным, и земным многожтажкам,

Уменью жить – задорно и со смехом,

И разрушать легко с размахом каталажки.

На реках на старинных, и на старом месте,

Полощет флаг Трикол витии, как Мессии.

Ты новая Москва – ты всем опять известна,

Как сердце славное в груди большой России.

И верю я, что сердце гордое в поэте,

К тебе так нежно, искренне, признательно,

Что не было бы Устюжны на свете,

То я в Москве родился б – обязательно.

93

94

94***

Дело-то – черное, срезы-то грязные,

Дни без просвета, ночью – мучения,

Многих интересуют – одни соблазны:

Деньги, жратва и резвые развлеченья.

Плевать на какое-то существо дела.

Добыть главное – условия жизни хорошие.

Сушить мозги наукой, напрягать тело? –

Пусть пашут рабы, трактора и лошади.

Грош – за долг, рубль – за надменность.

В сердце – пусто, в уме – ледовая стужа.

А как изменилась людская ценность?

Что меня – работягу, охватывает ужас.

Работа нас – кормит, работа и парит –

До седьмого пота, что в мозгах пожары.

Но беспокойство, не как – котелок варит?

А каковы в кармане нашем навары.

Работай! – Заработаешь! – и нечего охать,

Сажай картошку или выплавляй олово.

И это – хорошо, и совсем – не плохо,

Я даже – донельзя рад, как? – это здорово!

А нет – заботы, то нет и – вопроса.

Но я беспокоюсь, не просит молока Рева.

На мой труд, интеллекта, нет спроса,

А я – поэт, поэтическая корова.

94

95

2***

Корова есть у нас – сказать, коровушкам корова.

Достойна гимна, не заблуда, не похожа на лентяйку.

Но, может быть, что песня про нее не новая,

Не столько про корову, сколько про хозяйку.

Корова эта – знает, я уверен, назначение.

А стало быть, сознательно имеет о себе понятие.

Она не фабрика, не делает и не печет печение,

Она – мое молочное, сенное предприятие.

Она пасется на лугу, у речки старицы, у русла,

В березняке, у кустиков, под синим неба сводом.

И молоко ее, что надо, сладкое и вкусное,

С приятным запахом, и отдает цветочным медом.

К тому ж корова не беспечная, есть у нее забота, Чуть солнце дреманет, приляжет на корягу,

Она бежит к забору и мычит: – открой ворота,

Эй-эй! хозяйка, подставляй под вымя флягу.

Хозяйка-молодайка, тоже, ей бежит на встречу

С душистым ломтем хлеба, как с подарком,

Ведет она, как с самым лучшим другом речи,

И кажется, сестра с сестрой, корова и доярка.

Корова помычит, лизнет в лицо хозяйку,

Ушами полопочет, примется за жвачку.

Я слышу, музыка журчит, играет балалайка

Молочных струн и струй в прокачку.

95

96

3***

Эй! Подставляй рожу – молока цвыкну,

Да так что оно – извилину в мозгу жахнет.

Стихи, как корова, перед дойкой мыкнут.

Но они тпрутя – навозом не пахнут.

Будешь пить молоко, – рожа будет красная,

Это тебе не сивухи сивосиненосные.

Детишки живут долго и не напрасно,

Если пьют молока кринками, как взрослые?

Вот ты, Колька, человек, быка язвительнее,

Любишь фигуритные девичьи станы,

Но что может быть, прекраснее и удивительнее,

Поэтического молока, поэтической сметаны?

А? Ты еще не дорос? – Еще Недоросль.

Или уже перерос Ваньку – алкоголика?

Еще не оперился, как хиленькая водоросль,

А уже под титькой и ложечкой колика.

Я сам выпить не дурак – люблю, нет запрета,

Русскую белую водочку предпочитаю,

Но как я ненавижу пьяниц – с приветом,

Что не пьют молоко и стихов не читают.

И если мне, когда будет суждено, на досуге

Умереть, то я желаю, с орлиного полета,

Опиться – поэтическим молоком друга

И поэтической любовью – стихоплета.

96

97

4***

Я? Что? Зря? – За свои стихотворенья

Издателям плачу бешеные деньги?

Они печатают без гонорара мои творенья,

И слизывают с поэтического молока пенки.

Я хожу без подштанников и нижней рубахи,

Как бомж, но как моряк, всегда на путине.

Зато я пью молоко – на поэтической плахе,

И смеюсь весело – на поэтической гильотине.

А ты? Что? – не читаешь мои стихи, Колька?

Откуда и где же ты наберешься разума?

Время страшно убогое, живем без толку,

Как плесень не черном хлебе, зеленая зараза.

В стихах моих нет, конечно, рецептов,

Книга стихов – не старинная книга писчая.

Да это и не нужно, она без автоприцепов,

Стихи сами – первейшая духовная пища.

И я живу с тобой, и той же стране годы.

И при каждом правителе время разное,

То – много рабства, то – много свободы,

Но жизнь, как поступки, всегда грязная.

И я – в зеркале отражение свое вижу.

Я такой же, как все, время суровое.

И всё, потому что я – глиняная жижа,

Но всегда – дойная молочная корова.

97

98

5***

Я знал человека с горбатой фамилией,

Он был родом из мужицких кланов.

У него власти было, как мусора, в изобилии,

Но ум его был на уровне – погонять баранов.

Хотя может, все было на деле иначе,

Его горб – от горба бедуинского верблюда,

Известно – жиру много в горбатой кляче,

А для ума – нужна совсем другая посуда.

И еще нам известно – выясняется позже,

Вроде, как после сражения дается награда,

Что ум не всем выдается, как вожжи,

А иным полуумкам, он совсем не надо.

По зернышку ум собирает в яйцо птаха,

Он не приманка в капкане, как заманиха,

И, если на голове – кавказская папаха,

То он – может баран, а может – бараниха.

И кто его знает? Кожа жесткая, из жести,

И местами, как у меня самого – лысая.

А от козла не получишь и клок шерсти,

А вместо молока – моча, и та течет – рыжая.

На что обижаться, рожден – недоноском,

Был принят бабкой повитухой в запечке,

Знакомо дело – он с отметкой в полоску,

Не богу – кочерга, не черту – свечка.

98

99

6***

Кстати, я не делаю в стихе никаких намеков,

Пальцем не тыкаю в лицо, как Коля Нема.

Если кто-то увидит себя в куче пороков,

То это – его личное дело, это – его проблема.

Я должен о чем-то, кому-то писать письма.

У меня без стихов в головной коробке Сухо.

Я нищий, я – не Рокфеллер, и я – не Бисмарк,

Но у меня на обед – стихов просит брюхо.

И в голову лезет порой всякая блажь с чушью.

Но всегда у меня намерения в любви благие.

Иные людские пороки хочется замазать тушью,

А поэтическим молоком облить дела другие.

Мы вступили в новый век, и в тысячелетие.

А как жизнь изменилась на божьем свете?

Мне себя не узнать, не только свое наследие,

Я стал другим и живу теперь на другой Планете.

Все старое – мое, я как зеницу ока его берегу,

Буквально рассыпаюсь в любви и нежности.

Но у меня, к примеру, одна нога на том берегу,

А другая – на этом, а река – в промежности.

А моста – нет, его разбомбила своя же шушера,

И что мне делать? не распускать же слезные нюни?

Я остаюсь стоять, прелести басенные слушая,

На молочной реке, о новом рае, в новой коммуне.

99

100

7***

Ты, что? не видишь глазами, сударь,

Величайшую вещь, написанную в натуре?

Течет как молочная, стихотворная удаль,

И расплавляет она железо в кастрюле?

И разве не знаешь, что хорошо и что дурно?

Олово плавит – раскаленный медный паяльник.

И только на огне, когда вскипает бурно,

Свистит и поет поэтический чайник.

А когда я вижу красоту, то гляжу в оба.

Я играю в чет-нечет, в детские прятки.

И, если пожирает меня любовью зазноба,

То моя душа и разум уходят в пятки.

Сердце замирает, и не знает, тревога ложная,

Разум ума не набрался, поддался дурости.

Я не постоянная величина, при этом сложная,

И я не могу себе отказать в глупой мудрости.

Кто-то учится только на чужих ошибках

А я не могу заранее брод на реке промерять,

Потому что я – недотепа, я – верю шибко

В то, во что мне страстно хочется верить.

И, когда наступает на улице день черный,

Тучи рваные летят по небу залихватски лихо,

То я не знаю, готов ли помириться с чертом,

Но хочется – абы, было бы ладно и тихо.

100

101

8***

Ах! пусть не думают соседи мои, умники,

Пока не слышен пехоты – шепот и гулы,

Что в креслах спят ротозеи, мои думники,

Всегда под ружьем на постах мои караулы.

О! я знаю, испытал не раз, на своей шкуре,

Как обманчива тишина на тихой границе.

Только пьяные мужики по праздникам дуру

Открыто мордуют свои небритые лица.

А враг – хитер, он всегда в поиске жертвы,

Или накапливает силы в скрытом засадике.

А на людях сказки рассказывает мертвым,

И, убаюкивая, бает басню о детском садике.

Дескать, что тут такого? я поднял кувалду,

И замахнулся бомбой, как молотобоец.

Я же еще и пока не ударил взаправду,

Я только разведку веду и готовлюсь для боя.

Других дураков поищите, верящих слепо

В сказки, зачем летают железные птицы?

Кто и зачем день и ночь барражирует в небе,

И приближает войска к нашим границам?

Послушай, мой дорогой – европейский папаша,

Балду на балде гоняя, на Балте – промокнем.

Ваш пуп земли, господа, у пролива Ламанша.

Вот там и поставьте вышку свою с биноклем.

101

102

9***

Правда ли, нет ли, не скажу об этом ни слова,

И убеждать и утверждать никого не стану.

Однажды, я спросил шутя, Никиту Хрущева –

Кто лучший правитель? он или Сталин?

Разговор был по душам на его даче в беседке.

Никита выплеснул остатки вина из стакана.

Губы его сложились, как брюхо у селедки,

А глаза блеснули, как выстрел из нагана.

Сынок, ты обидел меня, и с тебя спросится,

И обрадовал, как спать положил в сенцах.

С одной стороны – ударил меня в переносицу.

С другой – вымыл ноги и вытер полотенцем.

Огорчил, сравнил меня с усопшим охотником,

Я его вышвырнул, как дерьмо, из Мавзолея.

Но обрадовал: – Сталин был великим Плотником,

Шутом, скоморохом, артистом – на сцене лицедея.

Быть рядом, уже – быть бессмертным гением,

Не важно, кем будешь – врагом или поклонником.

Но, если бы он услыхал твое такое сравнение,

Меня – с его величием, то я, был бы, покойником.

Каждый, кто ниже его, в его раба – закрепощен.

А выше его – один баран, и тот, вовремя зарезан.

Не дай Бог – никогда, ни одному крещеному,

И нехристу – стать рядом на уровне с Цезарем.


102

103

10***

На дальнем севере зима.

Метель военная клубится.

И в небе звездном кутерьма.

Сиянье грозно серебрится.

И звезды падают и гаснут.

Играет ветер на трубе.

А сердце бьется не напрасно.

Все думы только о тебе.

На дальнем севере зимой

Ночами долгими не спится.

Я жду прекрасное письмо.

Моя душа к тебе стремится.

Холодный ветер был вчера,

Сегодня мокрые туманы.

Тоска, печаль и кабала –

Льют водку в грязные стаканы.

На дальнем севере зимой

И днем от снега только свет .

Мне солнца хочется порой,

Увидеть в небе желтый цвет.

В душе, как в небе, синева,

На сердце облачная вата.

Но о тебе любви слова.

Письмо мне дорого и свято.

103

104

Последний стих, последнее сказание,

Я в этой книге ставлю запятую с точкой.

Даю полкам моим последнее свидание.

Я остаюсь без войск – поэтом одиночкой.

Окончено последнее в борьбе сражение

Я поднимаю белый флаг над полем боя.

И отдаю приказ – последнее распоряжение:

Сложить оружие и умереть всем стоя.

Всех доблестных бойцов моей победы,

Я награждаю орденами вечной славы.

Пусть ваши имена в анналах дивных света

Сияют с именем моим – моей Державы.

Я каждой букве, фразе, и строфе, и слову,

Честь отдаю с признанием и лестью.

Спасибо вам, вы не жалели личной крови.

Вы не щадили живота и пали с честью.

Ура! – друзья мои, последнее, трехкратное

Ура! – мной похоронный марш заказан.

Простите полководца – за ошибки ратные,

За сумасбродство и нелепые приказы.

В грехах я каюсь перед вами, христиане,

Склоняю голову косматую Державы.

Я вместе с вами – в поэтической сутане,

Стою над мраморной плитою Славы.

104

105

105

Document Outline

Николай Скатулин

Рифы и Нерифы

Книга тринадцатая

ПЛАЧ ДУШИ