# ЗАПИСКИ БОЛЬНОГО ПАЦИЕНТА

1

Н И К О Л А Й С К А Т У Л И Н

ЗАПИСКИ

БОЛЬНОГО ПАЦИЕНТА

Личные мемуары

Из цикла Любовь и Ненависть

Философский обзор героя нашего времени

Компьютерный вариант

В авторской редакции

Книга восемнадцатая

Издание второе

Минск – 2004


1

НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ СКАТУЛИН

2

№1

Начинаю маленькую повесть о своих недугах,

насколько я помню с самого детства. Все-таки интересно

проследить свои болезни на протяжении всей жизни. Как

никак, жизнь состоит из времени болезни и здоровья. Но,

во-первых и во-вторых, замечу, чтобы я не писал и чтобы

не говорил о своих хворобах, я являюсь человеком

практически здоровым, все тридцать три года моей

службы в Советской Армии. Здоровым, только после

какого-то времени выздоровления в больнице, до того

момента, когда я получил инвалидность, и наступила

старость. Тут уж ничего не сделаешь. Дерево

практически сгнило и потом рухнуло. После пятидесяти

лет мое здоровье, как дуб, стало дуплеть, внутри

образовалась гниль, а с наружи, все еще была, речная

мореность наподобие брони, что не берет топор.

Конечно, я буду описывать не календарно, от и до.

Я буду вспоминать состояние своего нездоровья,

переживания, страданья и муки. За исключением

болезней, повторяю, я считаю, что в другое время, я был

здоров и счастлив. Хотя, борьба с недугами – это тоже

часть жизни не менее значительна, чем здоровая часть.

Если проанализировать всю жизнь, насколько она

помнится, то можно отметить, что к состоянию здоровья

я относился безалаберно. Я эксплуатировал свою жизнь

на всю «железку», как будто она вечная и бесконечная, и,

наверно, чужая, до которой мне нет никакого до нее дела.

Вроде бы она дармовая, как воздух и вода. То есть, когда

я был здоров, то тогда она не имела цены, бесценный дар,

3

вечный и бесконечный. Я всегда чувствую себя

бессмертным подданным моего я, и даже тогда, когда мне

плохо. Мне в голову не приходило и не приходит, что я

когда-нибудь умру. Умирают другие, а это меня не

касается. Болезнь обычно возникала от холода и голода,

от нарушения сна, эмоционального и психического

напряжения по службе, от перегрузок и насилия над

своими возможностями: физическими и мыслимыми, от

злоупотребления питания и питья. Я курил 30 лет.

Периодически бросал и снова начинал курить, из-за

неурядиц и напряжения на службе. Лучшие годы, 33 года

армейской, солдатской и офицерской жизни, это были

годы великого напряжения, испытания на прочность

здоровья, я не помню, как прошли или пролетели, как

дым из трубы. Некогда было понимать и осознавать, что я

есть. Солдатская жизнь предназначена для одной атаки.

Для этго мгновения учишься годы, не помня себя. Это я

понял в семнадцать лет в 1944 году в заснеженных сопках

в Норвегии. Увидел, что а атаке первые падают, а следом

за атакующими идут другие. И тоже падают, как снопы во

время урагана на поле чистом.

Переправа, переправа,

Берег левый, берег правый,

Снег кровавый,

Кромка льда.

Кому орден, кому слава,

Кому темная вода...


А я 33 года был постоянно в атакующих цепях. И

оставался жив, но не всегда здоров. Такова была жизнь

4

при Сталине и после него в Советской армии. Армия

изматывалась до последнего вздоха и для последнего

броска. Она, как будто бы была чужая, что ее жалеть?

Русские бабы нарожают еще мужиков, столько, столько

надо. Что их жалеть? Тем более, что власти России в

каждой бочке затычка дырки. Армия предназначена

только на сейчас, как питье и хлеб, для выполнения

одной роли – умереть или победить, во имя амбициозных

целей первопроходцев и проходимцев, так мы,

обозреватели, думаем. На самом деле – Армия это

необходимость существования государства, как

продолжение политики государства вооруженным путем.

Армия – есть государство, вот как я понял свое

предназначение службы в Армии. Я не жалуюсь, я только

костантирую, как факт. Я счастлив, что был солдатом

всепобеждающей Сталинской Красной Армии.

Для начала замечу, что я водку употреблял, как,

правило, умеренно. Но иногда редко, до полного пьяна, и

до потери сознания. Никогда не опохмелялся спиртными

напитками. Никогда не было у меня запоев, пьянства. Я

не знаю, что такое наркотики. Хотя, солдаты,

приезжавшие из Средней Азии, например сержант

Абдурахимов, привозили гашиш или какое-то другое

зелье, и угощали меня, но я отказывался употреблять.

Солдаты раскурили его привезенное зелье. Это делать

никто не запрещал. Это были единичные случаю

употребления. И поэтому не знаю, что такое наркотики. В

советские времена, вообще, не было запрета, и не знали,

что такое наркотики. Да и никто и не употреблял

наркотики, насколько мне было известно. Так что, в

основном я жизнь тратил на военной службе, в холоде,

5

голоде и в напряжении физическом и моральном.

Начальство подчиненных загоняло в «трубу». Основной

принцип службы был «жми и дави», пока не потечет

рассол, пот и кровь. И сколько не привыкаешь к тяжелым

нагрузкам, но все равно с течением времени жизнь

изнашивается. И однажды жизнь рушится, как

подорванное здание взрывам. Я был сапером. Знаю, что

такое взрыв. Но, все-таки офицерская служба мне

нравилась, и я всегда был счастлив, носить золотые

погоны офицера. И до сих пор горжусь, что я был

солдатом, а потом офицером Сталинской Армии, Красной

Армии, а потом Советской. Мы были непобедимы, как

Александр Македонский, или Александр Суворов. И

Советский Союз, и его славные воины армии, никогда не

исчезнут из истории человечества. Мы – были! Мы –

жили! Мы – воевали! Мы – побеждали! Но теперь, этой

Непобедимой Армии, нет. Она уничтожена, партийными

братками. Армии гибнут не от рук врага, а от состояния

неполноценности власть имущих и от предательства их

вождей. Так случилось и с Советской Армией. И эта

гибель тоже боль в моем теле и моем разуме. И я страдаю

от потери Армии не меньше, чем от болячек моего тела. Я

– страдаю, от телесных болевых мук в ногах, сердечных

приступов стенокардии и ИБС, и от перенасыщенного

информацией мыслящего разума, до головокружения. Но,

прежде чем начать описание моих хвороб, считаю, что

для меня, да и мох читателей, полезно будет упомянуть

заповеди, которые я собрал на протяжении многих лет и

частично сам придумал.

№2

6

Для укрепления души, тела и разума.

Все живое народилось из природы, и все это живое

возвратится в природу, как будто этого живого и не было

никогда. А поэтому:

1. Помни ежеминутно, что – жизнь всегда

прекрасна и удивительна. Дорожи жизнью, не разбей, и

не расплескав жизнь в хрустальном стакане.

2. Всегда оставаться человеком с большой буквы, и,

прежде всего, будь довольным самим собой, люби себя,

уважай себя, как других себе подобных.

3. Надо быть независимым от своего плохого

настроения. Добротное настроение делай сам самому

себе. Не ищи настроение на стороне. А твори его в самом

себе.

4. Никто небе ничего не обязан, и ты никому ничего

не должен и не обязан, кроме того, что ты обещал или

принял присягу добровольно или сознательно.

5. Люби себя, не только ближнего. Для этого не

вреди себе и ближнему.

6. Не заводись, когда услышишь не справедливость,

обиду и клевету. Смотри на вещи просто трезвым

взглядом. Будь выше разумом интриганов и предателей.

7. Не жалуйся на тяжелую службу и свои тяжелые

болячки. Никто не разделит и не снимет с тела, души и

разума твое – я. Твое – это только твое.

8. Вспоминай, что каждый день твоей жизни – это

твой день. Радуйся всему: успеху в делах и борьбе с

врагом. И извлекай из ошибок полезные уроки.

Постарайся улыбаться, петь и читать стихи. Мечтать –

это, значит, созидать в себе благородство.

7

9. Дело, которое делаешь, делай с радостью и

умиротворением. Гордись, что это сделал ты. Оценивай

свой труд не тем, что ты долго и трудно делал, а как

хорошо и полно сделал.

10. Не гневи в себе своего Врага и Бога. Споры и

свара до отупения – ведут к сумасшествию. Нервные

клетки теряются пудами, а если и восстанавливаются, то

золотниками.

11. Время твое – это твое золото. Дороже и

драгоценнее ничего не бывает, кроме здоровья во

времени. Себя невозможно откопать на приисках и не

найти в алмазных россыпях, Ты сам и есть для себя

драгоценность.

12 Стремление к совершенству – это признак твоего

разумного ума. Пределов совершенства разума нет. Кем

захочешь, тем и будешь.

12. Ты – повторяемая неповторимость. Никогда не

умирай ни в мыслях, ни в чувствах. Не верь, что ты

умрешь. Умирают – другие, а ты – бессмертен. Жизнь

всегда прекрасна и удивительна.

13. Помни, больной тот, кто болезненно

воспринимает замечания, удары судьбы, переживает. А

ты всегда здоров, бодр и весел.

14. Ты владеешь правом реализовать себя, а это и

есть свобода выбора.

№3

1. Вся природа, по своей принадлежности, является

для человека аптекой Мудрецов – Мурдов.

2. Перемены года больше всего рождают болезни,

но и резкие перемены, то холода, то тепло, а также

8

прочее, в течение этих перемен, имеют также свое

действие. Состояние организма меняется в соответствии с

чередованием сезонов года. Гиппократ.

3. Природные силы внутри нас – истинный

врачеватель болезней. Гиппократ.

4. Природа вложила в человека потребность

заботиться обо всех людях. Марк Аврелий.

5. Лучше дышать воздухом, чем пить лекарства. Кто

дерево посадит, тот человеку друг. Пос.

6. Блаженность тела состоит из здоровья,

блаженность ума – из знания. Фолес.

7. Чем человек умнее и добрее, тем больше

замечает добро в людях. Блез Паскаль.

8. Человек высший продукт земной природы, но для

того, чтобы наслаждаться сокровищами природы, человек

должен быть здоровым, сильным и умным. И.П. Павлов.

9. Всякая жизнь хорошо прожитая, есть долгая

жизнь. Леонардо да Винчи.

10. Истинное убежище для отдыха, скрытое для

всех людей, есть и будет природа. А.Линглер.

11. Лес – твой друг, заруби это на носу, а не на

сосне. Отдыхай на природе, а не в ресторане.

12. Наступай на природу ногой, но не забывай, что

она живая. Пользуйся природой, но не вреди природе.

Она, как и люди, плачет от боли.

13. Природу иначе не победишь, как ей повинуясь,

– говорили древние люди.

14. Не надо переделывать природу, потому что

природа твой дом. А дом по глупости неосторожно

можно разрушить или сжечь.

9

№4

1. Если тебе понадобятся врачи для лечения, путь

будут три средства: покой, хорошее настроение и

умеренная диета. Ф.П. Гааз.

2. Гнев – кратковременное безумие. К. Гораций.

3. Нельзя выходить из себя, даже когда, если ты,

прав. К. Маркс.

4. Все есть яд и все есть лекарство. Одна только

доза делает вещество – или ядом или лекарством.

Парацельс.

5. Если хочешь продлить свою жизнь, укороти свои

трапезы. П. Фронтик.

6. Безделье и праздность не только рождают

невежество, они в тоже время являются причиной

болезни. Инб Сина.

7. Когда мы перестаем трудиться, мы перестаем

жить. Го,Шоу.

8. Нужно поддерживать крепость тела, чтобы

сохранять крепость духа. В. Гюго.

9. Для кого труд радость, для того жизнь счастье.

10. Счастье дается тому, кто много трудится.

Леонардо да Винчи.

11.Здоровье – это красота тела, есть само

удовольствие души. Мудрость.

12. Единственная красота, которую я знаю, это

здоровье. Г. Гейне.

13. Здоровые люди – это самый ценный капитал

государства. Л. Коллет.

14. Если человек сам следит за своим здоровьем, то

трудно найти врача, который знал бы лучшего полезного

для его здоровья целителя, чем он сам. Сокрок.

10

15. Года – это наше богатство: знание, опыт,

мудрость. Пользуйся ими разумно, и ты проживешь

столько, сколько захочешь жить.

№5

1. Врач – излечись сам... Гиппократ.

2. Искусство медицины состоит из элементов:

болезнь, больница, врач. Гиппократ.

3. Для больного врач должен быть отцом, для

здорового – другом. В.А. Данилевский.

4. Сотни воителей, стоит – один врачеватель

искусный. Гомер.

5. Тяжелую болезнь в начале легко вылечить, но

трудно распознать, когда же она усилилась, ее легко

распознать, но трудно вылечить. Н. Макнавелли.

6. Все болезни – излечимы, но болезнь больного

человека – неизлечима. Шуточная мудрость.

6. Худший из недугов – быть привязанным к своим

недугам. Сенека.

7. Слово для больного – лучше лекарства иного.

Больным поможет, значит, врач вылечит. От

мнительности – заболевание, от надежды –

выздоровление. Мудрость.

8. Врач – это помощник природы духа больного.

9. Всякое начало имеет продолжение. Гелен.

10. Что не лечится огнем, то неизлечимо.

Гиппократ.

11. Врач, всегда оставляй надежду больному. А.

Парен.

12. А больной, всегда верь в свое скорое

выздоровление. Ты бессмертен.

11

13. Чрезмерная раздражительность, ведущая к

склоке, сокращает жизнь. А.А. Богомолец.

14. Веселые люди быстрее выздоравливают и

дольше живут. А. Парен.

15. Жизнь коротка, путь искусства долог, удобный

случай скоротечен, опыт обманчив, суждение трудно.

Поэтому, не только сам врач должен употреблять в дело

все, что необходимо, но и больной и окружение, и

внешние обстоятельства, должны способствовать врачу в

его деятельности. Гиппократ.

16. Никогда не обращайся за помощью лечения

своей души и тела к знахарям, кудесникам, колдунам,

гадателям, пророкам, прорицателям, воскресителям и к

Богам. Для лечения твоего тела и души есть

дипломированные

врачи, психологи, педагоги,

воспитатели, власть имущая и ты сам мудрец.

16. Врач учит больного, как лечить болезни, а

больной учит врача, как лечить болезни. Мудрость.

17. Все болезни погибают, когда умирает больной.

18. Врачей много, а я врач сам для себя, и в тоже

время, я сам для себя враг.

19. Я очень часто перечитываю все то, что вы выше

прочитали. Эти истинные мудрости меня радуют и

вдохновляют на подвиги счастливо жить, бороться и

побеждать все неурядицы и недомогания ума, тела и

души.

№6

Теперь начну писать о себе, эту очередную книгу, с

того момента, когда я выписался в очередной раз из

12

больницы, по свежей памяти. А потом буду вспоминать

события далекого прошлого моей жизни.

Я выписался из Минской клинической больницы

скорой медицинской помощи – БСМП – 16 сентября 2004

года. Это была катастрофа моего здоровья. За мной

приехала внучка Наталья на машине с моей дочерью

Евгенией. Спасибо! Самому, одному, до дома на

общественном транспорте не доехать. Утром на обходе

лечащий врач, хирург, при упоминании этого имени, меня

бросает в дрожь, Эдуард Сигизмунтович Вилькин

спросил:

– Кто за вами приедет? – Он накануне, в среду,

обещал меня выписать в четверг. А я об этом позвонил

дочери Евгении. И обусловил, чтобы они приехали к часу

дня. К этому времени выдают Эпикриз. А заведующий

отделением Владимир Константинович Довгер пожал

плечами.

– Посмотрим, как вы себя будете чувствовать?

Может, и выпишем. – И уже, уходя, в дверях добавил:

– Может, выпишем, а может, и нет. Это зависит от

того, как себя будете чувствовать?

– Вот тебе – на! – Проскрипел болезненно я. – Как

мне надоело лежать. Как мне надоело болеть.

– А кто вас заставляет лежать? Кто вас заставляет

болеть? Я, что ли, вас насильно я здесь не держу? Вы же

сами болеете и сами лежите.

– Да, конечно, вы тут не причем. Вы – правы.

– Вы на себя обижаетесь или на меня? – Ну что я

мог еще ему ответить? С ним нельзя вступать в споры. Он

очень резкий и не обузданный мужчина, пятидесяти с

гаком лет. А я сегодня немощный лежачий старик. Ну,

13

какой старик? Мне всего-то 76 лет. Я чувствую себя

человеком совершенно молодым. Душа моя не постарела.

А разум мой стал более совершенным. Жаль, что

некоторые органы немного пошаливают или выходят из

строя. Ну, да, конечно, позвоночник в пяти местах

изломан, вынут один диск. Но это мелочи жизни. Сердце

иногда дает перебои. Пульс 40. Давление падает до 110 на

60. Но сам же Вилькин мне говорит:

– Сердце у вас, дай бог каждому. – А сам слушает

мое сердце, а потом прописывает пилюли. Конечно,

тяжелая операция для меня, не для него. И сердце

хромает. Но все-таки здорово. Бай бог такое сердце иметь

каждому. Что это значит? Болен, но здоров, как бык. Да,

помню, еще в Устюжне, покойный великий хирург

Судаков, изрекал, когда я лежал в больнице по поводу

вывиха в локте правой руки.

– Екатерина Павловна, – говорил он моей матушке,

– у твоего сына Коли одно, но двойное сердце. Его хватит

ему на две жизни. Пульс у него наполеоновский.

Но, как мне известно, что-то сам Наполеон немного

жил. Быстренько на острове Елены окочурился. Или ему

помогли, уйти в вечное небытие к бессмертной Елене,

великие апостолы мира сего? А впрочем, наплевать на

Наполеонов. Живем вместе, а умираем врозь. В

принципе, вся наша жизнь, все время, находится на

войне. Каждый рождается случайно. Каждый выживает

случайно. И каждый умирает случайно. Заболел,

вылечился. Повезло. Побежал в атаку, не убили, повезло.

Напился пьяный, не попал под машину, повезло.

Полюбил девочку, не сошел с ума, повезло... Ах, эти

девочки! Я не перестаю думать о женщинах. Ну, что в них

14

хорошего? Приходят в палату врачихи, медсестры, а я

потираю руки, пожираю их глазами. И самое

удивительное, что я их мысленно раздеваю до нага. И

вижу всю их натуру, как скульптуры, французского

мастера... ой, забыл фамилию. Он всю жизнь лепил свою

жену. Ну, она, со своей изящной фигурой, стоила этого.

Хорошо думать о порожнем и пустом. Я, кажется,

забылся. Стоит выключиться, и я сразу же чувствую, как

меня донимают боли. А женщины – это самая большая

часть жизни моего мозга, и небольшая часть – грешного

тела.

Я решил выписаться из больницы, во что бы то

ним стало. Кроме антибиотиков, никаких лекарств от

аденомы и ее удаления, не придумало. А после операции

раны на теле должны заживать само собой, как на собаке.

А когда я прочитал этот зловещий Эпикриз, то у меня

онемели руки и ноги, и почернело в глазах. Плюс к этому

надо прибавить страдальческое самочувствие до

изнеможения от болей и общего разрушенного состояния

всего организма, как сейчас, так и прежде. И на ум

приходит нелепица, типа сарказма на свое состояние

больного:

– Надо брать свежую простыню и потихоньку

ковылять на своих двоих на кладбище. – Вот этот

Эпикриз или Диагноз. Разумеется, что он далеко не в

полной мере отражает всю картину моего здоровья. Здесь

ничего не сказано про позвоночник. А он – основание

человека, разрушен в четырех местах. Он уже с вынятым

одним диском, пятого поясничного позвоночника. Ноги

болят до крика. А давление падает до ста и ниже. Пульс

15

50-60 и ниже. Живи и радуйся. Врачи – знают по моим

жалобам, что у меня болит. А я – чувствую всеми

фибрами моего светлого разума и моего болезненного

тела, что страдает и как страдает. Конечно, я – человек, не

исключение. Я не один такой на свете. Все страдают. Я не

жалуюсь. Жаловаться бессмысленно. Я пишу мемуары о

себе, и когда пишу о других людях, то это тоже о себе.

Это мысли моего мозга, значит это я и есть. Только и

всего. А по ней, по писанине, можно судить кто я, кто

был тогда и кто я теперь, телом и духом.

№7

Эпикриз 22556 /До слова и точки, как напечатано/

Скатулин Н.И. 76. Ташкентский проезд, 2/35–83, п-

ка 22.

Наход в урологии БСМП с 26.08.04-16.09.04.

Д/3: ДГП 2 ст. Острая задержка мочи. Хр. цистит,

пиелонефрит, киста левой почки.

ИБС:


Стенокардия


напряжения


ФК-2.

Атеросклеротический кардиосклероз. Н1. Хр. бронхит

вне обострения.

УЗИ 216.08.04: правая почка 105+52мм, паренхима 14мм

ЧИС не расширен. левая почка равновелика правой,

паренхима до 14мм, ЧИС не расширен. По задне-боковой

поверхности киста 24 мм.

26.09.04, Обз. урограмма: теней камней не выявлено, ЭЭД

0,85мэз.

30.08.04 ТРУЗИ: предстательная железа с ровными

контурами, оъем 38 мм3. структира не обднородная, с

16

мелкими кальцинатами по ходу предстательной отдела

уреза.

ЭКГ: Синусовый ритм. АВ-блокада 1ст. Изменения

миокарда переднеперегородочной обл. ЛЖ. АН. Крови

26.08.04: Эр. 3,9, На 130, Л 6,8, СОЭ 10. Биохим. 26.08.04:

бел. 69,3, моч 6, бил 9, креат 0,16, Гл. 5,7.

Ан. мочи 26.08.04: Ж, кислая, 1017, бел и сахар нет. Эр и

Л ед. 1.09.04

Операция: Двухсторонняя вазорезекция, аденомектомия с

цистостонией.

Биопс. 243741-47 желесто-стромальная гиперплазия

предстательной железы. Хронический простатит.

В п\о периоде отмечалось обострение хр. пиелонефрита.

Лечение:Анвальгетики, спазмалимтики, ампициллин

гентамицин, нолицин, цефалолин, циплокс, метронидазол

в/в, фурогин.

Рана зажила, мочится самостоятельно, выписан на

амбулатьорное лечение у уролога и теракпевта п-ки.

Рек-но: нераздражающая диета, мочегонные травы,

Полин по 2+2 р/д, Поливитамины.

Леч врач Вилькин

Зав. отд. Довгер

№8

Никогда не думал раньше, что буду писать записки

больного пациента в 76 лет. Я это решение принял на

операционном столе, находясь под наркозом. Мало ли

бывало хворей? Все не опишешь. Чем только не болел, но

17

мой богатырский организм все выносил, и я оказывался

опять и опять здоровым человеком, способным на все. Но

может быть все просто, как ясный день. Умел

преодолевать себя, не хныкая. И снова готов переносить

без горести и печали трудности и невзгоды. Вперед мой

верный конь. А как же? Только так! Если вспомнить

сегодня, что позади, в прошлом, остались четыре

тяжелых операции с наркозом, то можно посмеяться над

сбой. И больной и здоровый. И здоровый и больной. Мне

это нравиться. Я выживаю только потому, что выживаю.

И в голову мне не приходит, что мне хочется жить. Я

нормально живой. Смешно думать о жизни, когда ты

просто живой.

Первая операция была, может быть, когда мне было

два или три года. Я помню три мгновения. Первое это

боль внизу живота. Мне не пописать. Моча не течет.

Зима. Мы писаем в лохать у двери. Я бегаю. И я катаюсь

на зеленой железной кровати, на которой доски и

соломенный матрац, и реву. Дома взрослых нет: ни отца,

ни матушки, ни дедушки. Но дома, рядом со мной, мой

старший брат Иван. Царство ему небесное, погиб он

смертью храбрых, в 1943 году в январе под Ленинградом.

Так вот, сначала он надо мной смеялся. Но потом

предложил услугу, как будто, что-то, в этом смылил.

– Писка заросла. Ха-ха-ха! Давай залуплю. И ты

пописаешь.

– Нет, что ты, Ваня. Я боюсь. Мне больно.

– Чего бояться. Ты еще целка. И у меня так было.

Писка зарастает с детства не у тебя первого и не у тебя

последнего. – Сказал многозначительно Ваня, как

18

великий знаток. Он на три или четыре года старше меня.

Он с января 1924 года. А я с ноября 1927 года. Ему,

наверно, лет шесть. Я не знаю еще, что такое года, слово

возраст, для меня не имеет смысла. Я от боли корчусь, и

не могу больше терпеть. Плачу навзрыд, вхрым.

– Ну, давай, ладно. – И Иван, мой дорогой братец,

приступил к операции. Мы живем на хуторе, среди

дремучего леса, болот, озер и рек. Но в принципе, где-то в

двух километрах от реки Мологи, в 25 километрах от

города Устюжны. Но я об этом не знаю. И Иван стал

пытаться залупить мой малюсенький членик. Мне

больно. Я ору дурным голосом на всю избу. Но вот он

удачно нажал, и головка членика, как красная брусничка,

выскочила из шкурки. Потом я узнал, что многие народы

на всем Ближнем Востоке обрезают эту шкурку, так

называемую крайнюю плоть, в гигиенических целях. И

зовут их поэтому семитами. К ним относятся десятки

национальностей, в том числе, среди них: арабы, персы,

иракцы, израильтяне, палестинцы, ливанцы, сирийцы,

египтяне. И живут счастливо, без этой крайней плоти.

Прорвав эту плоть, освободилась головка, и я побежал к

лохани, и счастливо пописал. И все бы не что. Но шейка у

шкурки была настолько мала и не разработана, что

обратно вывернуть ее уже, нам, пацанам, было

невозможно, нам это сделать не удалось..

А дело было к вечеру. Я, вероятно, лег и уснул.

Утром проснулся от страшной боли. Головка членика,

задавленная шейкой, распухла и покраснела. Теперь мой

членик никакими силами и способами не разлупить. Бегу

к лохани, ее нет на месте. Утром вынесли. Бегу на

холодный двор и с крылечка писаю. А внизу, мой отец

19

Иван Яковлевич стоит с вилами, и смотрит на меня. И

видит отчетливо и ясно всю мою оказию, распухший

членик. Дальше все просто. Отец запрягает сивку,

бегового коня, и меня вместе с матушкой везет в город

Устюжну. Этого я не помню.

Я помню, как я лежу на столе, и меня заставляют

повторять:

– Один, два, три, четыре и тд. – А что это за слова, я

не знаю? Я сам не умею считать. Я не только не знаю, но

и не понимаю их смысл. Но мое сознание ловит

мгновение, которое осталось в моей памяти на всю

жизнь. Произошел взрыв. В потолке образовалось рваное

отверстие. Я вижу голубое небо, разлетаются осколки

потолка. Я поднимаюсь вверх плавно и нежно. И улетаю

в эту дырку. Меня, как будто выносит ветром, и я

исчезаю. Память моя погасла. Меня больше нет. Я на том

свете. Я умер. Почему-то люди говорят, что человек не

бывает на том свете и не знает что там? Я уверяю, что там

ничего нет: ни рая, ни ада. Меня усыпили намертво.

Смерть – это отсутствие сознания, отсутствие меня

самого, моего я. Доктор, хирург Судаков, как я узнал

значительно позже, будучи уже взрослым, искусано

разрезал шейку, развернул шкурку и сшил. Я, теперь став

взрослым, и узнав, что такое крайняя плоть, не могу

понять, почему врач Судаков не отрезал мою, эту

крайнюю плоть? Моисей, еще три тысячи лет до н.э.,

приказал евреям обрезать эту плоть, вероятно в

гигиенических целях. Но он это обрезание определил в

Торе, Пятикнижие, в своем библейском описании, как

признак человека, принадлежащего к иудейской вере. Вот

я и задаю теперь вопрос, почему известное еврейскому

20

Богу обрезание, он, врач, хирург Судаков, не воплотил в

жизнь?

Я в больнице города Устюжны, в палате с высоким

потолком лежал рядом с матушкой. И однажды, я в белой

большой рубахе, побежал по коридору, а сестры кричали:

– Лови его! Ловите мальчишку! – Все. Больше я

ничего не помню, что было в дальнейшем. Мой членик

исправно и нормально служил мне всю жизнь, как

положено у нормального человека. И дослужил уже до 76

лет, тоесть, до четвертой операции, сегодняшнего дня.

Что будет дальше? Пока я не знаю. Превосходно. Что же

еще надо?

№9

Второй раз меня усыпили в той же больнице, в

Устюжне., когда было мне уже лет десять. Я ходил в

школу во второй класс в деревне Крутец. Это случилось в

мае месяце 1937 или 8 года, в последние дни перед

школьными каникулами. Перед финской войной 1039

года, наша деревянная двухэтажная школа еще не

сгорела, и находилась под горой в центре деревни. На

перемене я играл с ребятами на горе. Прозвенел звонок.

Он и сейчас у меня звенит в ушах. И я побежал с горы. А

сзади на меня прыгнул парень и завалил на живот, я пал

головой вниз. Он схода лег на мою спину, а коленком

нажал на мой локоть и вывихнул его. Моя правая рука

развернулась на спину. Я не буду описывать все

дальнейшие перипетии и мучения. Я потерял сначала

сознание. Меня отец отвез на судне в больницу в

Устюжну. Где опять, знаменитый хирург Судаков, царство

ему небесное, вправил правую руку в локтевом суставе на

21

место. И я, в дальнейшем, на руке, никогда осложнений и

неудобств не испытывал.

Но вопрос в другом. Самое интересное то, что

меня опять усыпляли. Операцию делали под наркозом.

Теперь я считал сам. И испытал те же чувства, которые

были при первом усыплении. Видел тот же рваный взрыв.

И так же улетел в дырку и погас. Так что я опять побывал

на том свете. И если считать условно, что свет тот есть, то

сознания, а следовательно и жизни там нет. Домой, на

Хутор Верхний Остров, я вернулся один. Все время шел

по реке Мологе. В этот же год летом мы переселились в

город Устюжну. Сплавили дом в гонках, а в городе на

участке собрали, около кирпичного завода, почти у

самого карьера глины, на левой Набережной. Об этом я

уже описывал в первой книге.

№10

Третью операцию мне сделали в Минске, в

Военном госпитале 432, уже в зрелом возрасте. Я к этому

времени отслужил в Советской Армии 33 года. У меня

стали страшно болеть ноги, особенно правая нога по

наружной части тела. Я с женой Тамарой Федоровной, к

этому времени построил дачу в пяти километрах от

городка


Заславль.


Работал


преподавателем

Начертательной геометрии строительного профиля в

БПИ. Может быть, перетрудился на даче при

строительстве. Но самое главное, что дал о себе знать

изломанный позвоночник во время войны. Пока я был

молод, об этом не знал и не чувствовал болей. А тут я

стал страдать. Я пас все лето коз, косил сено, сушил,

возил и носил. Никакие мази и массажи не облегчали мое

22

страдание. И я обратился в военную поликлинику, на

спец приеме к хирургу госпиталя.

– Доктор, помогите, я больше терпеть боли в ногах,

по линии генеральских лампас, не могу.

– Что ж? Поможем. Вот направление в

хирургическое отделение военного госпиталя. Приходите

завтра. – Осчастливил меня неожиданно подполковник,

невысокого роста, внимательный и любезный.

Я пролежал в отделении несколько дней, пока меня

обследовали. В том числе посмотрели мой позвоночник

на компьютере, как тогда выражались. И охнули. Как

живет такой человек? А на обходе лечащий врач,

подполковник в запасе, изрек:

– Болезнь у вас не наша. Вам надо переселиться в

другое отделение, выше этажом. У вас изломан

позвоночник. И в том числе раздавлен диск пятого

позвонка. Он, раздавленный диск, давит на ваш мозговой

стержень позвоночника, защемляет нервы. От этого у вас

боли. Его надо извлекать. Это делают хирурги выше

этажом, нейрохирурги.

– А что? без операции нельзя вылечить?

– Нет, Николай Иванович. Посмотрите на правую

ногу. Она уже сейчас уменьшилось в объеме. Начала

сохнуть. Через год, я не пугаю, она уменьшится на десять

сантиметров, и высохнет до детской ножки. – Вот как

меня обрадовал, дорогой мой лечащий хирург, костолом.

Он тут в отделении всем чинит поломанные ноги,

головы, руки. Рядом со мной лежал офицер из Уручья.

Так у него сломанные ноги были железными пластинами

на винтах сквозь костей.

23

– И что? – Я поинтересовался и полюбопытствовал

у пострадавшего, – вам было не больно, когда сверлили

дырки в костях?

– Нет, что вы! Кости бесчувственны. И сейчас хожу

нормально. Правая нога стала короче. Так я каждый день

сам или с доктором, подкручиваем винты и растягиваем

место сростка, а хрящ нарастает на месте слома костей.

№11

А вот позвоночник мой пока наука не знает как

нарасчивать. Значит, диск между позвонками у меня

лишний, придется выкинуть. У меня выбора нет. Я

согласился. Пришел доктор нейрохирург, начальник

отделения полковник, посмотрел и определил, что диск

надо извлечь из позвоночника. Так меня переселили в

другое отделение, в нейрохирургию. Там, из военных,

всего один враг хирург – полковник, начальник

отделения, Иван Иванович. В отделении еще один врач,

полковник в отставке, бывший начальник отделения.

Таких врачей, которые копаются в мозгах человека,

ограниченное количество. Это нейрохирургия.

В палате, где меня поместили, был офицер из

гарнизона города Борисова, которому уже сделали

операцию. Он чувствовал себя хорошо, и вскоре

выписался. Видел я еще полковника медицинской

службы, из штаба, теперь уже не БВО, а штаба МО

Белоруссии, которому выняли диск, и он на третий день

ушел на службу. Поэтому я пришел к выводу, что мне

нечего бояться. И я, изнывая от боли, дал подписку на

24

операцию. Приходила Тамара Федоровна. Что она мне

посоветует?

– Твое дело, Коля. Смотри сам. Я совет давать не

могу. Надо, значит, пусть делают операцию.

И я согласился подвергнуть меня экзекуции.

Накануне в палату ко мне пришла врач анестезиолог.

Очень любезно и доверительно поговорила со мной.

– Я ваш врач анестезиолог. Я буду работать с вами

завтра. Не бойтесь и не волнуйтесь. Все будет в порядке.

У вас здоровый организм. Здоровое сердце. Вы операцию

перенесете хорошо.

Я накануне помылся в душе. И посмеялся над

собой. В случае неудачи, предстану покойником перед

всевышним богом, в чистом виде телом. А вот душевные

грехи, наверно, не отмыть. А каяться, так я постоянно

перед собой каюсь, особенно после совершения

необдуманных и глупых поступков.

– Не дурак ли я, думаю? Колька, будь поумнее и

поблагоразумнее. – Это у меня заклинание. Оно действует

на мою психику, взывает к чести, к совести, и

стыдливости. Надо не только блюсти законы уголовного

кодекса, а бояться их кары.

Так я опять, после анестезии, попал на тот свет. Но

вот что удивительно. Опять повторилось в третий раз,

при наркозе блаженное состояние, при переходе в

потусторонний мир. В потолке образовалась дырка,

полетели осколки, я увидел синее небе, и сам плавно

поднялся, и полетел в дырку. И... погас. Опять меня нет

на этом свете. И на том свете меня тоже нет. Нет сознания

и человека нет. Сознание включает и выключает все

25

основные пять чувств. На этот раз я не знаю, долго ли я

был покойником?

Очнулся в палате, меня с тележки перекладывают,

как стеклянную посудину, нежно и бережно, как после

сна, при недосыпе. Глаз не открыть. Лежу на боку, как и

ложился на операцию. Меня тормошит симпатичная и

нежная женщина, врач анестезиолог. Она легонько

хлопает меня по щекам. Вот забавно.

– Просыпайтесь, Николай Иванович. Ну, пара

проснуться. Просыпайтесь, миленький, Николай

Иванович, – слышу бархатный женский голос.

Я чувствую, что сплю и хочу спать. Мое сознание

мигает. И это я уже понимаю. Однако, все явственнее,

слышу женский голос, и открываю глаза, и вижу мою

спасительницу и товарищей по палате. Я пришел в себя.

Ко мне вернулось сознание. И вот я произношу фразы, не

придумывая их. Они сами выскочили изо рта, но не из

сознания. И почему я это говорю, я не знаю. Я потом их

вспомню.

– Люди, я вас люблю. Но сейчас я хочу спать.

Я закрываю глаза и, видимо, засыпаю, потому что

больше ничего не помню. Но отдаленно слышу шелест

слов.

– Пусть поспит. Я еще приду. – И тишина. – Пусть

поспит. Я еще приду. – Слышу повторно, угасающие

звуки последних слов. Никаких ощущений своего тела у

меня не было. Оно еще было бесчувственно.

Но, когда я проснулся, то сразу же начались мои

хождения по мукам. Я ощутил страшную боль во всем

теле до рвоты, и особенно в бедерном суставе и в правой

ноге. Я закричал. Товарищи позвали полковника.

26

– Что, Николай Иванович, больно?

– Не то слово, доктор.

– Сейчас облегчим ваши страдания. Потерпите

немного, – сочувственно попросил меня мой доктор,

Иван Иванович. Он сам мне делал операцию, а

ассистентом был его, второй врач, бывший начальник.

Иван Иванович высокого роста, в светлых очках,

крепкого телосложения.

Пришла медсестра и сделала мне блаженный укол,

как я потом узнал, легкого медицинского наркотика,

кажется, промидола или еще как его там называют, я не

знаю. Я, вообще, не имею никакого понятия о наркотиках.

Я никогда, принципиально, не употреблял наркотики. Я

опять уснул и уснул блаженно. Мое сознание отлетело от

тела. А под утро проснулся опять от изнемогающей боли

во всем теле, и особенно в тазобедренном суставе и в

правой ноге. Ну, началась моя погибель. После этого без

укола я не мог спать два месяца. Ходил, вернее, прыгал на

костылях и стонал. Вместо наркотика мне стали давать

уколы анальгетики и еще какие-то. Но они мою боль не

успокаивали. Я утром жаловался врачам.

– Доктор, меня обманывают, обворовывают. Пустые

делают уколы, которые только раздражают мое сознание

и будоражат тело. И усиливают боль.

– Больно? Потерпите. Мы не можем все время

давать вам наркотические уколы. Вы привыкните к ним.

И тогда вы пропадете. А мы этого делать, не имеем права.

– Доктор, мне хочется выброситься в окно.

– Я понимаю вас. Погуляйте. Развейтесь. Придется

потерпеть.

27

№12

Меня осматривали многие врачи. Каждый день

приходил и осматривал меня врач из нервного отделения.

Крутит он меня и вертит.

– А так больно? А так больно?

– И так больно, и так больно до рвоты.

Однажды ковыляя на костылях вокруг старого

главного корпуса, я встретил знакомого симпатичного

подполковника.

– Ну, что старик? – спросил он меня, дружески

улыбаясь, – мучаешься, страдаешь?

– Ой! Еще как! Колют обезболивающие уколы, а

они не помогают. Больше пяти минут спать не могу.

Ночами бегаю по коридорам. Дежурные сестры ругаются.

– Какие уколы вам дают?

– Анальгин и еще что-то. Подскажите, не ли в

арсенале обезболивающих лекарства покрепче? – И он

назвал мне иное лекарство, кажется реопирин. А я

приковылял к своему полковнику Ивану Ивановичу.

– Вот, есть в аптеке военного госпиталя сильное

обезболивающее лекарство реопирин.

– Нет такого лекарства в нашей аптеке.

На другой день мой доктор встречает меня:

– Извините меня, Николай Иванович. Лекарство,

которое вы назвали, есть в нашей аптеке. Я выписал его и

сейчас сестра вам сделает укол.

Я поспал после первого укола, а потом и оно не

стало облегчать мои страдания. Так я два месяца

промучался в госпитале. Ко мне много раз приходили

дочери Татьяна и Евгения, и моя ненаглядная жена

Тамара Федоровна. Я очень страдал еще душевно. На

28

даче у меня было стадо мох любимых козочек. И с ними

мучалась одна моя жена. Надо два раза в день козочек

пасти по 2-3 часа и два раза доить. А дойных четыре

козы. На подмогу Тамаре, стала ездить после работы дочь

Евгения. А от станции Хмелевка дачи наши в пяти

километрах. Она утором раненько уходила на работу. А

вечером приходила на дачу и пасла козочек. Еще

вдобавок, к этой работе, они ходили навещать меня по

субботам и воскресениям. Я мучался, что я сделал жизнь

моих родных адом. И старшая медсестра стала на меня

ворчать.

– Вы мене надоели до горькой редьки. Хоть бы

выписались. Там, после смены обстановки, вам станет

легче. Забудетесь и полегчает. Каким-то делом будете

заниматься и позабудете боли.

– Мой дорогой доктор, скажите, как мне дальше

жить с такой болью дома?

– А кто вас гонит из госпиталя? Лежите столько,

сколько надо. Вам делаем уколы. Вы два месяца

проходите электро и тепло процедуры. Вы уже светитесь

насквозь. Лечитесь и дальше.

№13

А я решил выписаться. Отправиться на вольные

хлеба, пасти своих любимых козочек. Старшей моей

Татьяны муж, Александр Григорьевич Загальский,

приехал за мной на медицинской машине и отвез домой.

А потом из дома я самостоятельно отправился на дачу. И

от деревни Шубники, до дачи три километра, я пешком

доковылял с костылем. И там еще с месяц страдал на

поле, когда пас коз. Приду на поле, сяду на раскладной

29

стул и качаюсь. Вверх, вниз, вверх, вниз, как маятник.

Так легче жить. Питался обезболивающими таблетками.

Но они мало помогали. Мои страдания терпеливо

переносили мои дорогие родственники. За что я их

благодарю. Мои боли со временем уменьшились, но

навсегда не исчезли. Я приписал тазобедренному

суставу, правой ноги, красную волчанку.

– Ну, что вы? Красной волчанкой в Белоруссии

болеет всего один человек, – возмутилась моя лечащая

врачиха. – Тоже, придумаете такое.

– Доктор, об этом я прочитал в журнале «Наука и

жизнь». Там рекомендуют для лечения Сульфосалазин,

лечить воспалительные процессы в тазобедренном

суставе. – Сказал я участковому врачу Елене Шептура. –

Выпишите мне сто таблеток на первый прием.

– Не могу. Этим лекарством лечится желудок,

изрекла она, как приговор страдать.

Врач военной тринадцатой поликлиники, по-моему,

Гайдукевич, тоже отказался выписать рецепт.

– Это лекарство желудочное. Им лечится язвенный

колит, ревматоидный артрит. Механизмы лечебного

действия еще не совсем известны. Начнете без меры есть,

то сожжете сульфатчиками желудок.

А я не успокоился на этом. Нашел этикетку

Сульфосалазина и статью в журнале «Наука и жизнь», и

подчеркнул, что это лекарство применяется при боли и в

тазобедренном суставе. Статья это было написана одним

из врачей, после какого-то симпозиума. Так что я доказал,

что меня надо лечить сульфосалазином. Тогда мне все

врачи стали выписывать Сульфосалазин. Я провел два

курса лечения. И получил облегчение. Но боли в

30

позвоночнике, в тазобедренном суставе и в правой ноге,

всегда дают о себе знать. Но жить уже можно. А это кое-

что да значит. Иногда нужно лечить себя и самому вместе

с врачами. При этом, надо исходить из своего

самочувствия и из научных предпосылок ученых мужей,

о чем они пишут в печати.

№14

А теперь расскажу, как я попал в больницу скорой

медицинской помощи 26 августа 2004 года. Да, упомяну,

я только со 2 августа по 9 лежал в больнице скорой

медицинской помощи в отделении пульмонологии. Была

аритмия сердца и хриплое дыхание. Сделали две

капельницы, немного уколов и я поздоровел. Немного

подлечили, я попросился выписать меня из больницы.

Мне лежать в больнице скучно и грустно. Я пару дней

полежал на квартире и пошел на дачу. Там на даче все

лето проживает моя дорогая супруга Тамара Федоровна.

Пришел в воскресение, были шашлыки. Я принес две

бутылки «Арсенального» пива, бутылку водки. А у моих

родственников было «Лидское» пиво. Когда все выпили, я

пару стаканов выпил «Лидского» пива. Знал, что это пиво

мне пить нельзя. У него очень много кон сервантов. А это

ужасно вредно для здоровья организма, особенно для

мочегонной системы. Почти могут отказать, перестанут

работать. И предстательная железа замкнет мочевой

пузырь. Это я на себе уже испытал не раз, как

подопытный кролик. Уже была задержка мочи три раза

после питья пива «Лидского» и «Криницы». Однако,

каждый раз, после физических упражнений, массажа и

добавки спиртного все отходило. Я снова анормально

31

испражнялся. А познаний в этой области у меня не было

никаких. Все приходиться постигать самому на практике,

и опыты ставить на себе. Я полный профан и раньше, на

задержку мочи не обратил никакого серьезного внимания.

Подумаешь, кольнуло в пятке, забурлило в животе,

почесал, полежал, и все прошло.

А тут на даче, в пяти километрах от железной

дороги, как оторванный от мира цивилизации, я

проснулся в два часа ночи от боли в низу живота.

Побежал пописать. А моча не течет. Десять капелек

капнуло, и ужасная резота в канале ствола. Понимаю, что

боли в низу живота, это результат давления мочи в

мочевом пузыре. Всю оставшуюся ночь, катаюсь по

кровати, делаю массаж, бегаю по даче, благо дорожка

через участок в двадцать метров. Никакого результата.

Выпиваю со страхом стаканчик водки и стакан пива, как

воду. Никаких градусов не чувствую. Никакого

облегчения, как бывало раньше, не наступило облегчение.

Нашел старые урологические таблетки. Съел. И опять

никакого результата.

Часов в десять проснулась внучка Татьяна,

позвонила сестре Наталье, старшей моей внучке, и

передала неприятные известия о моем состоянии

здоровья. Наталья сказала, что немедленно выезжает из

Минска за мной на дачу под Заславль.

– Дедушка, я тебя отвезу сразу в больницу.

– Нет! высади меня у первого автобуса или у метро

и я сам доеду до дома.

– Нет, дедушка, я тебя не брошу. Довезу до дома. И

буду, спокойна, что ты на месте, что ты вызовешь скорую

помощь.

32

– Ладно. Вези домой, на квартиру в Чижовку.

– Я тебе позвоню. Если ты не ответишь, я буду

знать, что тебя взяла скорая.

№15

Так мы условились. Так все и произошло. Я

приготовил свою больничную сумку. За мной приехали

две девочки. Мне было очень неудобно при них снимать

свои штаны и показывать свое мужское достоинство. К

этому надо привыкнуть.

– Дедушка, – сказала одна дама, вероятно, врач. –

Показывайте и рассказывайте все, что с вами произошло.

Я вас слушаю?

– Смелее, дедушка, – подтвердила вторая дама, в

руках с какими-то приборами в чемоданчике, – мы

видывали еще не такое. Не стесняйтесь.

Так я обнажился перед прекрасным полом, в

сознательном варианте разума, и стыдливого духа,

второй раз в жизни. Первый раз я обнажился перед

дамами, на призывной комиссии, в военкомате, в 1944

году. Боже мой, какой стыд стоять перед молодыми

женщинами в обнаженном виде, голышом. Можно со

стыда сгореть. Сейчас, когда я сел в машину скорой

медицинской помощи, то в голову пришла мысль, что у

меня есть выбор. Я полковник и имею право лечиться в

военном госпитале. Там есть урологическое отделение.

При втором варианте, меня должны отвести в больницу

скорой помощи – БСМП. Мне пришла в голову мысль,

что в скорой помощи у врачей больше опыта, чем в

военном госпитале. Так ли, нет, не знаю?

33

Меня принял на обследование врач уролог,

симпатичный рыжеватый парень, волосы с золотым

отливом, спортивного, крепкого телосложения,

разговорчивый, все понимающий. Мне сделали уколы.

Врач вставил катетер в канал ствола, спустил мочу. И я

стал опять человеком. Надо же, как мало надо человеку?

Только пописал и уже счастлив донельзя.

– Ну, так что? будем ложиться в урологическое

отделение? Или поедем домой?

– А что, доктор? Это не повториться?

– Повториться, обязательно. Предстательная железа

вышла из повиновения. У вас простатит.

– Так надо обследоваться? Или что-то сделать?

– Пожалуйста. Я вас положу в отделение. Там

обследуют вас. У нас опытные врачи. Если положение не

улучшится, то сделают операцию по удалению аденомы.

И все будет в порядке.

Надо же, опять надо сделать операцию. Я в душе

возмутился, что это такой, несовершенный мой организм

создали творцы?

Творец, открой мне тайны бытия!

Зачем ты сотворил во мне болезни?

Рожден – зачем, для рая или бития?

Мне жизнь дана – для плача или песни?

№16

Я 26 августа 21004 года залег, как медведь в

берлогу, в палату №9 на девятом этаже главного корпуса

БСМП на улице Кижеватова, напротив магазина

«Корзинка». Лежу день, два, три. Никакого лечения.

34

Мочи накапывает ложка, корчусь от резоты в канале

ствола. На обходе два врача, лечащий врач и начальник

отделения, неизменно спрашивают:

– Как дела, Лев Толстой? – Толстым меня прозвал

начальник отделения с первого дня. Действительно, по

образу лица, бородой и лысиной, я сходно напоминал

Льва Толстого в преклонном возрасте.

– Вот, помочился только за сутки, полстакана.

– Маловато, маловато, – жалостливо говорил

начальник, уже пожилой, в роговых очках человек Он

пожимает плечами. Лечащий врач тоже в возрасте

мужчина. В палате четыре человека. При осмотре каждый

разводит демагогию, рассказывая свои болезни со времен

Адама и Евы, как, что, откуда, когда и прочее.

– Кончайте болтовню. Отвечайте на вопросы: да

или нет. Тут болит. Сейчас, а не год назад. – резко, на

повышенных тонах, обрывает каждого больного, лечащий

врач Вилькин. – Говорите по существу. Он не дает

больным разводить демагогию. Я уже к такому и этакому

обращению привык. Молчу. Я не хочу жечь напрасно и

попусту свои нервы, да и доктора. Если ты умный, узнал

человека, его поведенческий характер, так пристраивайся

к нему. Самый простой мотив. Я понимаю, что не он от

меня зависит, а я от него завишу. Так и потрафляй ему. Он

один, а нас много. Поэтому, надо проявить чуточку

терпения и выдержки. И если ты свое понимание

сознаешь, то держи себя в узде. В конце концов,

интеллигентность – это благо разумность поведения. А

один больной спросил, словно нарочно, чтобы разбудить

в человеке зверя.

35

– Доктор, кто будет делать операцию, вы или кто

другой? – Доктор сверкнул глазами, изменился в лице, и

ударил гром на всю палату.

– Нет, не я, сантехник из подвала.

И он обиженный глупым и недоверчивым вопросом

направился поспешно к двери. Когда врачи ушли, я не

заметил, что дверь в коридор была открытой, и пошутил

глупо, неосторожно.

– Пришел сантехник из подвала, мастер своего

дела, да без гаечных ключей. А у меня гайки закручены

на мочевом канале так крепко, что моча не течет. И эти

гайки нечем открутить. К тому же еще гайки заржавели

на болтах. А ржавчину нечем смазать. Три дня лежу, а

мне не прописывают никакого лекарства.

Потом, на другой день, доктор щупал мое пузо, и

пенял мне сердито и очень недовольно.

– Язык у вас длинный, Лев Толстой. Покороче надо

иметь язык, или держать его за зубами. И много не

болтать. – Он говорил резко и назидательно. А я уже

давно определился держать себя в руках. Промолчал.

Я понимал, что в отделении 20 палат, 60-80

больных. Половина на одного лечащего врача, 20-30

больных. Если каждый будет болтать всякую чепуху, то

доктору можно расстроить нервы до сумасшествия. Если

каждого больного выслушивать по десять минут, то надо

затратить на выслушивание 200-300 минут на обход всех

палат, и врачу некогда будет заниматься операциями и

прописями назначения лекарства и процедур. Тем более

учесть, что врач узкого профиля, по урологии знает все

до тонкостей. Скажем, отсебятину, по незнанию и

глупости, что вся система отработки и испражнения

36

мочи, состоит из почек, мочевого пузыря, предстательной

железы, членного канала, яичек в мошонке со связями и

канальчиками в единой паутинке. То, поднаторевший

врач, в этой системе, болезнь может определить по глазам

больного. Только ткни – болит тут. Конечно, добавим, что

вся эта мочевая система является составной частью всего

организма, неотъемлемая часть целого человека. Я

думаю, что врач не только понимает, он видит работу

всего организма в целом, и в частности, настолько,

насколько достигла наука и разум человека на сегодня.

Вот так я определился во взглядах на жизнь в больнице.

– Вы, дедушка, – приходит вечером дежурная

медсестра, – назначены на 29 августа на операцию.

Сейчас надо освободить кишечник. Пойдите в

клизменную комнату. С утра не есть и не пить.

– Нет! Я еще на операцию не пойду.

– Ну, это ваше дело. Я вам сказала. Доложу врачу,

что вы отказались от подготовки к операции.

№17

Я мучаюсь и страдаю. Моча течет по капельке, а

резота в канале ствола такая дикая, хоть стреляйся из

пистолета. Приходиться стонать и охать И выдавливать из

конца капельки. А лекарства никакого: ни таблеток, ни

уколов. Настолько сильная боль в низу живота, что

кажется, что мой мочевой пузырь не выдержит и лопнет,

как граната. 30 августа на обходе заведующий отделением

смотрит на меня без улыбки.

– Ну, как дела Лев Толстой? Понимаю. Понимаю.

По бороде вы Лев Толстой, а как по делам?

37

– Доктор, и по делам я Лев Толстой. – Я решил

мгновенно похвастаться. – Я написал и издал 13 книг. Лев

Толстой написал больше меня и лучше. Но он был всего

лишь поручик артиллерии. Это по-теперешнему старший

лейтенант. А я на войне – рядовой красноармеец,

заряжающий орудия. А после войны – полковник

инженерных войск, сапер я. Толстой умер от крупозного

воспаления легких. А мне придется умереть от

воспаления мочевого пузыря. Вы же меня не лечите?

– Ну, зачем же так. Умирать не надо. Поможем. Все

в наших силах. А лекарств пока еще не придумало

человечество от аденомы или простатита.

– Ну, лекарств нет, и мне их не дают, как же я

вылечусь?

– Вылечим. А книги-то ваши где, которые вы

написали? Покажите мне хоть одну.

– Да вот. – Я достаю из сумки четыре книги и

подаю доктору. Лечащий врач подошел к заведующему, и

они стали рассматривать книги.

– Я могу подарить вам все четыре книги.

– Хорошо! Спасибо! Как-нибудь, поменьше станет

работы, я зайду и почитаю. Он книги не взял. Я бы с

удовольствием ему подарил а автографом. Я всем раздаю

свои книги бесплатно. Мне это обходится в копеечку.

Каждая книга стоит 3-4 доллара. но мне их не продать.

Такая у нас система печати и торговли. Государство

отдельно от писателя, а писатель и поэт, отдельно от

государственной торговли. Я – нищий полковник. Все

книги пишу и издаю на свои деньги.

№18

38

Доктор вернул мне книги, и они ушли. А я опять

остался при своих интересах. Потом, вечером, я

обратился к дежурному врачу. И мне сестра с помощью

катетера спустила мочу из мочевого пузыря. Стало так

легко и приятно мне, что мне захотелось убежать из

больницы. Я спал хорошо, иногда просыпался и

поглаживал низ живота. От какого слова произошло слово

жизнь? От слова живот? Или от живота произошло слово

жизнь? Жизнь – женского рода, а живот – мужского рода.

А все другие слова – живу, живем, жить итд,

трансформация от слова живот. Я думаю, что все-таки,

первое слово родилось живот. Все-таки я животное. И это

слово меня теперь совсем не коробит, не унижает, как

раньше, когда я был молод и не хотел равняться с

животными. Фраза Есенина, что животные «братья наши

меньшие», меня не смущала. Но я и сегодня считаю, что

я, если и животное, то особого рода, человек. А это

разительно разный уровень. А то, чего доброго можно

договориться, как Энгельс, до обезьяны. Не был человек

обезьяной на любом уровне развития и точка. Природа

родила человека, пусть в развитии эволюционно, но сразу

видом человека. Не надо это и доказывать. Волк рожден

волком, а плесень плесенью. А наша жизнь целиком и

полностью зависит от живота, а не от животного.

Вечером дежурной сестрой мне опять было предложено

готовиться к операции.

А я измученный былой операцией, удалением

диска из позвоночника, буквально стенал, предчувствуя

страшенные боли. Я побаивался, выдержит ли мое сердце

новое испытание на боль. Я думаю, что боль нельзя

переболеть. После мгновенной пограничной боли

39

наступает шок и остановка сердца. Только так и не иначе.

А если этого не случается сразу, то сердце настолько

изнашивается, что не способно дальше длительно

работать. Оно надрывается, как всякая мышца при

перенапряжении, и лопается, как яблоко упавшее с дерева

или упавший на землю арбуз. Это так, теоретические

рассуждения, но верная гипотеза. А главное, я знаю, и

испытал на себе, что такое невыносимая боль. И считаю,

что операция по извлечению диска из позвоночника, это

тяжелейшее ранение, подобно осколочному на войне,

какое можно только представить и испытать. И вот,

теперь я снова должен пройти сквозь огонь и медные

трубы. Не много ли для одного человека? И 30-го августа

я опять отказался от операции. Уже пять дней я страдаю в

больнице. Не нахожу себе места. Днем часами хожу по

территории больницы, описываю по десятку кругов

вокруг корпусов. И думаю, думаю, что делать?

Неизбежность заставляет и меня плакать.

– Ну, как дела, Лев Толстой? – Всегда шутливо

спрашивает на обходе утром, заведующий отделением

урологии Владимир Константинович Довгер. Я

показываю бутылку с мочой, в которую накапало за сутки

не более водочного стаканчика.

– Немного! Немного! – Пожимает плечами доктор и

уходит.

– Я вижу, – спрашивает меня лечащий врач Эдуард

Сигизмунтович Вилькин, как всегда жестко и

выразительно, – вы не готовы еще к операции?

– Нет! Доктор! Не готов!

Он пожимает плечами и уходит. А мне приходит в

голову дурацкая мысль. Почему оба доктора мне уже

40

четыре раза наваливают или навязывают операцию?

Зачем им это надо? Что они операцией хотят сказать? Это

неизбежность? Или они хотят на мне потренироваться?

Или им платят деньги за операции дополнительно к

зарплате? В их предложении просматривается явно

какой-то интерес. Неужели докторами движет искреннее

желание только помочь мне? Гуманизм? Бескорыстность?

Клятва Гиппократа? А первая заповедь – не навреди! Чего

же они меня не лечат, терапевтическими средствами?

Боже упаси, я не хочу приписывать докторам какой-то

злой умысел. Но я – человек, мыслящее животное, и меня

одолевают естественно чудовищные мысли. И тут я

вспоминаю рассказ другого доктора, тоже умногго

уролога, поведавшего мне анекдотическую картину.

– Немцы, народ цивилизованный, грамотный и

дотошный. Как-то провели опрос среди врачей урологов

на симпозиуме. Собрали десяток врачей молодых и

пожилых и спросили:

– Когда надо оперировать аденому? В начале

воспаления предстательной железы? – Все врачи

ответили хором:

– В начале! И немедленно!

Тогда собрали вторую группу врачей урологов. И

задали вопрос:

– Кто из вас готов на операцию, по удалению

аденомы в начале воспаления предстательной железы?

Все врачи отказались от операции.

– А зачем спешить? Еще не все возможности

использованы для лечения. Надо лечить, хотя бы

прогреванием и антибиотиками.

41

Вот такой разговор произошел у меня с доктором. А

меня еще не лечили. Я только лежу в больнице и жду

исполнения приговора предстательной железы –

расстрела. Я позвонил своей дочери Татьяне на работу, в

Минский медицинский институт. Татьяна работает в

лаборатории какой-то гито или цито. Кажется,

лаборатория связана не с кровью, а с тканью, значит, гито.

Я точно это слово назвать не могу.

– Таня, узнай у своих профессоров. Что мне делать?

Не течет моча? Я позвоню позже.

№19

Я после обхода собрался и уехал домой на квартиру

в Чижовку. У меня есть справочники и книги по

медицине. Я принялся лихорадочно искать свою болезнь.

Но, увы, слово аденома не нашел. Значит, мои учебники

устарели. Но я нашел описание предстательной железы и

болезнь простатит. Прочитав, я пришел в уныние.

Болезнь не лечится так, как другие болезни.

Единственное, что сказано, применяются для лечения

антибиотики. Тоесть, обеззараживающие средства. Но

этим лекарством лечатся все заразные болезни. Вот бы

Льву Николаевичу Толстому сделать десяток уколов при

крупозном воспалении легких. Он бы и сейчас был жив.

А мне антибиотики, как мертвому припарок. Но, почему

бы ни попробовать, сделать уколы антибиотиков? Но,

мои лечащие врачи почему-то этого не делают? Звоню

дочери Татьяне.

– Ну, что ты там знала у своих профессоров?

42

– Папочка, миленький, они все в один голос

говорят, что аденому надо удалять. И чем скорее удалить,

тем лучше. А как это пожелание, вспоминаю, расходится

с решениями немецких врачей. В Германии лучшая

медицина в мире. Они добывали информацию о болезнях

и их лечении, на практическом опыте, на подопытных

животных, к качестве которых были люди, заключенные и

пленные в концентрационных лагерях.

– Хорошо. Спасибо за совет. Я подумаю, – ответил

я горестно дочери. У меня отсутствует полностью

информация больных, своих товарищей. Потом я

пожалел, что не догадался позвонить, хотя бы

Александру Яковлевичу Митянину, у которого была

удалена аденома. Мне не пришло в голову, где, в какой

больнице он делал операцию.

№20

Вот так, побыв дома, я вернулся ни с чем. И с тем,

большим огорчением, я вернулся в больницу. Утром, 31

августа на обходе врачей я вынужден был признаться.

– Доктор, я, кажется, готов на операцию. У меня нет

выбора и нет иного выхода.

– Вот и хорошо. Завтра 1 сентября, и мы сделаем

операцию. Готовьтесь. А все приготовления с вами,

сделает дежурная сестра.

Доктор, Эдуард Сигизмунтович, пришел в палату

еще через час в руках с историей болезни, и, кладя ее на

стол, сказал:

– Надо расписаться, что вы согласны на операцию.

Насильно, без вашего согласия, операцию вам никто

делать не будет.

43

Доктор развернул передо мной маленький листочек.

На левой стороне что-то было написано фиолетовыми

чернилами, а на правой только линии строчек и

квадратик.

– Вот здесь распишитесь. – Он мне не прочитал и

не дал прочитать, за что я расписываюсь. А я не

осмелился спросить, что там написано, за что я

расписываюсь. Мне было ясно только одно, что я

подписываюсь под приговором суда о смертной казни.

Завтра меня из автомата расстреляют, как, я думаю,

последнего глупца. В область низа живота дадут

автоматную очередь четырьмя или пяти пулями. Столько

дырок наделают в моем беззащитном и безответном теле?

Я пока не знаю. Какая разница, я получу пули из автомата

или мне сделают пять ножевых ран наружных и

внутренних. Мое тело стонать будет одинаково, а я

сознательно буду плакать.

– Надо расписаться! Надо расписаться! – Всю ночь

я слышу голоса. Не знаю, мне снится или бредится. –

Надо расписаться!

№21

Утром, после обхода врачей, примерно часов в 11,

за мной в палату приехала карета, каталка, под

управлением дежурной сестры Натальи Николаевны,

дородной, но еще очень молодой женщины. Она, как

всегда, словно прожженный фельдфебель, довольно

бесцеремонно выпалила из своего ружья:

– Скатулин, раздевайся! И ложись на каталку:

Я снимаю с себя рубашку, брюки, и в трусах

подхожу к каталке и пытаюсь на нее взобраться.

44

– Отставить! Снимайте трусы!

Я уже несколько обуркался. Уже могу, не стыдясь,

появляться перед прекрасным молодым полом в

разобранном виде. Ко всему человек привыкает. А для

женского медицинского персонала я не мужчина, а

больной пациент, как если бы живая кукла. Меня

покрыли простыней, как покойника, и покатили по

коридору к грузовому п лифту. Спасибо, что пока еще не

в морг. Но, они, операционная и морг недалеко друг от

друга. На западе из окна больницы виден морг из

красного кирпича. Но в морг не на долго, он только

временное пристанище.

– На второй этаж! – Командует сестра. Мы на

десятом. Я бывал на втором этаже не раз, в процедурных

кабинетах, на ЭКГ, на ЭХО. Но на этот раз меня

прокатили мимо этих кабинетов. Я оказался во

внутреннем квадратном коридоре. С двух сторон большие

внутренние окна, а за ними вторые. Там, как я

предположил, находятся операционные. Через пять минут

появились мои врачи в новой одежде, как артисты перед

выходом на сцену театра, покуражиться. И еще через две

минуты выкатили каталку с человеком, то ли спящим, то

ли с покойником под простыней. А пока мы ждали в

коридоре своей очереди, медсестры и санитарки

препирались между собой. Спор шел по поводу, кто

должен катать пациентов на операцию? И каждый голос

говорил, что мне за катание не платят, и я не обязана

катать. Кому они это говорили, я не знаю. Но мне

казалось, что этот разговор касается только меня. Я был

для них обуза. И объект обстрела. А что они этим

45

препирательством хотели мне внушить, я пытался

догадаться и не смог.

№22

Меня закатили в операционную. Народу полно,

человек шесть. В помещении стоит мрак, как в морге.

– Переносите на стол! – командует прекрасная дама

и смотрит на сестер, которые меня прикатили.

– Пациент ходячий. Сам может перейдет, – сказала

дежурная медсестра Наталья Николаевна, с явным

возмущением, в смысле, чтобы ты провалился сквозь

землю. Я встаю и ложусь на операционный стол. Я плохо

соображаю, чувствую какое-то затмение, и тупость в

голове. Во мне нет страха, как бывало, когда выпрыгивал

из самолета с парашютом. Я там был во власти небесной

стихии. Ужас, как я боюсь высоты. А теперь я во власти

рыцарей – меча и кинжала. Я парализованный,

безвольный человек. Стол несколько покатый к ногам.

– Сядьте, Николай Иванович, – вдруг обращается ко

мне слева прекрасная дама на человеческом языке.

– Так. Ко мне спиной, вот так. Я врач, ваш

анастезиатор. Сейчас я вам сделаю укол наркоза. –

Наклонитесь, выгните спину дугой. Ой, да у него негде

делать укол. У него в этом месте операционный шов. То

ли она кому-то говорит или разговаривает сама с собой. Я

никого не вижу. Все люди стоят за моей спиной. Ну,

думаю, раз некуда делать укол, то меня сейчас повезут

обратно. Это меня несколько обеспокоило. И обрадовало.

Я не подлежу физической экзекуции, то, они, придумают,

что-нибудь другое.

46

– Николай Иванович, выгните спину дугой, вот так,

сделайте дугу, как спина у козла. – Ничего себе,

сравненьице. Я должен стать козлом. Какая спина у козла,

я не знаю, хотя у меня были козы и козлы, но спины у них

были нормальные, как у всех домашних животных. Но

раз надо быть козлом, то нагибаю голову на грудь. – Я

сейчас вам сделаю укол наркоза. Сидите спокойно. Это не

больно. – Я наверно дрожу, раз она меня уговаривает. Я

чувствую, как игла проходит между позвонками. Наверно,

думаю, игла достает до кишок. Чувствую, как она вливает

в меня жидкость. Наверно, я чувствию вследствие

разности температур. Чего не вижу, того не знаю, но еще

чувствую и понимаю.

– А теперь ложитесь на место. Вот так. Тихонечко.

– Она поддерживает мою голову и кладет на стол. – Руки

разложите в стороны, вот так. Хорошо. Девочки,

привяжите его. – Я распят, словно Иисус Христос на

кресте, только что не забиты гвозди в руки и ноги, а

привязан. Крест, известно, это орудие пыточной казни. В

далекие времена Арабы распинали убийц, воров,

разбойников, и всякого рода шарлатанов. К одной из этих

категорий причислялся и Иисус, как предатель идей

иудейской веры для священнослужителей. Слышу еще

команду.

– Вытяните ноги, еще, прямее. – Это уже мужской

голос. Анестезиатор надевает на левую руку пояс

прибора измерения давления.

– Алла, – говорит она, – вставь в вену две иголки

для капельницы. Включай одну. – На стойке вижу две

бутылки по 400 мл какой-то жидкости, то ли глюкозы,

47

или натрий хлора. Ко мне подошли двое мужчин, с обеих

сторон.

– Занавеску! – Командует мужчина. Перед моими

глазами на уровне груди возникла железяка с простыней.

В принципе, мое сознание было затуманено, и я видел

только очертания мужчин с масками на головах и лицах.

Где-то около груди по телу стучат пальцем.

– Что чувствуете? – спрашивают.

– Стук пальца.

– А теперь?

– Легкое покалывание.

– А теперь?

– Ничего! Не знаю!

– Время 12 часов, – сказал мужчина.

– Николай Иванович, какое у вас повседневное

рабочее давление? Знаете? Помните?

– Да! 120 на 80.

– А пульс?

– Наполеоновский. В среднем 50.

– Сейчас у вас давление 160, пульс 54. Вы

волнуетесь? Боитесь?

– Не знаю. Я уже наполовину трупп. Мое тело ниже

груди окаменело или оледенело, как тело у покойника.

– А откуда вы знаете, какое тело у покойника?

– Холодное и мертвое, как у меня.

– Не волнуйтесь, это действует наркоз. Все будет в

порядке. – Врач анестезиатор стоит справа, а слева стоит

медсестра. За моей головой работают какие-то приборы.

Двое мужчин, два врача, что-то надо мной делают. Я

ничего не чувствую и не слышу. В голове совершенно

пусто. Мысль тоже остекленела. Колесо мысли едва

48

проворачивается. Я пытаюсь думать, но не знаю о чем и

как?

– Как вы себя чувствуете? – слышу голос

прекрасной дамы. Я очень кратко, мельком видел ее лицо.

Оно показалось мне красивой. Я пытаюсь представить ее

лицо на фоне большого абажура с лампами.

– Я чувствую себя удовлетворительно.

Через некоторое время она опять спрашивает, как я

себя чувствую. Я отвечаю, но сам чувствую и слышу, что

мой язык вращается медленно, и слова произношу с

расстановкой.

– Я устал. Я устал. Не могу изменить положение

тела. Мне надо повернуться на бок.

– Это пройдет. Лежите спокойно.

Очень тяжело лежать на спине. Слышу, как загудел

прибор за спиной. Я понял, что он сигналит о каком-то

неблагополучии моего состояния.

– Алла, пять кубиков атропина.

Алла вставляет во вторую свободную иглу шприц и

выпускает в вену атропин. Я это вижу, скосив глаза на

правый бок. На меня это лекарство не оказывает

никакого действия. Я это не чувствую. Аппарат перестал

подавать сигналы. Значит, все в порядке.

– Николай Иванович, о чем вы думаете?

– Я думаю о том, какие ощущения, я испытываю на

операции. Какими красками я опишу свое состояние на

операционном столе.

– Свет! Свет! – Слышу крик хирурга. Я сам вижу,

что абажур с лампами надо мной погас. Справа вижу

беготню медсестер.

49

– Сейчас! Сейчас! – Вижу, как медсестра вставляет

на стене вилку шнура в розетку. Я понял, что она из

медсестер прошла, задела шнур ногой и выдернула вилку.

Свет в лампах загорелся снова. Я, почему-то вспоминаю

войну.

– Свет в рану! – скомандовал жестко хирург. Опять

забегали сестры и надвинули дополнительный абажур с

несколькими лампами.

– В рану! – повторил тот же голос. – В рану свет, –

повторил второй голос более резко и требовательно.

№23

А я вспоминаю подобный случай, произошедший

на войне отключение проводов телефона от командного

пункта к огневой батарее. Как-то полярной ночью, чуть

южнее нашего дивизиона, в небе гудели немецкие

самолеты, летевшие из Норвегии на Мурманск. Расчеты

стояли у орудий в окопе. На нашей первой батарее стояла

зловещая тишина. Расчеты, жерла своих орудий,

направляли в сторону гула. Стволы были подняты

градусов под шестьдесят в южном направлении.

– Совмещай! Читай взрыватель! – Слышу так же

зловеще, как гул самолетов, подает команду командир

первой батарее капитан Андриянов. Но мне показалось,

что дальномер и ПУАЗО цель поймать не могли. Ночь.

Небо светло-серое. И вряд ли можно увидеть самолеты.

Сначала, по-моему, комбат дает азимут, а потом угол

возвышения. Я в правилах стрельбы полный профан.

Откуда он берет данные, я не знаю. Это не мое дело.

– Двумя сериями, заряжай!

50

Лязгнули зловеще клиновые затворы. Еще секунда

и комбат подаст команду «Огонь!». Я не знаю, я

заряжающий, мое дело маленькое, откуда комбат берет

информацию для стрельбы? Как потом я догадался, да и

ходили слухи, комбату давал данные для стрельбы

сериями по телефону командир дивизиона с КП. А

заместитель командира дивизиона, капитан, я не помню

его фамилию, прошел около узла связи, задел провод

ногой и выдернул вилку из розетки нашей батареи. Так по

этой команде первая батарея и не открыла огонь. Потом

связь восстановили. И мы палили из всех орудий, как

надо, сначала в хвост, а потом навстречу самолетам. Но,

капитан был отправлен в пехоту штрафником на

передовую. Время было суровое. Каждая ошибка стоила

жизни. А сейчас медсестра, прошла по полу во время

операции, и выдернула вилку из розетки. И в

операционной наступил зловещий мрак. И это во время

хирургической операции. И я подумал, что кто-то хочет

меня уничтожить, оставить жить с разрезанным животом.

И еще подумал, что следовало бы уволить медсестру за

подобную небрежность. И потом, мне трудно было

понять, почему это провода к операционному столу

протянуты по полу? Что за чертовщина? Какая-то

временная богадельня. Но я, под действием наркоза

перестаю думать. Я начинаю считать, чтобы удержать

сознание. Мне не хочется впасть в забытье. Я опять

думаю.

Вот и сейчас критическая минута, идет операция, у

человека разрезан живот и мочевой пузырь, отрезают

предстательную железу, а медсестра по халатности

выключат свет. Капитана, который выдернул вилку, я

51

больше не видывал в дивизионе. Я не раз потом ходил в

караул на КП. А медсестра, что? продолжает работать в

операционной? Впрочем, мое ли это дело? Хирург кричит

ошалело:

– Свет! Дайте свет!

А я немного сдрейфил, когда погас свет. Неужели,

думаю, у них нет запасного? Отойдет моя заморозка,

операция будет не закончена, и я окажусь на краю гибели.

Сестру накажут. Но мне, или кому-то на моем месте,

тогда на это наплевать. Если меня не будет, а виновник

будет расстрелян, то что? Мне от этого легче?

А время летит. Я на минуту отвлекся, и мне как-то

стало легче. Но я еще больше устал лежать неподвижно

на одном месте. Тело мое начинает стонать. Я чувствую,

что у меня возникает такое состояние, что меня может

вырвать. Немного за грудиной мутит, как после похмелья.

Но вот хирург хлопает в ладоши, и они оба отходят от

операционного стола. Я понимаю, что это конец

операции. Не на перекур же они уходят?

– Все. Операция окончена. Время 12 часов, 45

минут. Забирайте пациента, – произносит хирург. –

Операция продолжалась 45 минут.

№24

Меня отключают от приборов, отвязывают мои

руки от креста. Медсестра вынимает одну иглу от

капельницы. А врач снимает пояс, измерения давления.

Чувствую, как в операционной появляется моя карета,

каталка. Слышу опять базарный спор медсестер. Опять те

же голоса, что и перед операцией в коридоре. Особенно

басит возмущенно дежурная медсестра Наталья

52

Николаевна, дородная девка, на которой можно возит

воду и пахать поле, вместо лошади..

– Это не моя обязанность возить больных из

операционной в палату, и перекладывать со стола на

каталку. За сутки надергаешься, что потом стонут руки. А

мне за это не платят.

– И не моя обязанность возить больных из

операционной. Мне то же за это не платят. Я палатная

санитарка. У меня хватает своей работы.

– Но это ваш больной, – слышу голос врача

анестезиатора. – вы привезли, вы и забирайте. Наша

работа в операционной, оперировать больного.

– Но и не наша это работа, – опять гудят голоса

возмутительно и настойчиво и нагло.

– Не знаю я ничего. Разбирайтесь с этим вопросом

там, у себя в отделении.

Оперирующие меня хирурги молчат. Кстати, они

стоят тут же. Тут же стоит и начальник отделения, он был

ассистентом у своего палатного врача Вилькина.. Я

молчу. Я сирота. Я ничейный. Чужой человек с улицы,

как врач говорил, что он сантехник из подвала. Я, слушая

перебранку, замираю от боли во всем теле, особенно

нестерпимая боль ниже грудной клетки до пальцев ног.

Если бы я мог, то я встал бы и пошел пешком с песней. И

взя бы на руки медсестру для забавы. Но я изувеченный

человек до смертной инвалидности. Но вот, дежурная

медсестра подкатывает каталку к операционному столу,

нажимает кнопку, стол поднимается до уровня каталки. Я

думаю, что сейчас меня аккуратно снимут со стола и

положат на каталку. Я же замерзшая кукла, в основном

53

лежу на попе. Меня можно крутить, как волчок на одной

точке.

Я чувствую, как медсестра хватает меня за шею

резиновой рукой, и рывком, как мешок с навозом,

сбрасывает со стола на каталку. Я слетел со стола, как

блин со сковороды значительно дальше середины

каталки. Еще бы посильнее рывок и я слетел бы на пол за

каталкой. По-прежнему пререкаясь, сестры набросили на

меня простыню и покатили к лифту. Я молчу, стиснув

губы, чтобы унять боль. А про себя стону и охаю.

Сознание есть, а нижней части тела нет. Я разрублен

пополам.

Меня снова привезли в мою палату №9, на девятом

этаже. И не положили меня на мою грязную постель, как

больного, а опять моя дорогая медсестра, сбросила меня с

каталки на кровать. Вот так, хватила за шею рукой и

швырнула сверху вниз на кровать. Я, поскольку

замерзшая кукла, слетел, вернее, соскользнул, не помню

как.

Теперь, через минуту, обращение со мной

персонала изменилось в корне. Вокруг меня забегали

сестры и санитарки. Я лежу в полузабытьи. Вижу, несут

стойку для капельницы, три канистры десятилитровых с

желтой жидкостью, бачок, десять флаконов по 400 мл для

капельницы. У меня в животе, ниже пупа, трубка, в

канале ствола членика катетер. Мне делают уколы в

ягодицу и в бедро. Подключают всю систему капельниц в

иголки, которые торчат из вены на правой руке. В катетер

подключают капельницу с фурацилином, а к трубке на

животе, из мочевого пузыря, отводящий шланг

фурицилиновой жидкости опускают в бачок. И вставляют

54

игловую капельницу на правой руке в вену. Пошло

активное промывание мочевого пузыря и места удаления

предстательной железы. Капает желтая жидкость в

капельнице, а вытекает по шлангу кровавая. Вторая

капельница промывает кровь. Я до этого еще дома

прочитал, что самое главное после операции, не занести

гной в кровь и мочевой пузырь. А для этого надо

промывать кровь и мочевой пузырь лекарствами.

Дежурная медсестра Наталья Николаевна

изменилась в корне. Теперь она за мной ухаживает, как

мать за ребенком. Она то и дело забегает в палату,

убавляет и прибавляет капельницы. Примерно через

каждый час, полтора, сменяет бутылки с лекарством.

Наливает фурацилин в клеенчатый мешок на стойке из

канистры. И часто спрашивала:

– Скатулин, как себя чувствуете? Удобно ли вам

лежать? Может что-то надо поправить?

– Спасибо! – Я медленно ворочаю языком. –

Ничего! – А я сам стал оттаивать, отходил наркоз. И мне

от боли становилось дурно. Боль нельзя переболеть. А я

труп, тело свое ниже груди не могу шевельнуть, и лежать

не могу. А внутри стонет, и я плачу. Теперь я уже не могу

удержаться, надсадно охаю на всю палату. Я слышу свои

стоны, оханье и стараюсь сдерживаться. В палате еще

трое больных. Ну, кому приятно слушать плач чужой

души?

Но больные молчат. Двое с камнями в почках, а

третий с разорванным мочевым пузырем. Камни идут,

царапают внутренние проходы, и больные мечутся на

кроватях. Ну, кровати, надо сказать, знатные, поролон и

два матраса. Лежать мягко и удобно. Это не то, что выше

55

этажами. Там я леживал, один матрас на кривых

железных полосах. Вот уж я там намял бока, и намаялся.

Там не залежишься. Через неделю запросишься домой, на

деревню к дедушке. А здесь я уже пятнадцать часов лежу,

не шевелясь, под двумя капельницами. Тело мое со

страшными болями отморозилось, и от боли остервенело.

Я лежу и чувствую еще, что подо мной хлюпает кровь.

Подклад на клеенке плавает. Я пощупал руками свои

бедра, они чужие, твердые и холодные, как у покойника.

И я удивляюсь сам себе, сознание у меня туманное, но

есть, мозг работает, а я сам себе чужой. Мне не передать

чувства отморозки тела словами. Нет сил и терпения

лежать в положении загипнотизированного индуса,

отходящего в мир иной, уже бесконечно много часов,

положив руки на грудь в крест. Пытаюсь шевельнуть

ногами, но они лежат, как две колоды. Хочется выть по-

волчьи. Я слыхивал, как воют волки, и умею выть.

Утешает м еня, что все время, всю ночь, прибегает сестра

Наталья Николаевна или санитарка Люба. Меня не

бросают одного, на произвол судьбы. Они, то поправляет

иголку капельницы, то наливает в мешок фурацилина и

уговаривают:

– Скатулин, потерпи. Все пройдет.

Утром, 2 сентября 2004 года, сестра отключила

одну капельницу. Выкапали в кровь 10 флаконов. Снова

сделала мне несколько уколов. Один настолько приятный,

что я пять минут сладко спал. Я продолжал с ужасом

смотреть на три бидона по 10 литров с желтой жидкостью

– фурацилином. Утром я стал шевелить ногами, немного

сгибал в коленях, и шевелил пальцами.

56

– Скатулин, не шевелись. Лежи смирно, – тут же

меня останавливали, то сестра, то палатная санитарка.

Сменилась дежурная медсестра. На пост заступила

Лариса Владимировна, и палатная санитарка Галина

Ивановна из Пухович. Она ездит через двое суток. В

Пуховичах нет работы. Она была технолог птицефермы,

сократили, а эта работа ее устраивает. Хорошая женщина.

Она к вечеру сменила на кровати все белье. Подклад в

крови хоть выжимай.

– Да вы не жалейте крови, Николай Иванович. Это

дурная кровь. Организм наработает новую, – утешает

меня Галина Ивановна. – Вот так, теперь вы будете

лежать на чистеньком белье. А подклад, если будет в

крови, утром, перед уходом, я заменю. – Она

переворачивает меня с боку на бок. Я лежу голышом, на

пузе повязка с клейкими лентами, а из середины, от

мочевого пузыря, торчит шланг. Из члена торчит катетер.

Он подключен к капельнице. Я чувствую, что я за ночь

похудел. Я, вчера, 1 сентября, не ел ничего, да мне и не

давали.

– После операции вам не положено, – изрекла

кормилица столовой, Валентина Григорьевна. Она

приносит еду рыжему мужичонке, который пропорол

себе мочевой пузырь и говорит врачу, что не знает где и

как.

– Ну, ты даешь! Не знаешь где? Что тебя бык рогом

боднул? Или жена насадила тебя на ухват?

– Не, не знаю.

А я еще до операции ему говорю.

– Брось юлить, напоролся на ухват жены или на кол

и обязательно по пьянке. Самогонку гонишь?

57

– Не, соседка гонит.

У него квартира в Минске, оставил сыну. Он

бригадиром работал строительной бригады на

тракторном заводе. Жена из-под Гродно. Он там и живет в

тещином доме. Разводит поросят.


№25

И сегодня, 2 сентября, мне есть не хочется, да я и не

могу. Мне не поднять голову. Меня подмучивает. На

утренний обход пришли, как всегда два доктора.

– Ну, как дела, Лев Николаевич Толстой? Вижу,

вижу! Тяжело переносите. Но у вас сердце здоровое,

пульс 120 на 80. Дай бог иметь такое каждому. Все идет

так, как надо. Нет повода для отчаяния. – Он щупает

голой рукой под моей повязкой. Надо же, все сестры в

перчатках, а он не брезгует щупать мою мочу. Не

брезгует. Надо же?

– Пока еще течет моча. Процедурная медсестра

сделает перевязку. Сестра, сделайте ему укол промидола.

– Доктор, а долго ли будет работать желтая

капельница. Я устал, измучился в конец.

– Еще и завтра на весь день хватит. Потерпите,

иного выхода нет. Надо промывать мочевой пузырь. В

отводящий бачок идет из мочевого пузыря еще

окрашенный фурацилин. Все хорошо. Так надо.

Так надо и никаких гвоздей. Я отлежал и второй

день под капельницей фурацилина. Немного поспал

после укола промидола. А так, от боли стону, и лежу

плашмя в полузабытьи. Я не могу ни о чем думать. Я не

ел и не пил и этот день ничего. Я лежу не шевелясь. Все

мое тело превратилось в одну болячку. Кровь и моча под

58

меня продолжают течь. На третий день на обходе врачей я

пожаловался на боли, на спине под правой лопаткой. Что

там может болеть, черт возьми? Там, внутри ничего нет. Я

пытаюсь поднять правое плечо, опираясь на левую

лопатку. Минутное облегчение. Я не могу больше минуты

лежать в этой позе. Эта дополнительная боль еще больше

приносит мне страдание.

– А так больно? А так больно? – доктор нажимает

на грудь во многих местах. Подсовывает руку под спину.

Он уходит. Через некоторое время возвращается ко мне.

– Эти боли на спине у вас по иной причине. Да, от

лежания на спине. У вас проблема с позвоночником. –

Откуда он взял эту информацию? Не иначе, как из

больничной паутины компьютера.

– Я дал команду, сейчас вам сделает сестра

обезболивающий укол дополнительно. И впредь, когда

очень больно, то вызывайте сестру, и она вам сделает

укол. У нас не терапевтическое отделение, у нас с

обезболивающими уколами проблемы нет.

Но и этот укол мне мало помог. Почти не облегчил

мои страдания. На третий день мне выкапали почти всю

четвертую канистру фурацилина по 10 литров. Пришел

доктор.

– Сестра, снимите с Толстого капельницу. Хватит. Я

напишу, к вам придет процедурная сестра, сделает

перевязку и вынет катетер из канала ствола, как вы

говорите. Канал ствола, это звучит из уст настоящего

артиллериста. Сражайтесь и вы победите. Я же был

артиллеристом, как Лев Толстой. Он – на Крымском

полуострове у Черного моря, а я – на Рыбачьем, у

Баренцова моря.

59

№26

Накануне, 2 сентября вечером, меня навестила дочь

Татьяна с мужем Александром. Я бодрился, весело с

ними побеседовал. Отказался от принесенных гостинцев.

Но они оставили мне виноградный сок в пачке.

– Что передать маме? Как твое самочувствие?

– Предайте, что все в порядке. Я ни в чем не

нуждаюсь. Я пока еще не могу есть. Но все образуется.

– Мама спрашивала, чтобы мы спросили тебя, ей

приехать? Тебе нужен уход и помощь?

– Нет! Нет! Мне ничего не нужно. А она путь там,

на даче, с Евгенией, собирает грибы. Говорят нынче

много белых грибов. Жаль, я попал в переплет, не могу

погулять по лесу.

Я крайне не хотел, чтобы ко мне кто-нибудь

приходил из родственников и видел мои страдания. Я не

ожидал появления и дочери Татьяны. Ну, к чему им

видеть, в каком я беспомощном положении, обнаженный,

как мать родила, с трубками в животе и в канале ствола

под капельницами? Зачем им читать на моем лице

страдания, а потом самим переживать? А первый и во

второй день сестры и санитарки ворчали на меня, охали и

ахали.

– Ну, что у вас никого нет? Чтобы за вами

поухаживать? Вы, что? Бобыль, что ли? Родственники-то

есть, небось? Как же так, бросили человека? –

Сокрушалась Галина Ивановна. Она ко мне прониклась

уважением. Она знала, что я полковник и служил

Начальником инженерной службы 5 бригады спецназ в

60

Пуховичах. И она живет в Пуховичах, и мы, вроде бы,

свои люди, земляки.

– Галина Ивановна, я не хочу, чтобы меня видели

родственники в таком плачевном виде. Я не хочу никого

отягощать своими страданиями. Не хочу, чтобы они меня

видели в разобранном виде.

– Я вижу, ты лежишь в крови, – говорит

страдальчески мне моя дочь Татьяна. – Тебе не меняют

подклад. Что они думают?

– Говорят, что с бельем у них туго.

– Папочка, сегодня уже поздно, семь часов. А

завтра Саша утром привезет тебе простыней на подклад.

Я нарву половинок. Хорошо? Потерпи.

И вот утром третьего, только что ушел заведующий

отделением, как пришел Саша. Принес пакет подкладок.

А меня дежурная медсестра только что отключила от

капельницы. Катетер остался в канале ствола. Его извлечь

должна сестра, которая делает перевязки. А она не

появляется и не появляется. Она делает перевязки другим

больным в своем кабинете. А когда до меня очередь

дойдет неизвестно. А у меня режущие боли нарастают

внизу живота, и особенно, к канале ствола. Я не могу

терпеть. Умираю от боли. Прошу рыжего мужичонка,

которому бык пропорол мочевой пузырь, сходить за

перевязочной сестрой. Я кручусь, верчусь, и уже начинаю

кричать.

– Ой, в бога мать, в царя и отечество. Да что она

сукина дочь не идет. Что она думает, – кричу я на всю

палату. – Что мне из окна выбрасываться. Дружище,

сходи еще, позови, а то я сам пойду к ней и ее искалечу.

61

И в это время приходит Саша. И он видит мое

плачевное положение. Начинает метаться по палате.

– Николай Иванович, что, чем мне помочь вам?

Позвать сестру? Попросить сделать укол? Скажите, что

мне сделать.

– Саша, спасибо, что пришел и принес подклады.

Спасибо. Я сам разберусь. Мне сейчас с тобой общаться

некогда. Спасибо. Иди.

Саша, в возбужденном состоянии уходит из палаты.

Я вижу, что он покраснел, и у него страдальческое лицо и

бегают глаза. Он не знает, что делать, как мне помочь. Я

мечусь на кровати и буквально умираю от боли.

– Дружище, позови еще эту перевязку. Я не вынесу,

лопнет мое сердце от боли.

– Ничего, – слышу голос лечащего врача. – сердце

ваше выдержит. Дай бог каждому иметь такое сердце.

Сестра сейчас придет – Опять та же реплика насчет моего

сердца. Они не знают моего сердца. У них поверхностная

информация. У меня все болезни сердца: ИБС.

стенокардия, брадикардия. И еще черт знает что.

Гипотония. Иногда давление падает до 90 на 60. и ниже.

А пульс бывает 40. А аритмия? Тогда не найти ни

давления, ни пульса. Да я уже нынче четыре раза лежал

под капельницей в терапевтических отделениях. А что

касается разрушенного позвоночника, и постоянных

болей в тазобедренном суставе и в правой ноге по

лампасам, то я и не говорю, что болит. Но я не жалуюсь.

Некому жаловаться, незачем и бесполезно. Лекарства

меня иногда загоняют в трубу. А может, конечно,

сказывается на сердце моя работа. Я много пишу. По

двенадцать часов сижу за компьютером. Хожу в баню по

62

пятницам, жарюсь в сухой парилке. Готов признаться, что

греха таить, бывает хорошо, и выпиваю водочки и пивца.

Ну, в принципе, почти веду нормальный образ жизни, как

настоящий мужчина. Я не могу жить без дела и без

писанины.

Наконец пришла, быстрым ходом перевязка, черт

бы ее побрал. Я молчу. Сам себе говорю: терпи казак,

атаманом будешь. Я понимаю всю бессмысленность

упреков, которые я могу вылить на сестру. Она одна, а нас

много. Она сделала все как надо. Спустила мочу, извлекла

катетор, сделала перевязку. Я буквально ожил. Избавился

от посторонних страданий, вызванных не во время

оказанной помощи.

№27

На четвертый день, на завтраке, я немного поел

лежа и даже попил чайку через трубочку, которую

попросил у сестры, отрезать от капельницы. Потом

достал ученическую тетрадь из-под головы с ручкой и

начал кое-что записывать. Но получались буквы и слова

не читаемые, как на шифрограмме, они не читаемы. А

мой дорогой членик продолжает болеть и блевать мочой и

кровью. А на пузе продолжает сочиться моча. Ночью я

совсем отчаялся. Думаю мне надо взять полиэтиленовую

бутылку из-под воды, прорезать отверстие и надеть на

член. Встаю с кровати, подбираю в руку шланг с мочевым

пакетом от живота. Качаясь, шагнул к окну, на котором у

меня стоит бутылка с водой. Открываю окно и выливаю

воду. В это время вбегают в палату дежурная медсестра

Наталья Николаевна и санитарка Люба. Обе высокие и

дородные дамы.

63

– Скатулин, – закричали они в один голос. – Ты

что? с ума сошел? В окно выброситься захотел? Тебе

нельзя вставать. Разойдутся швы, и ты умрешь. Или

потом будешь страдать годами. – И еще что-то страшное

пророчили они мне.

– Мне доктор сказал, что я могу вставать.

– Не говори глупости. Нельзя вам вставать. Если не

будешь слушаться, – заявили обе в один голос. – Мы вас

привяжем к кровати. Люба неси веревки.

– Не надо. Не надо. Я только прорежу отверстие на

бутылке и лягу. Кровь и моча текут из члена под меня. Я

этого больше не могу терпеть.

Я беру с тумбочки свой маленький складной

ножичек и начинаю резать отверстие. Сестра уходит, а

Люба помогает мне прорезать отверстие. Она держит

бутылки. Бутылка у меня выскальзывает из рук.

– Вы меня сейчас искалечите. У вас прыгает в руках

ножик. Осторожно.

– Любочка, – пытаюсь я шутить. – Голубочка, я тебя

не в силах позабыть. – Наконец я прорезаю отверстие, и

Люба помогает мне лечь в постель на чистый подклад.

Какое блаженство лежать на чистом подкладе. Теперь у

меня на член надета бутылка. Ура! Сегодня 4 сентября,

суббота, сегодня обхода врачей нет. А мне делают, как

всегда шесть уколов. Четыре укола через шесть часов и

два – утром и вечером. В этот день, часов в одиннадцать

меня навещают дочь Татьяна с сыном Павлом, тоесть и

моим внуком, и невесткой Аджеликой, женой старшего

моего внука Александра. Они у моей постели посидели с

полчасика. Поговорили о том, да о сем. Они

выспрашивали меня о болезни. Я поведал некоторые мои

64

страдания. И рассказал примерно, что со мной сделали

врачи, как они меня искалечили. Мое тело лишилось еще

одной детали. Раньше выняли из меня диск

позвоночника. А теперь удалили предстательную железу,

и еще черт знает что. Враги не говорят, умалчивают что-

то и утаивают что-то. Вот это мне не понятно. А еще

лечащий врач Вилькин заявлял, что он не может делать

операцию у меня без моего разрешения и согласия. А

ведь вырезали что-то, не спрашивая меня, и зашифровали

в латинские слова. Это мне не нравится. Мне, как я

считаю, перед операцией все должно быть рассказано в

тонкостях и подробностях. И должны объяснить на

русском языке, как будет протекать болезнь в после

операционный период. Нет, мне ничего не пояснили,

будто я подопытный баран, или собака, на которых они,

врачи, учатся, тренируются делать операции. Это

безобразие. Так думают все грешные. Так думаю и я. А

чем я хуже или лучше?

№28

Конечно, если бы я знал, все то, что я испытаю в

после операционный период, я лежу и думаю, переживая

страдания, то я еще подумал бы, делать мне операцию

или нет. Я не хочу страдать так, как я страдаю. Если

можно сравнить с тем, что я не испытал, то я сейчас

переживаю муки застенков фашисткой инквизиции.

Страшнее и мучительнее уже ничего нельзя придумать.

Странно. Неужели, хотя бы при этой операции, нельзя

ничего придумать, чтобы облегчить мучительные

страдания пациента? Взять хотя бы такой вопрос. В

качестве обезболивающего делают уколы анальгина или

65

тройчатки. Это смехотворное лекарство, как

обезболивающее при открытых ранах. Оно, может быть,

устраняет головную боль, не более того. А оперируемому,

как обезболивающее тройчатка, это все равно, что

мертвому припарок для оживления.

– Владимир Константинович, – обращаюсь я к

заведующему отделением. – Неужели нельзя облегчить

мои мучительные страдания действенными уколами.

Ведь мне два укола делали, и я даже немного спал, по

полчасика. А так я уже четверо суток не сплю, и меня

тошнит от боли.

– Делали вам два укола наркотиков, – он сказал,

что-то типа промидола. Я толком не разобрал. – Два укола

наркотического средства разрешено делать после

операции. И не больше. Все. Я больше дать наркотиков

вам не имею права.

– Черт бы побрал, того идиота, который эту норму

установил. Кто этот нормировщик? Что за зверь? Кто ему

дал право, что он имеет право распоряжаться моим

мучительным страданием?

– Я этого не знаю. Но знаю другое. К наркотикам

можно привыкнуть и стать наркоманом. А государство не

имеет право делать наркоманов.

– Мне 77 лет. Я ничего уже не боюсь. Я уже все

употребляю только сознательно. Я, кроме как в больнице,

и в госпитале, не принимал наркотиков в виде уколов, ни

где и ни когда, и ни в каком виде. Неужели я в этом

возрасте, при этих страдальческих муках, после десятка

уколов, могу стать наркоманов? Я в это не верю. Мне

потребны наркотики не для кайфа, а для облегчения

66

страдания. Я свободно могу начать курить и свободно

сознательно бросить. – Я помолчал и продолжил:

– А потом, повторяю, мне 77 лет, и какое ваше дело,

что я стану наркоманом? Где и как я кончу свою жизнь, не

ваше дело? Неужели не понятно, что если не дни, то годы

мои сочтены. И боль сокращает мои дни пребывания на

земле. На кой мне это черт нужно? Индийская медицина,

насколько мне известно, поддерживает здоровый образ

жизни, только в зрелом возрасте. Да что я говорю.

Советский чиновник, который установил закон, давать

два укола после операции, давно вымер. Но сам он, какой

образ жизни вел, нам неизвестно? Вот бы его, под эту

операционную гильотину сунуть нечаянно головой. Вот

бы он завыл. Я бы тогда посмеялся над ним.

Доктор мне много и долго говорил и пытался

направить на истинный путь, в том смысле, что бог

терпел и нам велел. Как и то, что, однажды, я передел

рубашку, и надел шиворот на выворот, изнанкой наверх.

А мне не до парада. Наплевать мне, как надета рубаха. Не

все ли равно. Но Эдуард Сигизмунтович, осматривая мое

пузо, заметил:

– Что у вас рубашка наизнанку? Нехорошо.

– Доктор, а вам-то какое дело до рубашки?

– Нехорошо! И все. Моя бабушка говорила, что

рубашка надетая наизнанку, не к добру.

– Я завидую тому, кто верит все еще в приметы. Вы

– счастливый человек.

№29

Потом я подумал, что врач хирург по своей природе

должен быть реалистом, он имеет дело с живой

67

кровоточащей материей. И поверья ему должны быть

чужды. Вера – это не наука. А подишь ты, грубоватый и

немногословный человек, решил со мной словесно

позабавиться. При мне он дважды осаживал больных,

отвечая на вопрос:

– А кто будет делать операцию? Вы или другой

операционный врач.

– Нет! Не я. Операцию будет делать сантехник из

подвала. – И он, не доживаясь ответа, уходил.

Я, ни в коем случае, не делаю упреки лечащему

врачу, что он, и как говорит. Это его дело. У него, я

сочувствую, грубая и тяжелая работа. Я даю картину, как

было. Я показываю характер врача, как трудно иногда

быть хирургом. Наверно хирург имеет право на

ожесточенный характер. Но главное, он должен быть

профессионалом, мастером своего дела. Он не имеет

право на ошибки, как мы, все смертные. А все остальное

ему прощается. У нас, пациентов, о врачах однозначное

мнение.

– Ой, какой хороший врач. Помог мне. Вылечил

меня. И какое хорошее прописал лекарство, что оно

поставило меня на ноги.

– Ой, ничего-то, этот врач, не понимает. Не помог

мне. Не вылечил меня. И лекарство прописал мне

мусорное. Ничего оно мне не помогло.

У нас часто нет связки врача и больного. Врач не

понимает больного, а больной – врача. А болезнь легче

одолеть вместе, если она поддается лечению, и если есть

способы и средства борьбы с недугами. Я, понимая

положение врача, когда он вытягивает из больного

словами симптомы, стараюсь не подвергать сомнению его

68

профессионализм. Лечение болезней всегда езда в

незнакомое и неизвестное. Угадать, правильно поставить

диагноз, и выписать нужное лекарство, это и есть

мастерство врача и счастье для больного. Правда, я

иногда сам нахожу лекарство для лечения своей болезни.

К примеру, я сам себе прописал сцульфосалазин, для

лечения тазобедренного сустава и ног. И, не сразу, но

врачи поддержали. Я прошел два курса и болезнь

частично стабилизировал, хотя и не избавился от болей

навсегда. У меня низкое давление, я десяток лет страдал,

и сам себе прописал сначала сапарал, а потом пантокрин.

А так, пусть не в обиду сказано, многие утверждали, что

для поднятия давления нет лекарств. Прописывали

настойку женьшеня. А он, веселит мою душу, но в легкой

форме, а понижает давление.

– Для избавления от всех болей есть только один,

единственный способ, – поделился я с рыжим пациентом.

– Это способ известен всем. Отрезать свою дурацкую

голову. И тогда все болезни исчезнут сами собой.

№30

Сегодня 5 сентября, воскресение. Обхода нет.

выполняются прописи пятницы. Мне дают шесть уколов

и четыре таблетки, две утром и две вечером. Заходил

дежурный врач, наш лечащий врач, спрашивал:

– Здравствуйте! Как дела? Если вопросы?

И было странно, он сегодня не ругался на рыжего

мужичонка, который не мог держать узел простыни на

ране живолта. А у меня пощупал повязки, проверил, не

сочится ли моча?

69

– Все хорошо! Молодец! – сказал он мне. Я сам

знаю, что молодец. Нельзя двигаться, бередить рану.

В палате нас трое. Одну кровать укатили. Видимо

поступила женщина. И в какую-то палату поставили

пятую кровать. Такой номер проделывают санитарки

часто. А у нас в палате, если меньше народу, то больше

кислороду. А в принципе, и в четвером не плохо. Палата

большая. Можно поставить и шесть кроватей, как это

бывало в военном госпитале. Там всегда теснота. Я

иногда слышу, как больные пациенты ворчат. Им всегда,

что-то не хватает, что-то не ладно, плохо и то и другое. То

их плохо кормят, то мало дают лекарств, то эпикриз

поздно выписывают, к обеду, а им надо утром. А я в свою

очередь возмущаюсь.

– Подумать только. Тебя, дармоеда, привезли в

больницу бесплатно на казенной машине, бесплатно

обследовали, подлечили в приемной, положили в светлую

царскую палату на чистые простыни. И ты еще не

доволен? Причем, через десять минут к тебе прибежал

лечащий врач, а в выходные дни дежурный. И тут же

прописал необходимое лекарство, сделали укол,

поставили капельницу. Ну, царское обслуживание, а ты

опять чем-то недоволен, тебе все мало. Вот так устроен

человек. Ему всегда чего-то мало.

– А ты подумай, сколько в Минске и в стране

больниц, поликлиник, мединститутов, медшкол, аптек?

Тысячи! А сколько обслуживающего персонала: врачей,

медсестер и санитарок, поваров, уборщиц, водителей,

сторожей и прочее и прочее. А сколько занято на

обслуживании автомобилей? А сколько медицинского

оборудования тебя обслуживает? Тебя просвечивают,

70

проглядывают, прощупывают и все бесплатно. И тебе все

мало. И все это на балансе бюджета государства. А ты на

всем готовом, не платишь не копейки. Тебя нянечки

катают на каталках. Бесплатно тебе делают операции. И

тебе все мало. Это поистине народная система власти. Ты

что? Хочешь другую власть? Ты что? Хочешь, чтобы как

в России, разворовали народное достояние, институт

здоровья людей? И бросили народ на произвол судьбы, на

само выживание?

– Ну, насчет другой власти, – вступает в разговор

молодой предприниматель, здоровенный мужчина,

богатырь, с камнем в почке, который раньше молчал, а

крутился волчком на кровати от боли. – Я другой власти,

к примеру, не хочу. Меня эта власть устраивает. Я

полностью поддерживаю президента Лукашенко,

однозначно. Он – молодец. Он не дал разворовать

народное добро. У нас все заводы и фабрики работают

успешно. В стране полный порядок, торжествует право и

законность. Я – предприниматель, бываю в России, в

Польше, на Украине, и знаю, что там за власть. И их

власти я не хочу.

Мне было странно слышать слова от

предпринимателя, для которого, чем больше базара, тем

лучше. А оказываются не все предприниматели жулики.

Ну, я немного отвлекся от заданной темы моего

повествования, записки больного пациента.

№31

6 сентября мне, как у меня записано в тетради,

корявыми буквами, но уже читаемыми, продолжают мне

делать уколы: шесть ампиницилина и два укола

71

тройчатки. Или наоборот, я этого не знаю. Я чувствую

себя лучше, между плохо и очень плохо. Лежу на спине, и

под лопаткой нет таких страшных болей, вдобавок к

болям, моего простреленного живота снаружи и внутри.

Но я сегодня пишу в тетради.

На обходе лечащий врач и заведующий отделением,

как только вошли в палату, набросились на соседа

Валерия, того самого предпринимателя, что лежит

напротив меня, с выговорами и угрозами.

– Я вчера был дежурным врачом. – Отчеканил

Вилькин. – И вас весь день не было в палате и в

отделении. Я вас искал и не нашел. Вас не было в палате,

и вам сестра не делала уколы.

– Вы вчера ушли самовольно из больницы домой.

Что вы себе позволяете? – Изрек начальник. – Выписать

его из больницы немедленно.

Долго и строго они журили соседа. Наконец,

вдоволь наругались и оставили его в покое, предупредив,

что при малейшем замечании, он будет выписан. А,

отойдя от кровати соседа, Эдуард Сигизмунтович, а затем

и Владимир Константинович набросились на меня.

– Вы, Лев Толстой, почему все время лежите?

Нужно вести нормальный образ жизни.

– Что вы лежите, скрестив руки на груди, как

индийский йога? Что вы, помирать собрались, что ли?

– Да, нет, доктор. Я гуляю. Самостоятельно хожу в

туалет. Спросите соседа?

Лечащий доктор щупал меня, безбожно мял живот.

А я увертывался. У меня все тело накалено болью до

красноты. Вдобавок к операционным болям, мне

искололи верхние части ягодиц, что я не могу на них

72

лежать. Лежу на спине, значит и лежу на ягодицах. А они

уже все в дырках, как решето. Я по очереди подкладываю

ладошки и кулаки.

– Доктор, – спросил я. – Скажите, какая у меня

группа крови. Я знал, но забыл. А сестра говорит, чтобы я

спросил у вас.

– Зачем тебе знать? – Выпалил он, подходя к

другому больному, соседу слева. – 8 А, устроит?

Я не знаю, что ему ответить на 8 А. Такой группы

крови нет. Но я не хочу с ним спорить. Зачем мне

напрасно жечь свои измотанные нервы?

– Мало ли что? И зачем? А вдруг понадобится?

– Скажу я тебе, Лев Толстой, – вступает в разговор

заведующий отделением и подходит к столу, где лежит

папка и историями болезней.

– Сейчас посмотрим. Ага, вот – вторая группа

положительная.

– Надевайте штаны, и ходите по палате, – добавляет

лечащий врач. Но я внутренне с ним не согласен. Мне

менее болезненно лежать на спине. Нет таких острых

болей, не в низу живота, ни в канале ствола.

– У меня болит под лопаткой и в самом корне

канала ствола. Я не могу сидеть.

– Лежите. Это у вас проблемы с позвоночником, я

уже вам говорил.

Сегодня опять взяли кровь из вены и из пальца. Еду

мне приносят в палату. У меня несколько пачек

виноградного сака. Плюс мне ежедневно повариха на

обед приносит дополнительный паек, положенный, как

участнику Великой Отечественной войны. Иногда стакан

сока и яблоко. В другой раз печение, а то и баночку

73

детского питания, мясных консервов. Но мне с избытком

хватает той пищи, которую приносит повариха, или

раздатчица пищи, Валентина Григорьевна.

– Скатулин, – говорит лечащий врач, – вы почему

не доедаете пищу, что вам дают? Съедать все. Иначе вы

не поправитесь.

№32

Я сегодня смотрю в окно. Между штор

проглядывает синее небо и где-то в стороне светит

далекое солнце. И мне радостно ощутить этот светлый

мир, который я никогда не ценил. И даже не обращал на

него никакого внимания. Подумаешь, экая невидаль,

голубое небо. Оно же бесплатное. А поэтому не имеет

цены. Оно мне ничего не стоит. Оно дармовое. Просто

так, бесплатно дано природой. А сегодня я ощущаю, что

это великий дар. Большое счастье быть частью этого

мира, наслаждаться этим миром. Теперь, пройдя, через

операционный огонь, воды и медные трубы, боли,

мучения и страдания, я буду ценить жизнь по-новому, и

дорожить каждой минутой. Сейчас, я думаю, моя задача,

не только вылечиться, но в первую очередь выжить. Есть

надежда, не то, что я буду здоровым, этого никогда уже не

будет, а буду способным сносно жить, питаясь

таблетками. Я чувствую, что проблем впереди много. В

левом глазу растет катаракта. Черт бы ее побрал. Я

полагаю, что невольно от болей, надорвал свой

разрушенный позвоночник. У меня стал сильно болеть

тазобедренный сустав правой ноги, и сама нога ниже

икры заходит от боли. Так что есть от чего корчиться и

стонать. Проблемы все еще впереди. Может быть это

74

ягодки, а грибочки еще будут. Но я не унываю. У меня на

душе и в разуме нет паники. Войну под бомбами и

пулями пережил. А эти проблемы бедственного

нездоровья запросто переживу. Небо синее. Солнце

светит. У меня две дочери, четыре внука, две внучки и

три правнука. У меня есть чему радоваться. Я прослужил

33 года в Советской Армии. Полковник. Я написал и

напечатал тринадцать книг. Восемь из них мемуары.

Четыре книги стихов. Одна книга научная. И еще пять

или шесть книг начато писать. В принципе я реализовал

себя. Оставил уже свой след на земле. А что еще надо? Я

сам себя оцениваю, что я большой человек.

Вот, пожалуйста, радость. Приехала навестить меня

старшая внучка Наталья со своим сыном, моим

правнуком Никитой. Она у меня девчонка боевая, что

надо. Решила научиться ездить на автомобиле, пошла на

курсы водителей. Успешно сдала экзамены, получила

права. И что еще? Купила автомашину и теперь катается

на ней за милую душу. Она привезла мне две пары

шерстяных носков. Я кому-то пожаловался, что мне

холодно. И Наталья еще привезла мне три рубашки. Я

должен сам себе признаться, что я принимаю иногда на

ночь дополнительно таблетки, не прописанные лечащим

врачом, этацизин от перебоев сердца, и четверть таблетки

аспирина. Легче переношу боли и лучше сплю. Потею и

меняю ночью рубашку. А моча сама течет по трубке из

пуза в пакет на полу. Из канала ствола иногда

выкатываются капельки мочи с кровью в бутылку.

Возникает сильная резота на конце членика.

Но я уже радуюсь жизни, что я живу. В голове

значительно меньше свистит, что было до операции. Это

75

еще одна проблема шум в голове и в ушах. Утром 6

сентября


температура


37,2.


Самочувствие

отвратительное. Но можно терпеть, Иногда немного лежу

на боку. В бедра мне уколы делать перестали, как в

первые дни после операции. Спросил у сестры, что за

уколы.

– Четыре укола ампиницилина и два гетамицина.

Вас это утраивает?

– Дорогая Лариса Владимировна, меня все

устраивает, что мне поможет выжить.

– Дай бог вам счастья и здоровья.

– Доктор, – жалуюсь на обходе лечащему врачу. –

Температура, что мне делать? Меня всего ломает. Мое

тело пропускается через мясорубку.

– Пока ничего. Жаропонижающие давать пока вам

нельзя. Мала температура.

– То есть, как это мала? А сколько надо?

– Когда будет 38, вот тогда и будем понижать.

№33

7 сентября, утром температура повысилась и

достигла отметки 37,9. Это меня насторожило и напугало.

Но радость было от другого мероприятия. И утром,

первый раз за семь суток я сходил в туалет и оправился

по тяжелому. При этом, стул был мягкий. Боже мой, какая

радость. Подумать только, я опять могу делать и это. Я со

своим кишечником представляю собой крендель. И в эту

дырку проходит моя пища. Ура! Живем! Я вспомнил, что

французская писательница Санд Джордж, так мне

кажется ее имя по памяти, умела от запора, от не

прохождения в кишечнике пищи.

76

Я уже потерял много крови. Я чувствую какую-то

слабость, на мое тело накатывает апатия. Резоты в канале

уменьшились, потому что почти прекратились выделения

мочи и крови. Будто чем-то заткнуло канал. Но боли в

мочевом пузыре, в низу живота и в корне канала

продолжаются. Из трубки, что в животе, ниже пупа, текут

в пакет сгустки крови. На обходе жалуюсь, что у меня

температура 37,9. Что мне делать?

– Ничего, – говорит опять лечащий врач. – Вот,

когда будет 38, я уже вам сказал, вот тогда и будем

принимать меры.

Ну, и порядочки. Догматизм налицо. Вообще-то,

как и положено, медицина вещь консервативная. Но к

чему это иногда приводит? У меня к вечеру температура

буквально полезла в гору. В шесть часов вечера была уже

39 градусов. Дорогой доктор, это уже не 38. Пожаловался

дежурной медсестре Ларисе Владимировне. А она

доложила дежурному врачу.

– Врач сказал, чтобы я сделала вам укол анальгина.

Давайте, готовьтесь. – И она прибавила к шести уколам

седьмой. Я уже на верхней части ягодиц лежать не могу.

Они исколоты до такой степени, как говорят, что нет

живого места. Я двое суток мучался температурой.

Никаких действенных и экстренных мер врачи не

принимали. Пришлось бороться с температурой самому

старым дедовским способом. Я съел таблетку аспирина.

Выпил два стакана горячего чаю. Хорошо укрылся

вторым одеялом. Пропотел. За ночь передел мокрые три

рубашки и сменил два подклада.

№34

77

8 сентября, температура утром была уже

нормальная – 36 градусов. Я чувствую облегчение в теле.

Бодрости нет, но надежда на выживание поднимает мой

встревоженный дух. При этом, я самостоятельно попиваю

женьшень и элеутерокок. Думаю, что эти благородные

лекарства, придадут мне силы и бодрость. Мне кажется,

что при приеме их, идет более интенсивное заживление

моих ран. Чувствую более активно начало свербеть в

анальном отверстии и в канале члена. Как будто чешется,

идет заживление. В народе говорят, что если чешется

рана, то это первый признак, что рана заживает. Это меня

радует.

Я, от нечего делать, насчитал, что в меня выпущена

очередь из автомата в область низа живота. Две раны

сделаны в мошонке, чуть ниже члена. Две раны в животе,

ниже пупка. В одной ране еще торчит трубка. Разрезан

мочевой пузырь, пятая рана. И вырезана или соскоблена

предстательная железа. Это составляет шесть пулевых

ранений. И плюс полная дезорганизация

мочеиспускательного канала, мочевого пузыря. Как эхо,

этих травм, передалось и на прямую кишку и анальное

отверстие. И конечно, произошла дезорганизация всего

организма. Так что мне дорого будет стоить эта

операция. Ночью прыгнуло давление до 160. Стонут

пальцы ног. Сажусь на кровати и бью пальцами о пол.

Попрыгал, охладил. Но брюшной, разрушенный пресс, не

позволяет попрыгать на пальцах, как я делаю иногда

дома.

На обходе 8 сентября, мой лечащий врач долго меня

тискал, мял живот и даже корень канала. И все

спрашивал:

78

– Тут больно? А тут больно?

Потом посмотрел на заведующего, стоящего по

середине палаты, и спросил его:

– Я думаю надо поставить капельницу и

дополнительно уколы антибиотика?

– Конечно, надо. Пропиши!

№35

Часов в 12 процедурная медсестра мне поставила

капельницу. На стойке повесила два флакона по400 мл.

Кажется, глюкозу и натрий хлор. И повесила

полиэтиленовый пакет с антибиотиком. Антибиотик в

пакетах я увидел впервые. Ну, думаю, доктора нашли у

меня что-то неладное. Я заметил, что доктор поднимал с

пола пакет с кровавой мочой и смотрел на мою бутылку,

тоже с кровавой мочой. Если к этому прибавить,

вспомнив повышенную температуру, то можно сделать

вывод, что у меня происходит какое-то осложнение.

Я до обеда, почти до полтретьего, лежу под

капельницей. К капельницам я немного привык, что

теперь от длительного лежания не очень страдаю. Но

иногда играет давление. Чувствую, что замерзли ноги.

Значит, упало давление. И тут, самым натуральным

образом, как в молодости, захотел писать. Не глядя, со

стула схватил бутылку. Едва успел подставить. С

невероятно с большим облегчением и удовольствием

пописал. И удивился. У меня моча самостоятельно

отведена из мочевого пузыря самотеком в пакет. Я уже

полмесяца не писал, как следует. Вот радость. Неужели я

буду писать с таким удовольствием и дальше? Палатная

санитарка мыла пол.

79

– Галина Михайловна, будьте добры. Вылейте,

пожалуйста. Мочи полбутылки. А вдруг еще захочу.

И действительно, я еще раз пописал с таким же

наслаждением в последний раз. Это все равно, как перед

смертью, три раза вздохнул, и потом спокойно умер. Я

видел, как люди так умирают. Вдохнет три раза и умирает

– конец, больше не дышит. А мне хотелось кричать:

– «Не умирай, не уходи!». – Но кто-то говорил:

– Успокойся. Дай человеку спокойно умереть!

Приходит повариха и приносит доппаек. Сегодня

йогурт и стакан помидорного сока. Сестра сняла

капельницу. Сел обедать. Чувствую, что в корне, где была

операция, ради чего сделаны все дырочные прострелы в

моем теле, жесткость уменьшилась, в корне стало нежнее

и мягче. Сел и ноги перестали болеть, но чувствую их

чужеродность. Вспомнил, что просыпался ночью и утром

был мокрый от пота, а во рту было сухо, что не

ворочается язык. Попил виноградного сока.

№36

На девятый день ночью не могу лежать, боль в

мочевом пузыре. Встал, сходил в туалет. Спустил мочу из

пакета, а из члена потекла сукровица. Утром

повторилось. При чем, неожиданно. Встал у кровати, и

сразу же потекла из члена моча с кровью на пол. Я не

успел подставить бутылку. А в пакете мочи нет. Что это

значит? Какие-то изменения происходят в организме. Мне

было стыдно и неудобно. Обормот, написал на пол в

палате.

– Любочка, милая, дорогая моя, извините,

пожалуйста, – обратился я к санитарке. – Я взрослый

80

человек, а вот написал на пол. У меня вырезан краник,

эта проклятая железа, и моча не держится. Не успел

подставить бутылку. Извините, пожалуйста. Санитарка

еще молодая дама возмутилась, ворчала, но в ее голосе

чувствовались доброжелательные нотки.

– Ну, как же так? Николай Иванович? На пол

написать в палате, возмутительно. Вы же уже ходячий

человек. Не удержались, ай-я-яй!

И все-таки у меня радостное настроение в глубине

души, несмотря на опрометчивый промах. Я научусь сам

писать. Я порадовался, что мой сосед наискосок, с

прорванным пузырем, выписался, наконец-то, рыжий

Коля из-под Гродно. У него дней пятнадцать текла моча

из раны в животе. Катетер был в канале ствола, и моча

текла в пакет. Но рана на животе не заживала.

– Коля, – сказал я ему. – Ты беспокойное хозяйство.

Все время ходишь, прыгаешь. То ложишься, то встаешь.

И все время бередишь рану. Так она никогда не заживет.

– Но доктор сказал, чтобы я ходил.

– Мало ли, что сказал доктор, – я наставляю его на

путь истинный. – Ты не береди рану. Два дня полежи

пузом кверху на кровати, с узлом на ране, и тогда рана

заживет. Ходи в туалет осторожно.

Он так и сделал. И точно, на третий день пришел я

с перевязки, улыбаясь.

– Рана затянулась. Я сегодня поеду домой. Я уже

позвонил сыну. Он приедет за мной. А потом я поеду к

жене под Гродно.

Мы в палате остались вдвоем, я и Валера с камнем

в почке. Ночью поступил к нам Андрей, то же с камнем в

почке. Водитель предприниматель. Он сначала поселился

81

слева от меня. А утром ушел сосед с завода «Ударник»,

что лежал напротив, и Андрей переселился на его кровать

к окну. Он молодой человек, с женой содержит четыре

торговых точки в Шабанах.

– Как обстоят дела с торговлей в частном секторе, –

интересуюсь я у него?

– Жена бухгалтер, я добытчик и подвозчик товара,

продуктов питания, в основном овощей и фруктов.

Зарабатываем с женой по миллиону. Работаем по 12

часов. Примерно шесть миллионов дохода приходится

раздавать. У меня пять торговок. Им зарплата по

шестьсот тысяч, три миллиона. Два миллиона налоги. И

один миллион прочие расходы: оплачиваемое место,

бензин, грузчики итд. Я работой доволен. Но все время

болит голова, где и как достать товар и сохранить, и

прочее.

№37

Утром у меня взяли кровь из пальца. Я весь день

страдал. Но дело движется вперед. Сегодня пораньше

процедурная сестра поставила капельницы. А потом

пришла процедурная сестра Алла из перевязочного

кабинета, и стала вынимать трубку из живота, эту

пуповину с пакетом для мочи. Ох, как она мне надоела,

эта трубка. Я ждал счастливого дня, когда я от нее

избавлюсь.

– Ой, не вытащить, – ворчит Алла. Она слабенькая

дамочка. Замужняя, имеет двоих детей. Ездит по

выходным в деревню к матери, помогает копать

картофель. Я прижился в больнице. И много знаю о

персонале. А в это время в палате был лечащий врач

82

Эдуард Сигизмунтович. Он быстро подсел к моей кровати

и стал выковыривать мою искусственную пуповину

ножницами, как червоточину из яблока или картофелины.

Я кручусь и верчусь, мне все-таки больно. Пузо и кожа на

пузе все-таки моя собственность, и пока еще живая. Вот

он подковырнул какую-то бляшку из внутренностей

моего живота, и вырвал ее. Я вздохнул с облегчением.

Теперь за дело взялась медсестра. Она мазала живот и

мошонку какой-то жидкостью. Мне было больно, но я

терпел. Я только чувствовал резоту, что кожа на животе

воспалена, как одна сплошная рана. Но мне радостно,

большое моральное облегчение. Еще бы сняли пуповину.

Но в канал ствола Алла вставила катетер. Это не очень

приятная процедура. Она что-то прокачала, надула и

соединила меня опять с пакетом. Когда вставляла катетер

в канал члена, то я полностью ощутил, что член от

мочевого пузыря и до головки, примерно сантиметров

тридцать, и есть центр моего тела, всего меня «Я». Все

мое тело, все мои органы, есть придаток и

обслуживающий персонал члена. И он, на самом деле, не

член моей семьи, моих органов, а корень со стволом. Это

главный орган моего существа. Природу, я, как человек,

совершенно не интересую, ее интересует только

продолжение жизни. Теперь мне понятно, что мое тело,

со всеми атрибутами, навесным оборудованием, надето

на корень жизни, мой член с причиндалами.

Предстательная железа, она так далеко запрятана

природой, в живот и в мочевой пузырь, между

тазобедренными суставами, чтобы купалась в

благородной жидкости, в моче, и как можно меньше

подвергалась опасности. Это ей поручено вырабатывать

83

ферменты, образовывать сперматозоиды, питать живчики,

и проталкивать наружу во время полового акта. Конечно,

я все упрощаю, и многое говорю неверно. Но это не

имеет значения. Главное я сам почувствовал, где

находится мой центр жизни.

№38

Вечером приехали навестить меня мои

родственники, моя дочь Татьяна с Александром и

Анджеликой. Часик поболтали. Я лежал и был весел,

старался не показать все еще моего плачевного

состояния. Какой смысл жаловаться и расстраивать мне

дорогих людей. Свои беды я склонен переживать сам,

молча, про себя. А то, о чем я сейчас пишу, так я на то и

писатель мемуарист. Теперь мои жалобы, плач, не имеют

никакого болезненного смысла. Он никого не может

расстроить или испортить настроение. Все позади.

Я вечером постирал трусы и майку. Мне нравиться

лежать каждый день в чистом белье. У меня пять пар

трусов. Весь день мерзли ноги. Два раза натирал мазью

"«гевкаменом". Я человек запасливый. У меня много

всяких лекарств с собой, на всякий случай. К полуночи

ноги согрелись. Я выпил четверть аспирина и хорошо

поспал. А утром температура 37 градусов. Черт бы ее

побрал. Все повторяется. Чтобы это значило?

Сегодня дежурит Наталья Николаевна. Она делает

уколы безбожно болезненно. Тыкает под прямым углом

иголку в тело, как забивает гвозди. Хочется сказать, что

она зловредная стерва. Не мое дело определять ее

профессионализм. Или ее пригодность для работы в

84

больнице. Но на нее и сестры ворчат и поносят ее. Вот

другие сестры, прежде чем сделать укол, погладят это

место или пошлепают по телу. Укол под углом и никакой

боли, или не более, что укус комара. Не хотелось бы

приводить сплетни, но она, Наталья Николаевна, сама

вслух сказала:

– Как только я пропишусь в Минске, так я сразу же

уволюсь из больницы, с этой работы.

А процедурная медсестра Людмила, еще очень

молодая дама, когда делает процедуры, то больного,

погладит по плечу или руке, пожмет пальцы, улыбнется и

посмеется вместе с больным. А когда больные жалуются,

на Наталью Николаевну, то строго ее осуждает и говорит:

– Работу свою надо любить. И больных надо

любить и жалеть. Если не мы, то кто вас пожалеет, тут,

без родных, одиноких, с болячками и бедами. А не

нравиться возиться с больными, то пусть идет на стройку,

кладет кирпичи. Или пусть идет на тракторный завод в

формовочный цех. Там получать будет до миллиона. Ей

мало здесь 180 рублей, там получит больше. Я меньше

получаю да молчу. Она хочет ходить в белых перчатках и

получать миллион.

Вот такой монолог иногда приходится

выслушивать, а адрес своих недоброжелательных коллег.

№39

10 и 11 сентября, оба дня до обеда лежу под

капельницей и страдаю. А на ночь, кроме шести уколов,

еще капельница из пакета антибиотика. Но температуры

нет, она исчезла само собой. Или может быть, испугалась

антибиотика. Немного отсырела повязка на пуповине,

85

Значит, сочится моча. Нужно лежать спокойно, не

тревожить рану. Тогда она быстро заживет, и я выпишусь.

Вчера была опять внучка Наталья с сыном Никитой.

Привезла две пары теплых носков. Тут же, одни носки

надела мне на ноги. Стало теплее, и жить стало веселее.

Но видимо капельница подняла давление.

Сегодня 12 сентября.. Самочувствие, как я

чувствую. удовлетворительное. Терпеть можно. А

лучшего я и не ожидаю. Температура нормальная. Болей в

области тазобедренного сустава сильных нет. Хочется

оправиться, но моча не течет сама. А по тяжелому

оправиться нет сил. Как обычно, с утра две бутылки

капельницы и пакет. Лежу до обеда неподвижно. Тем

более надо лежать, мокнет немного повязка на пуповине,

подтекает моча. Трое суток нет перевязок.

– Перевязки делать не будем, – сказал доктор на

обходе в пятницу. – Пусть рана подзатянется. –

А в субботу и воскресение перевязок никогда не

бывает. Думаю, что за три дня рана подзаживет. А это

значит, все ближе к выписке. А тем более мне не надо

стараться лежать пузом кверху. Я и так под капельницей

лежу до обеда три часа.

№40

У соседа Андрея Журко утром вышел камень. Он

говорит, что вчера пил специально коньяк и пиво. Как он

радовался. Он кричал, сиял и прыгал. И было странно

наблюдать, такой громило, сибирский медведь, веселился,

как маленькое дитя. Он бегал по палате и всем показывал

камень, неровный цилиндрик, примерно, два миллиметра

в диаметре и четыре в длину. А затем выбежал в коридор

86

и всем сестрам хвастался, что у него вышел камень. И я

хочу напомнить, что в свое время умерли в почках от

камней многие великие люди прошлого, как

Микеланджело и Ньютон. Поэтому, зная это, понять

Андрея можно. Он побежал к дежурному врачу и

попросил его выпустить из больницы. Через полчаса его

водитель приехал за ним.

А второй сосед по диагонали, старик, выписался

без операции, с катетером в канале ствола с декабря

прошлого года. Ему отказали в операции, слабое сердце.

Он ходит, как маршал Ворошилов, с трубкой на животе,

пониже пупа, и с пакетом в сумке. Он беспокойный

старик, храпит, как трактор. На кровать не ложится, а

кидается, смотри, что проломит пол. Спит, как собака, не

раздеваясь. Ругается матом. Всю ночь включает свет. С

ним велело, не соскучишься. Меня позабавило, что не я

один страдалец. И Микеланджело и Ньютон умерли от

страданий. А маршал Ворошилов 22 лет носил трубку в

животе и писал в пакет. Я думаю, что он боялся делать

операцию. Он боялся, что его зарежут, как Фрунзе. Да,

неверно и самого Ленина прикончили лекарствами при

болезни. Так что его схватили кондрашки не случайно.

Вчера к вечеру обыгрывал приступы, в палате

холодно, на улице похолодало, упало давление, болят

ноги, гудят пальцы и холодные, как ледышки. Налил две

бутылки под краном чуть теплой воды. Пришлось съесть

таблетки атацизина, полтаблетки кардикета и четверть

аспирина. После последней капельницы из пакета

антибиотика, в 23 часа, к полуночи болячки успокоились.

И я уснул, но старик разбудил, включением света в глаза.

87

Не понять, зачем-то ему сумасшедшему понадобилось

включать свет у меня над головой.

– Что ты тут делаешь, старый хрыч? Твой свет у

тебя над кроватью. И дежурный свет в коридоре. Зачем

ты пришел ко мне? – Он ворчит что-то себе под нос.

Разобрать его слова было трудно. И я ругаюсь, на чем

стоит белый свет. А он, сумасшедший, как побитая

собака, виляя хвостом, уходит к дежурной сестре на

диван. А та его оттуда гонит.

№41

Сегодня, маленькая Наташа, поставила капельницу

пораньше, в десять часов. К часу выкапало в меня два

флакона и пакет. Я как всегда изнываю под капельницами.

Приходится долго лежать неподвижно. Сейчас главное

болят ноги. Мне казалось, что это второстепенная

болезнь. Наверно, это проблемы позвоночника. Я

понадседался после операции, сдвинулись диски

позвонков. Или что там еще, черт бы побрал. Я полистал

газеты первый раз, привезенные Анджеликой. Но мысль

не работает. С трудом прочитал статью про поэта

Окуджаву. «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть

по одиночке». После обеда надел носки и бахилы, типа

гетры на ноги, и приятно поспал. Сейчас болтаю голыми

ногами. Надо же, как-то двигаться.

Пришли к ужину два новых пациента. Сегодня

воскресение. Зачем? Переспать ночь в больнице. Лечения

нет. Но все, видимо, дело в том, что многие боли, и особо

почечные, не переболеть. А я вот уже две недели

перебаливаю боли. Один на один с болями и думами. Я не

могу пожаловаться, мои родственники меня навещают. Я

88

не брошенный человек. А чувства противоречивые. С

одной стороны, я не хочу, чтобы родственники видели

мои страдания. А с другой, есть в душе чувство обиды,

что жена моя, Тамара Федоровна, меня ни разу не

навестила. И это ожесточает мой разум. Она спрашивала

через внучку, ей приехать или нет? Я сказал – нет. Меня

берет оторопь, в душе недоумение и замешательство.

Скверно получается.

№42

13 сентября. Утром проснулся и подумал, что еще

живой. Температура – нормальная. Боли –умеренные.

Рана немного мокнет. Стул – жидкий. Настроение –

тяжелое. Член – не работает. Теперь у нас в палате четыре

человека. На улице прохладно. А новички, с легкими

камешками на протоках, требуют воздуха. Они, в

принципе, здоровые люди, легли на профилактику. А я

больной и мне холодно. Маленькое, но противоречие.

Они открывают окна и уходят в коридор или еще куда-то.

Ну, открыли бы окна, да сидели бы в палате. Не хотят.

Сквозняк.

У меня сегодня опять взяли кровь из вены и пальца.

Я обработал себя, протер мокрым полотенцем весь свой

мочевой аппарат. Сменил мокрые тряпки на пуповине. Я

сегодня самостоятельно сдавал кровь в закутке. Рядом из

кабинета вышел заведующий отделением. От него

пахнуло табачищем. Ну, табак и зараза. Как только я

терпеливо курил тридцать лет. Меня сейчас тошнит от

этого поганого запаха. Я поздоровался с ним. Он в ответ

пропищал женским голосом.

– Здравствуйте! Здравствуйте!

89

А на обходе в палате его голос гремит басом.

Пришел в палату. Валентина Григорьевна принесла

завтрак. На кусочке черного хлеба тонкий ломтик сыра,

половинка кругляша масла. И что важно, так у Валентины

Григорьевны, всегда горячий чай, не то, что у других

кормилиц, чай холодный. Вот наглядное отношение к

своему делу. Внимание и безразличие. Одно и то же дело,

три разные женщины исполняют по-разному.

На обходе доктор сказал, что сестра снимет

пуповину и завяжет рану. Моча будет течь через катетер

из канала ствола. Я жду этого мгновения с нетерпением.

Но пока еще время 11.30, а перевязочной сестры нет.

№43

И в палату пришла незнакомая сестра, а может и

нет, в белом халате.

– Я, Наталья Владимировна. Вы участник войны! Я

не с вашего отделения. Можно вам задать несколько

вопросов? – С ни с того, с ни с чего, она набросилась на

меня. Вот тебе номер, думаю я. Что она такое хочет из

меня выудить? Подозрительно. Надо вперед выбросить

рогатки с ежиками, чтобы она меня не поймала на какой-

нибудь глупости.

– Ну, давайте, задавайте!

– Долго ли вас обслуживали в приемной, когда

принимали в больницу? Были ли с вами вежливыми,

внимательными? Не требовали ли денег? Например,

взятку за лечение? Как приняли вас в палате, в

отделении? Вам предложили операцию, что требовали за

операцию? Как относятся к вам врачи? Чьим лекарством

пользуетесь, своими или больничными? Во время ли

90

делают процедуры? Не требуют ли за них денег? Не

занимаются ли вымогательством? И прочее и прочее. Я на

все вопросы отвечал доброжелательно и положительно. Я

ни разу не заметил криминала со стороны всего

персонала отделения. Наоборот, многих хвалил. Потому

что они стоили этого.

Единственно, что меня расстраивало и угнетало,

так это после операционные тяжелые последствия. Я

невероятно страдаю. Неужели нельзя облегчить мои

мучения? Или щадящей операцией? А не варварской

экзекуцией? Отрезай и выбрасывай. Или после операции

облегчить страдания пациента обезболивающими

средствами? Так чтобы я не мучался. Говорят, что все-

таки есть лекарства, которые облегчают страдания.

– Каждый человек имеет право на безболезненное

существование и прекрасную жизнь, – так я размышлял в

палате вслух. И тут Алла позвала меня на перевязку в

свой кабинет. Положила меня на стол и долго ковырялась

в моем пузе. Она выдернула кляп и откачивала мочу

шприцом. Дырку закладывала тряпками и заклеила

ленточными полосами. А потом моим куском простыни,

как шарфом, обернула меня и затянула узел над раной.

– Узел, все время должен быть над раной, над тем

местом, где была трубка. Понятно?

– Чего же не понятно!

– Ранка, как дырочка, уже маленькая. Скоро

зарастет. Поняли?

– Чего же не понять!

– Узел держите все время над раной.

№44

91

Я пришел в палату, лег на постель, а узел уже

съехал с раны и лежит на боку живота. До обеда лежал и

стонал. Очень сильная болевая резота в области раны,

последней, не заросшейся еще, дырки от пули, верного

скальпеля хирурга. На бок не лечь, на спине лежать

тошно. А тут еще загудела болью левая нога. Пальцы

сводит, как будто они умирают и кричат последним

криком. Не знаю куда деть ногу, что с ней сделать.

Растирал, мазал мазью. И съел этацизин. Думаю, упало

систолическое давление. Принесли обед. Кое-как поел.

Лег на спину, узел на животе ослаб. Сделал комок из

куска простыни и подложил под узел. Дежурную сестру,

Ларису


Владимировну


попросил


сделать

обезболивающий укол.

– Без проблем, Николай Иванович. Сейчас сделаю

укол.

Хорошо поспал. Проснулся и опять та же боль во

всем теле. Как мне надоело болеть. Когда я, наконец,

избавлюсь от страданий? Встал старик, ворчит.

непонятная гортанная хрипота. Не понять, что он говорит.

И все выступает со своим мнением. Кругом все плохо и

все люди плохие. И старик уходит. Он часто пропадает в

коридоре. И часто дежурная сестра его гонит в палату

поздно ночью. Входит в палату сосед напротив.

– А что? Никого нет? – Спрашивает.

– А я, что вам! Ничто? – Отвечаю ему.

– Да нет! Я так. По привычке. Не правильно

поставил обобщающий вопрос. А где наши два соседа?

– Не знаю. Наверно на процедурах.

92

Часто люди говорят не думая. Лишь бы что-то

сказать. А мне пришла новая мысль в голову. На обходе

Владимир Константинович спросил:

– Ну, что пишем, Толстой? – он увидел в моих

головах за подушкой справа тетрадь и ручку.

– Пишем, Владимир Константинович, все пишем,

что придет в голову. А вот беда, мозги не работают. Боли

не дают думать. Скоро ли прекратятся боли? И я

перестану страдать?

– Этого никто не знает: ни бог, ни царь и ни герой.

Но все образуется...

А после этого пришла сестра в белом халате,

корреспондента, и стала спрашивать меня о том, что я

уже писал выше. И тут я подумал не очень лестно о своем

докторе, еще не зная подоплеку, посещения

корреспондентки. Я подумал, что хитер доктор, подослал

мне сестру с вопросником, чтобы я заранее ответил на

вопросы положительно. Пока я лежу в палате, не буду же

я наговаривать всякую чушь, про персонал отделения.

Чтобы я заранее высказался положительно. Чтобы потом,

выйдя из больницы, не наговорил ерунды. Пока я лежу в

палате, я у доктора в руках. И о нем не скажу ничего

плохого. Значит, и потом не скажу ничего плохого. Но эта

ерунда пришла мне в голову от болезненного нетерпения.

А в отделении все хорошо и правильно. А потом

проходит слух о ЧП в 4 больнице. Там, будто бы,

арестовали 8 врачей за взятки. Будто бы пожаловался

участник Великой Отечественной войны, что с него

требовали за лечение деньги. Так ли, нет ли? Я не знаю.

Об этом говорили сестры. И тут мне стало ясно. Почему

приходила ко мне корреспондентка. Наверно, это была

93

проверка в своей больнице скорой помощи одного из

начальников. Все правильно. А я подумал про доктора

нехорошо. Никогда не надо спешить с выводами. Тем

более нельзя обнародовать свои скверные мысли. Все

кругом плохо. Все люди плохие, как говорит старик в

нашей палате.

– А сам-то ты хороший? – спрашиваю его.

Я лежу и думаю: заживет дырка в пуповине скоро?

Или это продлится еще долго? Это последний этап моих

мучений и страданий. Конечно, с учетом, что операция

сделана удачно и правильно. Я не знаю, что там делается

на пузе. Но, как говорится, полетал в безвоздушном

пространстве, и хватит, пора идти на посадку.

Пристегнуть ремни, затянуть пояс. И странно, я начал

потеть, лоб и спина мокрые. Почти капает со лба. Ужасно

неприятно, но радостно. Спотел, значит, еще живой. Это

первый раз спотел за 12 суток.

№45

Сегодня 14 октября, температура 37,1. Это плохо.

Вчера отменили четыре капельницы, и все четыре укола.

Так что я сегодня живу на легке. Пуповины нет. Но

катетер в канале ствола. Вчера вечером, наш начальник

отделения, Владимир Константинович, был дежурным

врачом, и, зайдя в палату немного разоткровенничался. Я

попросил его рассказать, что-нибудь о предстательной

железе. Примерно он сказал следующее. Передаю

неточно.

– Предстательная железа в мочевом пузыре, в

начале канала. Состоит из двух половинок. – Он сложил

два кулака.– Между ними течет моча. Когда распухают

94

половинки, при воспалении, моча не течет. Она

собирается в мочевом пузыре, и внизу живота вызывает

боль. Предстательная железа – это детородный орган.

Она выделяет, скажем, фрагменты для яичников и

образует сперму. Я это рассказываю условно для

наглядности. У предстательной железы много функций. И

далеко не конца ее назначение, и ее работа, и функции

исследованы. А чтобы вырезать предстательную железу

нужно залезть в мочевой пузырь, и выскоблить ее.

Поэтому возбуждается мочевой пузырь и канал. Отсюда и

боли. – Примерно так рассказывал доктор про

Предстательную железу. Я далек от точности его

рассказа.

– А как рана, не мокнет? – спросил он меня. – Это

хорошо. Скоро заживет. – Он пощупал все мои тряпки на

животе с комками и узлами.

– Да, у вас же все ослабло. Ну-ка, дайте-ка, я затяну.

– Мне ничего не оставалась делать, как подчиниться. Он

развязал узел моего шарфа и как на затяжку рванет, что от

боли во всем животе, у меня потемнело в глазах.

– Доктор, доктор, зачем же так по варварски

обращаться с моими болячками?

– Чем плотнее узел, тем лучше. Быстрее заживет

рана... Лев Толстой.

Вечером, уже в темноте, давление мое играло, то

поднималось, то опускалось. Это я чувствовал по

состоянию своего организма. Сначала стонали пальцы

левой ноги. Я натер их мазью, гевкаменом. Потом

заболела правая нога. По-моему, у гевкамена сильный

мятный запах. Мне нравится, хорошо прочищает

заложенный нос. А тут не понравился запах слева двум

95

пациентам. Я не буду описывать наши пререкания. А в

общем-то я с ними поругался.

– Я больной человек, – убеждал я их. И лежу в

больнице, в палате, как больной. И имею право лечиться

тем, чем, считаю необходимо в данный момент. – А они

возмущались, что я испортил их воздух домашними

лекарствами. Они буквально вопили в один голос, что я

отравляю им жизнь.

– Вы легли на профилактику с камнями. Здоровые

люди. А я больной человек. Вы завтра выпишетесь. А я

останусь. Потерпите.

– Мы будем жаловаться врачам, что вы отравляете

нас своими лекарствами.

– Жалуйтесь, пожалуйста. Ваше право.

И конечно применялись хлесткие и громкие слова,

которые не пишутся на бумаге. А на утро они

выписались. Уходили, как всегда, к обеду. И были очень

недовольны, что эпикриз выдали к обеду.

– Неужели вы думаете, что по ночам вам будут

готовить документы к выписке? – спросила сестра.

– А что? нельзя посадить двух-трех писарей?

– Можно, говорю я им, – но, за ваш счет.

Вот и этот факт говорит о том, что у моих соседей

по больничной койке, может быть, как у нас, у всех

людей, интеллектуальность на уровне потребителя.

Наверно, все хотят получить то, что им будто бы

причитается, каждому свое, сейчас и немедленно.

Однако, когда уходили, я отвернулся к окну. Но они оба

по очереди подошли ко мне проститься. А один виновато

и заискивающе сказал:

96

– Извините, Николай Иванович. Я вчера был не

прав. Еще раз извините. Погорячился. Страдал. Камень в

почках, то ли есть, то ли нет. Бывает тень.

Я сейчас больше лежу на спине, стараюсь не

травмировать рану на животе. На перевязке Алла говорит,

что рана через три дня заживет. Ура! И я выпишусь из

больницы, это раньше, чем я предполагал. Я опять буду

человеком на своей орбите, а не больным пациентом на

больничной койке, обидчивым, нетерпеливым и

горемычно страдающим.

– Рана ваша, Лев Толстой, не мокнет. Это хорошо, –

констатировал заведующий отделением.

– Перевязку, – изрек решение лечащий врач, –

делать сегодня не будем. Не будем травмировать рану.

Готовьтесь к выписке.

– Есть готовиться к выписке!

№46

Сегодня утро 15 сентября. Вчера в 17 часов

приезжали навестить обе мои дочери: Татьяна и Евгения

на машине с внучкой Натальей. И надо же, Евгения

принесла рыбьего супа и пареных яблок. А я сколько раз

говорил, что мне ничего из пищи не надо. Мне хватает

того, что дают в столовой. А в качестве добавки нужен

только сок. И вода на кофе. У меня есть кипятильник, и я

по утрам балуюсь кофе со сливками. А тут суп с красной

рыбой.

– Я же просил не приносить мне еду. В том числе и

супа с золотой рыбкой.

– Папа, папа, поешь. Рыба очень полезна. И ты

любишь рыбу. Тебе надо усиленное питание. И печеные

97

яблоки ты любишь. Ешь, и не ворчи. – В добавок к супу,

дали мне два больших яблока и грушу, купленные на

базаре.

– А что у нас на даче нет своих яблок и груш?

– Есть, папочка. Но яблоки очень мелкие. И они у

нас еще нынче зеленые, побитые морозом.

Я не знаю, что у нас делается на даче. У меня в двух

ульях пчелы. Я их приобрел для развлечения. Я один

пакет разделил на два. И что теперь с ними не знаю. Мы

условились, что я завтра, тоесть уже сегодня, позвоню и

скажу день и час выписки. Они приедут за мной на

машине.

– Сегодня вынем катетер, – сообщил мне приятную

новость лечащий врач.

– Это очень хорошо. Буду учиться писать.

– Не болтайте чепухи, – оборвал меня доктор,

почти, как всегда. Почему? Что тут я такого глупого

сказал? Он очень серьезный человек.

– Ходите в туалет через полтора-два часа.

Заставляйте себя писать насильно. Все. Завтра выпишем.

– Неужели завтра? Здорово!

– Может, выпишем и завтра, – остудил мой

энтузиазм, заведующий отделением Владимир

Константинович. – Может, и не выпишем. Не знаем. Все

зависит от того, как вы себя будете чувствовать.

Вот тебе и на! бабушка, Юрьев день! А я, конечно,

не скажу, что я чувствую между плохо и очень плохо. Я

хочу выписаться. Глядя в бесцветный потолок, я схожу с

ума от скуки. Думать не могу. Я никогда не знал, что

такое скука. Не говори «никогда» никогда. Теперь я знаю,

что такое скука, хотя мне и скучать было некогда. Я занят

98

был рабочей болью. А сейчас я жду перевязку. И я

отправляюсь самостоятельно в кабинет к Алле. Мне надо,

чтобы Алла срочно извлекла катетер из канала. Я жду

новые ощущения и желания. Я теперь – другой человек.

По сути дела, я признаю с горечью и обидой, я –

кастрированный человек. Я лишен одного детородного

органа, предстательной железы. А что толку от наличия

яичек и члена, и их связей? Я теперь – евнух, у которого

нет господина, самого Султана, и нет прекрасного пола с

гаремом. Но я себя утешаю думой, что мне нет

необходимости расстраиваться. Мне, почти 77 лет.

Детьми заводиться я уже опоздал по возрасту. И все-таки

– грустно. Буду ли я чувствовать себя мужчиной? Но

придется начинать жить сначала. А чувство боли от боли

никогда не может притупиться. А от сильной боли, как

известно, наступает стресс и шок. Я думаю, что когда

попадает пуля в человека, то человек умирает не от пули,

а от остановки сердца, при мгновенном получении шока.

Сердце может остановиться и от испуга разума, после

шока, полученного чувствами.

Меня очень любезно Алла обработала, что надо.

Извлекла катетер, выкачав мочу и, сдула воздух. Ой, как

протащилась трубка по каналу, как будто по всей моей

душе. И я вздохнул с облегчением: все-оо. Ура!

– Все у вас в порядке. Заросло. Но я заклею место

операции, чтобы вы случайно не поцарапали. Можно

помыться в душе. Но не надо мочалкой тереть место

операции.

Встаю на ноги со стола. И из члена потекла сразу

моча, в конце мочеиспускания возникла резота. Две

крайности. Тогда были позывы, но не текла моча,

99

заржавел кран, теперь моча сама течет без позывов,

отсутствует кран.

– Аллочка, дорогая, спасибо, спасибо. Век помнить

буду вас. Спасибо за оказанную честь быть вашим

пациентом.

Сразу же пошел на этаж ниже и позвонил дочери

Евгении на работу.

– Завтра выпишут. И все. Подожду. Помучаюсь.

Проверю, как работает мои органы.

№47

На другой день, 16 сентября, после обхода врачей,

сразу же звоню дочери домой. Она дома, не пошла на

работу. Ждет с Натальей моего звонка.

– Выпишут, примерно, к часу. А может и раньше. –

Слышу голос Натальи. Она уже собралась ехать за мной в

больницу.

– Мы едем, дедушка. Сейчас едем.

– Ну, вот. Ты все слышал. Мы едем. Не выходи из

больницы. Мы к тебе придем. Тебе нельзя поднимать

тяжести. Мы вещи донесем сами.

Евгения живет в микрорайоне Малиновка. Езды до

больницы скорой помощи минут 30-40. Я стараюсь

весело подниматься на 9 этаж. Но мои ноги

подкашиваются. Чувствую полную неустойчивость.

Разучился за 16 дней ходить. Мое самочувствие

находится между плохо и удовлетворительно. И это, я

думаю, уже хорошо. Собрал вещи. Соседей нет, они на

процедурах. Мы ушли из палаты ни с кем не прощаясь,

так как никого не встретили на своем пути: ни врачей, ни

100

сестер, ни соседей. Врачи и сестры на операции моего

соседа слева.

№48

Пожалуй, на этом можно бы поставить точку. Меня

привезли домой, в Чижовку. Евгения приготовила пищи

мне на два дня.

– Этого пока тебе хватит. Да в холодильнике у тебя

кое-что есть. Сам, один не ходи на рынок. В воскресение

привезем тебе матушку, Тамару Федоровну.

– Хорошо. Спасибо. До свидания.

– Дедушка, больше не болеть. Я запрещаю. Я хочу

тебя видеть здоровым и бодрым. До свидания.

Многое хотелось бы еще, кое-что написать, но

воздержусь, потому что не хочу выплескивать свои беды

и отчаяния на бумагу. Закончу на хорошей ноте. Я – живу.

И этим все сказано. Так что, всего хорошего! До

свидания! До следующей операции.

№49

Вот так, здравствуйте! Прошло два месяца и пять

дней, а здоровье мое желает лучшего. Два раза

выписывал ядовитые лекарства врач поликлиники.

Иногда есть сукровица в моче и всегда резота в канале

ствола. И я пришел к выводу, что операция была не

удачная. А тут звонок по телефону. Умер мой приятель

Коля Мазанов. Пришлось ехать в микрорайон Уручье.

Товарища надо похоронить. Ох, сколько уже я

перехоронил своих товарищей и друзей по военной

службе? Не сосчитать. Да, вымираем мы – участники

войны все быстрее и быстрее. Как будто торопимся на

101

войну. На квартире Мазанова я встретился с Митяниным

Александром Яковлевичем. Я его спросил про операцию.

Он это уже давно проходил.

– После удаления аденомы, когда ты стал пить

водку. Я до сих пор не пью. Страдаю после операции, а

как было у тебя? – спросил я.

– Через месяц, я был совершенно здоров. Ел и пил,

что хотел. Мне операцию делали два кандидата наук.

Классные врачи в 4 больнице.

– А я глотаю таблетки два месяца.

Я уже два месяца не ходил в баню. И тут, 5 ноября

собрался и пошел, как прежде в автозаводскую баню на

улице Котовского. И там встретил всегдашних

завсегдатаев стариков. В сухой парилке разговорился с

приятелями.

– Два месяца страдаю после операции аденомы, –

пожаловался я.

– Да что ты? – в один голос заговорили сразу

человек пять из десятка парильщиков. – Где ты делал

операцию?

– В больнице скорой помощи.

– Дурак ты, не менее того. В больнице скорой

помощи делают операцию два старика, дедовским

пещерным образом. Они разрезают живот, мочевой

пузырь и калечат член.

– Да, это так. А как же еще иначе?

– А мне операцию делали в четвертой больнице

через канал. Я не испытал никакого страдания. – И стали

все, мои товарищи, то же самое утверждать, что операции

они перенесли относительно легко. Кто-то сказал, что

хорошо операции делают в Военном госпитале. А еще

102

лучше в госпитале Инвалидов войны. Там японское

оборудование, которое теплом растворяет аденому

предстательной железы. И я горько переживаю свою

глупость, что позволил сделать операцию в больнице

скорой помощи. Я полагал, что в больнице скорой

помощи первоклассное оборудование и прекрасные

врачи. А все оказалось наоборот. В больнице скорой

помощи нет никакого оборудования и пещерные врачи,

используют технологию операции прошлого века.

Хочется спросить Министра здравоохранения: почему он

это допускает? Почему в больнице скорой медицинской

помощи калечат людей, больных пациентов при операции

аденомы? Конечно, я ругаю себя, на чем стоит белый

свет, что согласился на операцию, подписал бумагу не

читая, подсунутую врачом Вилькиным. Черт бы его

побрал, брюхореза. Моя ошибка в том, что я не имел

информации и не удосужился расспросить своих

товарищей. При этом, я не понимаю врача Вилькина и

начальника отделения Довгар, почему они делают

операции допотопным способом? И почему не

посоветуют пациентам больницы, где делают операции

передовой методикой? Почему они, примитивы, с

грязными руками лезут в мой живот? И Министр

здравоохранения хорош! Он явно не на своем месте. Вот

так оценивают работу врачей больные.

№50

Маленькое отступление, как замечание о природе,

мире и о себе. Когда лежишь много и долго, когда много и

долго читаешь и размышляешь, то многое приходит в

голову. Анализируешь, сопоставляешь чужие мысли и

103

свои. Передумаешь все на свете. И тогда ты

приобретаешь мировоззрение, систему взглядов на

природу и общество и самого себя. И я не знаю и не

понимаю, считать ли мировоззрение наукой. Если наука –

это только опытные факты, как закон Всемирного

тяготения, закон Ома и что кровь течет в сосудах, то это

одно. А что утро вечера мудрее и что при дожде приятно

спится, что это всего лишь наблюдение, а не научный

факт. Но истина. И мне иногда трудно разделить знание

на науку и мировоззрение. Тем более, что система знаний

может быть получена и мировоззренческим путем. Так,

атом Бора, как планетарная система, считается научно

обоснованным знанием. А на самом деле это только образ

и он чистой воды фантастика. Говорят некоторые ученые

мужи, что индийцы в своих религиозных догмах, ближе

всего к истине дали образ атома. Из косвенных намеков я

понял и рисую свою картину, что будто бы атом – это

прозрачная туманность, состоящая из круглых

электронных полей, вращающихся и свободно

пересекающихся друг с другом. Таким образом, электрон

– это туманность, состоящая из электронной

напряженности, и он не мячик и у него нет орбиты, как у

единичного тела. Я это не только допускаю, но наверно

это так и есть. Но образ Бора так вошел в наше сознание,

что трудно оторвать этот образ, от научного знания.

Поэтому мне кажется, что мировоззрение тоже научное

знание. Если бы не было философствования и

фантазерства, то наши знания о природе и мире

Вселенной были бы на уровне пещеры. Другое дело,

время подтвердит, правильное ли было это

мировоззрение. Теперь понятно, почему считали, что

104

солнце вращается вокруг земли – это, как видимый факт,

всего лишь мировоззрение, А земля вращается вокруг

своей оси – то это научный факт. Кстати, вращается ли

Солнце вокруг своей оси и еще вокруг чего-то?

Говорят,что вращается. Без сомнения, все в природе и

Вселенной вращается. Но не исключено и то, что не

вращается, то взрывается. Со временем многие научные,

казалось бы, факты, оказались ложными

представлениями и понятиями. Люди заблуждаются

тогда, когда хотят заблуждаться. Это тоже мировоззрение,

но правильно, как теорема. Я болен и хочу рассуждать на

досуге.

№51

Вот после этого воззрения, взгляда, я хочу

высказать свое суждение о природе, живом и неживом.

Мне думается, что люди, ученые мужи, пытаются

разгадать, что такое живое и неживое, и бьются над этой

загадкой не щадя жизни. И это правильно, пытаются

разгадать жизнь на земле, в самом себе, как в исходном и

изначальном. Напридумывали множество различных

слов, названий, исходя из опытов, вытаскивая знания из

глубины построения живого. Эпигенез, преформизм,

биологическое развитие, молекулярность, носители

наследственности, как хромосомы, гены, молекулы ДНК

и РНК. Я против этого ничего не имею. И над этим надо

продолжать работать. Но мне кажется, что это

одностороннее действие с конца от живого. Если показать

на образе, то наука, стремясь открыть истоки живого,

идет от хвоста к голове. А этот путь односторонний и

далекий. Потому что Череп образовался или развился не

105

из позвонков. И это можно признать научным знанием

или мировоззрением. Кому, как нравится. Но, по-моему,

все наоборот. Мозг всему голова, мозг образовал Череп,

как панцирь черепахи для защиты себя не их позвонков,

хотя и их похожих частей на них. Мозг делал

последовательно свой панцирь из отдельных частей, как

позволяло время, условия и необходимость. И потом,

набравшись опыта, по необходимости, в дальнейшем

строил позвоночники, чтобы обеспечить себя приборами,

органами, для своего существования. То есть, мозг

почковал позвоночник от Черепа и строил все остальное.

Это что? – Мировоззрение или научный факт? Это

предположение. Но оставим это интересное, но досужее

рассуждение. А я думаю, что так и было. Голова – всему

голова.

№52

Меня сейчас интересует еще и другой вопрос.

Чтобы найти истоки жизни, надо понять, что такое живое

и неживое? И это сначала должно открыть

мировоззрение, а потом научный факт должен это

подтвердить или опровергнуть. На земле существует

живое и неживое параллельно. А на других планетах и в

самом космосе существует ли живое и неживое, в каких

формах и видах, отдельно или параллельно? Или это одно

и тоже? На земле все живое может переходить в мертвое,

но живое питается живым, а мертвое в живое не

переходит. Правда, за исключение растений. Для живых

существ нет условий. Дорога в одну сторону. А как в

космосе и на других планетах и мирах? Разгадку жизни

надо параллельно искать там, наверху, вне земли. Потому

106

что и земля была когда-то мертвой, как и другие планеты,

как луна. Но земля стала обитаемая жизнью. А если так,

то живое образовалось из неживого вещества на земле

само собой. Были надлежащие условия. И надо ли

создавать жизнь в лаборатории на нашей земле? Мало

вероятно, что все живое прилетело на землю в

контейнерах. Скорее всего, что все живое на земле

состряпано не поваром, а условиями, возможно

последовательно во времени, но не исключено, что-то

создано и вспышкой жизненного пламени. Природа – это

такая штука, что способна на все, о чем мы можем

подумать и до чего нам не додуматься. Но как бы там не

было, но на земле все живое когда-то было неживым, и

даже было пламенем, когда земля оторвалась от солнца

или иной звезды. Возможно, что планета Земля, сначала

была лунным куском мертвой породы, но возможно и

маленьким горячим камнем или даже раскаленным

солнцем. Следовательно, живое и неживое в космосе

одно и тоже вещество. И оно может переходить одно в

другое при определенных условиях, как случилось это на

Земле. И обязательно надо исходить из предпосылки, что

какой-то вид энергии стоит между живым и неживым,

потому что живое и неживое – это вид или состояние

Энергии в данное мгновение. И живое – это вид Энергии.

Сказать образно, влей ведро Энергии с катализатором в

неживое и получишь живое в земной колбе. Но это можно

сделать только воображением. Этой кухней

распоряжается только природа, в опреде5ленном месте в

определенное время. Когда и где это она сделала? Есть

ответ: на Земле! Как? Пока никто не знает. Но ответ есть

и в Космосе.

107

Таким образом, я изложил свое мировоззрение по

данному вопросу. У меня нет ни одного научного факта.

Но я считаю, что мировоззрение – это открытые ворота в

науку. И не мне, а ученым мужам исследовать и

доказывать или опровергать те, мировоззренческие

вопросы, которые я поставил в своих заметках. Господа,

желаю вам успехов. Ищите и вы обрящете истину. Вот

полежу в постели, и еще, что-нибудь придумаю. Деньги

копятся в копилке, когда в копилку складывают по грошу.

А знания накапливаются по капельке фантазии и

предположений, по точкам фактов, когда люди думают.

Думалка – это самое совершенное орудие и оружие жизни

и постижения мира.

№53

Итак, до скорой встречи. Жизнь продолжается. А

болезни нарастают. Успевай только отбиваться. Вероятно,

если доживу, предстоит еще одна операция. В левом глазу

в зрачке растет «каракатица». Глаз заметно, как слепнет.

Вот невезуха. Опять на стол. А с другой стороны, надо

радоваться. Радоваться тому, что я живой. Я сам

переживаю себя. Выходят из строя отдельные части, а сам

я живой. Запчастей нет, но я живу и без них. Жизнь –

штука забавная.

№54

Ну, вот, новое ЧП. Но я не могу выбрать время

описать это происшествие. Если коротко, то заболело

сердце. Ужасно жмет в левой части груди. Принимал

всяческие лекарства и никакого проку. Вызвал скорую

помощь. Отвезли в больницу скорой помощи. И там я

108

пролежал 10 дней, с 1.06 по 10.06.05. А диагноз такой,

что могут только выдумать врачи, истинный смысл

которого сами не понимают. Атеросклеротический

кардиосклероз. Атеросклероз коронарных сосудов аорты.

Артериальная гипертензия 2 ст., риск 3. Пароксизм

мерцательной аритмии, Н-2. Прямо диву даешься, что я

человек еще живой. И как можно дальше жить? И все это

изложено с такой точностью, как испеченный хлеб с

подрумяненной корочкой. И не понимают, что диагноз

имеет смысл в том случае, если он излечим. Канава

заилилась, берем лопату и прочищаем. Опять свободно

течет вода. А если вы не знаете, что это такое и не можете

ничего сделать, то определение не имеет значение. Вены

заилились песком с известкой. Не лопатой же их

ковырять? Ну, ладно, поговорили и хватит.

Был у меня лечащий врач Бацук, по виду средних

лет мужчина. А может уже и на пенсии. с Морщинами на

лице. Разговорились.

– Ну, сами понимаете, – изрек он, – новое сердце я

вам не сделаю. Придется доживать с этим.

– А что сердце? У меня сердце, как белорусский

трактор, грохочет, но надежно тащит плуг жизни.

– Так-то оно так. Но чего оно болит?

– Наверно попался в поршень предмет.

– Ну, вот! А предмет этот не извлекается.

– Шесть капельниц, пока не помогли, чуть

успокоили сердце. Но, доктор, лежать дальше в больнице

и глотать таблетки, – говорю я ему, – бессмысленно.

Таблетки я могу есть и дома. Так что выписывайте.

109

Так на этом мы и кончили разговор по душам. В

эпикризе сказано многое и мне хочется привести его, как

всегда без редактирования.

№55

ЭхоКТ:8.06. Ао-40, АоКраск.19, ЛП-49, Л,Ж-

51х38,УО-80,ФВ-68,ПЗУ-38,МЖП-14х19,ЗСЛЖ-

13х16,ПЖ-22.

Заключение: атеросклероз АоРаст.восх.отд. АоК.

Склероз АоК. Незн. гипертрофия.

ДЖ. Дилятация ЛП,незн. ПП. Нед-ль МК-2,

небольшое количество ликвора в перикарде.

Сократительная способность удовл.

Ф-графияОГК:45774 от3.06., ЭЭД-0,015 легкие и

сердце в пределах возрастных изменений.

ЭКГ:2.06. трепетание предсердечий, неправильная

форма. НормЭОС

Коагулограма:2.06. АЧТВ 38,1,фибриноген 3.0

Биохим:2.06 белок 70.3, моч. 10,5 билир14,0 АСТ

17,АЛТ 15,0. ЛДГ243, КФК 89, креат. 0,10, К4,5

натрий14к, кальций2,5 хлор108, холл6,9, сахар 5,7.

Ан.крови:2.06лейк.6,08,эр5,47,гем.168,СОЭ8,ПТИ

90%.

Ан. мочи:2.06 уд.весм/м, белок нет, сахар нет,

эп.сд.,лейк.1-2.

Лечение: стафанин, лазикс, гепарин, энаприл,

аспирин, метопролол, новокаинамид, мезатон, анальгин,

димедрол, кардарон, амиодарон, гепарин, сердол,

диклонат, эмоксипин, моносан, биофлор, мезим.

Выписан с улучшением, ЧСС72, АД-130/80

110

рекомендовано наблюдение уч. врача,

гипохолостеринная диета. Аспирин 0,5 днем, берлиприн

10мг. утром. Гипотиазид 25 мг. утром,. Моносан 40 мг. х2.

Леч. врач Бацук Зав. отд. Евстратова.

№56

Что все это значит? Я не все понимаю. ДА МНЕ

ЭТО И НЕ НУЖНО. Выборочно кое-что знаю и понимаю.

А самое главное, что боли в сердце совсем не исчезли.

Продолжаю есть таблетки. Съездил на дачу. Но на второй

день вернулся. Привезла меня и Тамару с дачи срочно на

своей машине внучка Наталья. И я к вечеру позвонил и

вызвал скорую помощь. Боли в сердце достигли предела.

Хоть ложись и закатывайся слезами. Но я никак не хотел

ехать опять в больницу. А как быть не знаю? Но,

всеравно, надо вызывать скорую помощь.

– Ждите! сейчас будет скорая.

Приехала врач, возрастная прекрасная дама с двумя

молоденькими сестричками. Сняли ЭКГ, проверили

пульс, давление. Все не нормально.

– Ну, как, Николай Иванович, поедем в больницу?

Собирайтесь!

– Мой дорогой доктор, я не хочу ехать в больницу.

Что-нибудь придумайте, совершите чудо. Может боль

отойдет? – взмолился я, лежа пластом на диване. Врач за

столом у окна что-то пишет, а сестры колдуют около

меня.

– Хорошо! Сделаем укол, – сказала врач. – Девочки

готовьте укол. – И она назвала лекарство. Вот тут-то я и

совершил самую настоящую глупость. Нельзя доверять

скоропалительным врачам, делать примитивный укол,

111

пока ты еще в сознании. Она же вводит лекарство без

анализа, стационарного обследования – 3П: пол, потолок,

палец. Молодая сестричка забрала из вены мою кровь,

добавил не весть какое лекарство и в «собачила» в вену

мне «четвертушку» черной жидкости. У меня в голову

сразу ударил жар. Я подумал, что сейчас же «окочурюсь».

– Потерпите, – изрекла врач. – Сейчас вам будет

немного не по себе. Но к часу ночи должно полегчать. А

если будет плохо, то вызывайте нас опять.

– Спасибо, доктор. Как-нибудь перемаюсь.

№57

Часа три я мучался в полусне и в бреду, иногда

приходя в сознание. Но, наконец, не выдержал и поднялся

с дивана. Сознание светлое, но самочувствие аховское,

душа не на месте. Какие-то непорядки внутри тела и в

голове. Я хотел позвать жену, но не смог, и удивился до

замешательства.

– Тамара, Тамара! – закричал я, но моего голоса я

не услышал. Я только шевелил губами. Я, вроде, как бы,

вздрогнул и испугался. Меня ударило в пот и в дрожь.

– Что случилось, черт возьми! – Произнес опять я,

вроде бы в слух, но опять не было звучания моего голоса.

Я буквально растерялся. Я еще не был никогда немым.

Это меня озадачило. В чем дело? Я побежал в другую

комнату и растормошил Тамару, шевеля беззвучно

губами, и жестикулируя руками, и качая головой. Но она

с спросонья меня не понимает.

– Ну, в чем дело? Говори, Коля! – А я ей не могу

объяснить свое состояние, и то, что я хочу от нее. Она

меня не понимает.

112

– Да говори ты, наконец, что тебе надо?

На самом деле, я пытаюсь объяснить, что я потерял

голос и прошу вызвать скорую помощь. Тащу ее к

телефону и показываю, что бы она звонила. Через

несколько минут, как будто меня ждали, приехала та же

бригада скорой помощи, наверно она было поблизости в

Чижовке.

– В чем дело, Николай Иванович? – Обращается

врач ко мне, как старому знакомому. Я пытаюсь

объяснить, но у меня нет голоса и мне плохо. Развожу

руками и бессмысленно смотрю на врача.

– Собирайтесь, поехали в больницу. – Я замечаю

некоторую растерянность на лице у врача. Она видимо не

рассчитывала на подобный эффект после укола. В

больнице скорой помощи, приемный врач долго меня

допрашивал, но вероятно он понял по-своему, что

отправил меня в отделение «умалишенных». Я жаловался

на укол, который мне сделал врач скорой помощи на

дому. Он кое-что понял.

– Хорошо, разберемся, – изрек он.

№58

Привели меня на первый этаж, по подземному

запутанному коридору, в палату с четырьмя койками. И,

не смотря на 3 часа ночи, появился лечащий врач

Марейко, видимо психотерапевт, щупленький мужчина. И

тут же, следом за ним, симпатичная дама. Как оказалось

заведующая отделением, кандидат медицины, Титкова.

– Ну, в чем дело? рассказываете? Так, не можете

говорить. Не беда. Научим. Смотрите мне в глаза. Так.

Хорошо! Поднимите руки вверх! Выше! – И прекрасная

113

дама начала меня трясти, дергать за мышцы рук. –

Напрягитесь! Хорошо! Ничего страшного. Все будет

хорошо. Говорить научим. Понадобится, пригласим

логофета.

О чем-то они вдвоем поговорили. И меня положили

на матрас с клеенкой, холодной и безжизненной. А я

всегда боялся холода. И тотчас замерз. Пришла медсестра

и поставила мне капельницу из двух флаконов. К утру я

почувствовал лучше и заснул. А на трех койках были

«сумасшедшие», кричали, стонали. Особенно старик без

памяти стонал дурным матом напротив меня. Я

вздрагивал ежеминутно. И я подумал, что тут в такой

обстановке и здоровый помешается.

При этом, самое удивительное, что я все слышал и

все видел, как раньше разумный человек. Буквы и слова

про себя понимал и осознавал, как и прежде. Внутри

сознания моего ничего не изменилось. Но я не умел

говорить, не умел вслух читать, не умел писать ни буквы,

ни слова. Я их напрочь забыл, как писать. Когда пришли

дочери Татьяна и Евгения, они меня не понимали. Я

пытался писать на бумаге ручкой. Но все слова и тексты

были бессмыслицей. Я сам их не мог мысленно

прочитать, не могли прочитать и дочери. Но мозгами я

мог произносить слова и буквы правильно. Сознание и

выражение были не совместимы. Сознание было

прежним, четким и правильным. А выражение было

выключено. Это обескураживало меня до слез, и я

заплакал вслух, производя бессвязное и непонятное

мычание. И дочери стали меня успокаивать. При этом,

мычание меня обрадовало, что еще не все потеряно, я

научусь говорить.

114

№59

Мы начали общаться. Дочери говорили слова или

фразы. А я кивал в знак согласия или отрицал, махая

руками. То, что они говорили, я все понимал. Но им

трудно было угадать мои мысли, то, что я хотел сказать.

После долгих усилий был согласован текст, в котором я

говорил, что врач скорой помощи меня отравил уколом

лекарства, смешав с моей кровью. И надо выяснить,

какое лекарство было дано мне во время укола. Это надо

довести до лечащего врача.

– Не волнуйтесь, Николай Иванович, разберемся,

какой и зачем вам сделали укол? – заверил меня мой

новый лечащий врач Сергей Адамович Марейко. Но он

мне не дал ответа. Видимо, это профессиональная тайна.

Если врачи будут отвечать за ошибки при лечении, то

тогда наверно исчезнут врачи. Никто не возьмется никого

лечить. Хотя я в этом сомневаюсь. Лечение – это как

совет – бесплатный. Ответ дала заведующая

неврологическим отделением Елена Валентиновна

Титкова. Хотя он меня совершенно не удовлетворил, так

можно пороть, говорить всякую чушь.

– В результате укола, под действием лекарства, у

вас оторвался тромб, вероятно, в пределах сердца, и

проник в мозг. Что и вызвало ваше молчание. Под

действием лекарств, которые мы будем вам давать, тромб

рассосется, и здоровье ваше восстановится.

Но оба врача так и не сказали, правомочно ли было

давать врачу скорой помощи, мне укол с моей кровью? Не

лучше ли было врачу сразу настоять на госпитализации

меня и сделать капельницу? Но, как говорят, знал бы, где

115

упасть, то подослал бы соломки. Врач только

предполагает, а здоровье располагает. А предположение

не истина в последней истанции. Если бы диагноз был

всегда точным, то мы были бы бессмертны. Вероятно

врач не более, чем циганка, которая гадает на картах или

по морщинам на руке, глядя на твое психологическое

лицо, и отгадывая твое состояние. По моему мнению,

лучший врач, это тот, который не только тебя слушает, а,

прежде всего, читает музыкальную психологию твоего

лица. Но это не каждому надо. Овладеть научными

знаниями, которые тебе излагает профессор, или которые

изложены в книге и ты их читаешь сам, может почти

каждый. Но понять музыкальную психологию состояния

здоровья живого организма по мимике лица, по внешнему

виду, для этого нужен врачу дарованный природой талант

музыканта. А талант врача, как и слух музыканта, на

базаре не купишь.

Самое интересное для меня то, что мне показалось,

что в моей голове имеются два отдела в результате моей

болезни. Один отдел, который разумно все понимает и

осознает. А другой отдел, который мычит и телится, но в

тоже время выразиться и высказаться не может. Это как

лист бумаги. На одной стороне чисто и печатается

матрица, а на обратной стороне, на которой должны

звучать слова, черная ночь. Это очень забавно. Что же

это за отделы? Из чего они состоят? Почему они

работают отдельно, врозь. Хотя кажется, что они

исполняют одну и туже функцию: мыслить и выражать. И

вместе они должны работать синхронно. Но, увы,

каждому отделу дано только одно свойство. Важно

понять, почему поражен тот или иной отдел и как

116

восстановить его утраченные способности. Каким

способом или какими лекарствами?

№60

Меня через неделю перевели из 10 в 6 палату, и

тоже с четырьмя койками. И тоже на последнее место

около умывальника. Другие места, около окна, и

напротив меня, были заняты. И здесь больные были более

или менее нормальные, от боли не кричали и не стонали.

Пришла сестра и велела мне собираться, как мне

показалось в дальнюю дорогу.

– Вас переводят по распоряжению заведующей в

другую палату. Там вам будет спокойнее. – Сестра

улыбалась на всю ивановскую, явно намекая на трудных

больных. На новом месте такой же матрац с клеенкой, но

сетка помягче. Я воспользовался случаем перевода.

– Сестричка, очень жесткая кровать. Нельзя ли что-

нибудь подложить помягче?

– Сейчас посмотрю. Может есть свободный

матрац? – И она принесла мне поролоновый матрац в 20

сантиметров. – Лежите пока на нем. Я сняла со свободной

койки. Понадобится, я заберу у вас.

Но матрац так и остался у меня до конца выписки

меня из больницы. Хотя все же на клеенке, но спать было

куда веселее, все-таки мягко. Я должен отметить, что

сестры в отделении были приятно вежливыми, и

внимательными. Я запомнил их имена и к концу выписки

нацарапал с ошибками на клочке бумаги: Татьяна

Николаевна, Ольга Николаевна, Людмила Николаевна,

Анна Николаевна. И я не пойму, почему они все

117

Николаевны. А других молоденьких сестер я записал

только имена: Нина, Лариса, Ирина, Наталья.

– Сестрички, большое спасибо вам, от деда с

большой бородой, за сестричкиную заботу и уход на

мной. Вы помнили постоянно обо мне, и я помню о вас и

сегодня.

№61

Дней через десять я понемногу стал говорить

отдельные слова, коверкая и недоговаривая. Меня почти

каждый день кто-нибудь да навещал. Приходили дочери

Татьяна и Евгения, их мужья: Александр и Владимир.

Приходили внуки Александр и Павел с женами

Анджеликой и Ларисой. И внуки Данила и Игорь.

Частыми гостями были внучки Наталья и Татьяна. Я

потом с ними часами гулял на улице и пытался говорить,

заикаясь и захлебываясь. Это было необходимо и

полезно. Все они постоянно подкармливали меня

всевозможными яствами. И поддерживали морально и

эмоционально. Я плакал и сомневался, будучи неречевым.

И все бы нечто. Но я понял, что крыша моя поехала

надолго, если не навсегда. Несмотря на лечение, меня

стало кружить и качать. Мой мозг, видимо, растопился

или растаял от лекарств, и, лежа на спине, стал

закатываться и захлебываться. И сегодня, 31 декабря 2005

года, на кануне Нового года, это состояние продолжается.

Четыре месяца не писал и не садился за компьютер. А

течение двух месяцем очень редко печатал что-нибудь,

одну или две страницы. Написал пару стихотворений. И

все. А эту главу пишу уже два дня, на кануне Нового года.

Часто с ошибками и пропусками букв. Лучшего здоровья

118

наверно не приходится ждать. А книгу надо кончать.

Кроме того, что поехала крыша, я очень жалуюсь на

болезнь ног и страдаю особенно по ночам. Когда ходу

днем на ногах ничего, терпимо. Как только ложусь в

постель, начинают болеть «генеральские лампасы»,

особенно по этой линии от тазобедренных суставах до

пяток. Сейчас четыре часа дня. Надо сделать перерыв на

Новый год. Тамара просит принести с балкона квашеной

капусты. Вчера была пятница. Я ходил в городскую

первоклассную баню на Улице Машиностроителей.

Стоимость бани четыре тысячи, двести восемьдесят

рублей. Это два доллара. Но мне, как участнику войны,

половина стоимости. Но жизнь-то продолжается, я

мыслю и чувствую, как нормальный человек, хотя с

некоторым ущербом. Чего-то в моих мозгах не хватает?

Нет здравого смысла от усталости и изношенности мозга.

Но моя жизнь складывается из того, что я не могу

не думать, не чувствовать. Это что такое? Опять новых

два отдела в моих мозгах? Что такое думалка мне

понятно. Думать – это, значит, изображать предмет,

понимать его, воображать, мечтать и философствовать.

Но что такое чувства мне трудно сразу разобраться. Для

высказывания требуется много думалки. И я сомневаюсь,

что могу это осознать. Думалка и чувствовалка тоже два

отдела, но связанные в одно целое, и являются составным

целым. Думалка, чувствовалка, высказывалка, это тоже

много предметов. Думалка и чувствовалка, еще два

предмета в моем мозгу. Я лежу на кровати и все время

думаю. Обо всем и о всякой чепухе. Встал. Сел. Пошел.

Позвал. Увидел. Понял. Подумал. Вообразил черт что! В

голове мелькнуло, как кинокадр прошлое, невообразимо

119

быстрое и напрягшее мои чувства и мысли. Что надо и не

надо? И все, тотчас, угасшее, как небытие. Я не только

чувствую, вижу, что я хочу и действую мысленно, еще не

действуя физически, я физически отображаю процесс,

которого не было и не будет никогда. Я только чувствую

боль в теле. Нельзя от человека требовать, то, что он

должен и может сделать, но он мылено не может и не

должен физически делать. Но человек такое существо,

что он может мысленно делать все на белом свете, что не

может делать то, что не может делать Ангел, которого нет

на этом свете. И все остальное, все в моих силах. А

остального у меня нет ничего. Я – один, ничего нет

кроме меня. Если не буду думать, то тогда исчезнут не

мои мысли, а я исчезну. А не бытие еще никогда не

посещало мою мысль. Я все-таки чувствую пока себя еще

бессмертным. Я еще живой, поскольку я мыслю здраво и

разумно. Я же не могу лежать бессмысленно?

№62

Сегодня 9 января 2006 года, 6 часов. Вчера всю

ночь мучался, одолевали боли во всем теле, а особенно в

ногах. А сегодня не спал по настоящему всю ночь,

просыпался через 30 минут или час. Принял много

всяческих лекарств за сутки: кетанов три раза по

полтаблетки. Также три раза эналаприл. Два раза

индоменаприл. Три раза пил капли Зеленина. Три раза

капли женьшеня и элеутерококка. И полторы таблетки

пантокрина. Чувствовал себя отвратительно. Часто мерил

давление, в среднем 150-160 на 80-90. Вроде бы терпимо

или нормально. Из этого всегда исходят мои врачи в 22

поликлинике. Но в чем же дело, что моя жизнь не

120

состоится? Врачи не меряют мой пульс, а он желает

лучшего, в среднем 44-53. Вот где зарыта собака! Я давно

заметил или просто чувствовал десятым чувством, что

обезболивающие таблетки, даже в минимальном

количестве, а также обезболивающие уколы, держал

давление на уровне жизни, а пульс резко понижают, что

ведет к гибели организма. Но я всегда забывал об этом. А

врачи этого вообще не понимают на всех уровнях, как в

военном госпитале, в больнице скорой помощи, также и в

поликлинике, где я лечился. Прием обезболивающих

лекарств и в результате понижение пульса, настолько

смертельно, что мне снится окрик моей жены Тамары, и я

просыпаюсь от остановки сердца. Еще секунда я бы был

мертвым. А также снятся могилы давно усопших, перед

просыпанием, тоже о чем-то говорят, хотя я не верю в

предсказания или предзнаменования.

Я заметил, что когда я не принимаю лекарства в

таблетках, а только капли, тогда держится повышенное

давление и повышенный пульс да 70 ударов в минуту. И

тогда не остывают мои ноги до смертельного покойника.

В общем я дано понял, что врачам свое состояние

здоровья доверять нельзя.

– Я вам выпишу хорошее лекарство. Очень хорошее

обезболивающее Кетанов и от головокружения Фезам,

говорит мне врачиха.

– Нет, доктор. Обезболивающие ладно, я не

принимал Кетанов, попробую. А Фезам не выписывайте.

Не нужен он мне. Я много его выпил. Мой мозг в голове

разжижается и начинает хлюпать, головокружить и

закатываться.

121

– Ну, что вы, оба хорошие лекарства. Я вам плохое

не посоветую, убедительно и настоятельно затараторила

врачиха. И я не мог ее убедить, что Фезам мне вреден.

Напрасно я привел последний аргумент.

– Все газеты пишут, что в Израиле Шарона

отравили врачи. На что уж умные иудеи, профессора, а

разжидили кровь, наверно гепарином, что у Шарона

потекли мозги вместе с кровью, и он получил новый

инфаркт с инсультом. Так что Фезам разжижает мой мозг.

– Нет, нет! Это самое лучшее лекарство для вас. Вы

же после инсульта, – уверяла меня врач.

– Я пришел к выводу, что после инсульта нельзя

принимать обезболивающие и Фезам. Я это испытал на

себе, как экспериментатор.

– Вы, не правы.

– Доктор, хороших лекарств не бывает. Все

лекарства, даже в малых дозах смертельный яд. Я не верю

в Парацельса. В малых дозах – лекарство, в больших – яд.

Хороших лекарств не бывает.

В общем, я опять попробовал попринимать Фежам,

и мне стало плохо в голове. Я опять не мог лежать на

спине, мозг стал закатываться.

Я еще в пятницу сдал анализы. Сегодня пройду

ЭКГ и хирурга. А на 11 января мне забронирована

путевка или направление в госпиталь инвалидов войны.

Об этом я просил медсестру и врача, ведающего

направлениями.

– Вы участник войны?

– Да! Крыша поехала.

– Тогда вас утроит на 11января. А в какое

отделение?

122

– В неврологическое отделение? – посоветовала

рядом стоящая дама врач, на приеме больного.

№63

Поскольку у меня было сильное головокружение, то

врач в поликлинике написала на направлении, что я

нуждаюсь в сопровождении врача в перевозке, на машине

скорой помощи. Для верности документа, я на заметку

врача, собрал все печати. Я позвонил по 03, и мне подали

медицинскую карету. И верно сделал, прибывший врач

ознакомился, прежде всего, с содержанием права на

перевозку моей личности.

Госпиталь для ИВОВ им. П.М. Машерова –

инвалидов Великой Отечественной войны – находится на

северо-востоке г. Минска, в местечке Боровляны. Мне

сообщили, что в этом сосновом бору, находится еще пять

или шесть лечебных заведении. Место красивое,

сосновый лес. Наверно Боровляны от слова боры.

Вероятно в лесу много грибов. Место сухое, высокое. Как

нельзя лучше подходит для санатория. И пока мчала меня

карета скорой помощи, и там, в приемной, я размышлял

по вопросу медицины, так мне захотелось само собой.

Теперешняя медицина исходит при лечении, постановки

диагноза, из математических показателей средне

статистического идиота, такого, как я. При условии на что

я жалуюсь. Жалуешься на боль в голове или

головокружение, вот тебе готовое лекарство в таблетках.

А наименование лекарств – всего десять. Мне всегда

прописывают цинно-резин или фезам. Когда жалуюсь на

сердце, боль или перебои, то количество лекарств

значительно больше по наименованиям, но разных фирм

123

и государств. А в принципе, все они с одними и теми же

свойствами воздействия на сердце. Если бы только.

Отравляется любыми лекарствами весь организм в

равной степени, только что сердце целенаправленно в

большей степени. Потому что у каждого органа

человеческого тела своя материя. И может оказаться, что

лекарство для сердца будет смертельным ядом для почек.

Поэтому все лекарство дозируется для безвредности всех

субъектов организма. Замечу, для смеха, соседу по койке,

не раз выдавали не свои прописанные таблетки. Он их

пил, и ничего с ним не случилось, а когда обнаруживал,

что по цвету не его, то шел и заменял чужие таблетки на

свои. И мы долго смеялись. Я не исключаю, что и со мной

тоже такое происходило. Потому что ночью обнаруживал,

что таблетки на мои боли не подействовали.

Часто врач выписывает таблетки по

математическим показателям организма, по крови, по

моче. А математические показатели, анализы, являются

оригиналом средне статистического идиота. Сахар десять

– диабет, норма – 5,6. Получается, что по нотной

методике на клавишах рояля, на которых нанесены

цифры, играется музыка. При нажатии производятся

звуки, но мелодия пяти чувств отсутствует. Врач

дирижирует оркестром организма больного пациента без

нотного произведения Глинки «Ивана Сусанина». И в

результате в организме производится бессмысленный

шум, вопят все органы. Все лечение идет под общей

гребенкой статистического идиота. И что из этого? А

ничего другого не придумать. В лесу деревья, даже одной

породы, все разные по внешнему виду, но одинаковые по

124

узнаваемости. Ладно. Закончу я на веселой ноте. Где-то я

слышал:

На дороге ветер дует

И летает белый пух.

Если парень не целует,

Это значит, он – лопух.

№64

После часу ожидания, меня принял врач,

прекрасная дама, с признаками ОРЗ, с кашлем, с

покрасневшим носом и слезящими глазами. Я невольно

вспомнил заповедь Гиппократа: врач – вылечись сам...

Мы посмеялись, я посоветовал ей лечиться. А после я

прошел в соседнюю комнату, и меня приняла сестра

хозяйка обрабатывать. Она приказала раздеваться.

Отобрала, в буквальном смысле, куртку и ватные штаны.

Хорошо, что у меня были запасные летние штаны, то бы

остался в кальсонах.

– У нас такой порядок, отбивается вся верхняя

одежда. Понятно?

– А может быть, оставите мне одежду? Надо же

будет выйти погулять на улицу? – И я к штанам протянул

руку. И услышал знакомые слова конвойного.

– Не положено! Руки – назад! – И я сразу

почувствовал себя в тюрьме. И действительно, как потом

выяснилось, в тюрьме без прогулок на свежем воздухе.

Так я и отбыл в камере на четверых, все 26 дней, с

выходом только в коридор на процедуры и в столовую. Я

не жалуюсь, это замечание к слову о тюрьме. Поместили

меня в первое неврологическое отделение, на втором

этаже в 203 палату. В основном были моими напарниками

125

два сокамерника: Смирнов из Несвижа, полковник МВД,

стармк с паспортом из Казахстана, и Макаревич, старик

высокого роста, бывший спортсмен на все руки, ведущий

специалист СКБ при Советах. Когда-то был деловой

мужик пройдоха. По его сказкам, он объездил весь

Советский Союз вдоль и поперек. И побывал во многих

странах, в составах делегаций. Макаревич сморкался,

шаркался, чихал. В общем, он состоял полностью из

заразных микробов. И через три дня вся палата, в четыре

человека, были поражены гриппом, если не воспалением

легких. Я сначала пытался лечиться самостоятельно:

аспирином, горчичниками, согреванием. Но вскоре,

серьезно забеспокоился. Отказался от хождения в

столовую, по длинным коридорам на сквозняке. Пищу

мне принесли в палату. На следующем обходе врача

пожаловался.

– Доктор, я серьезно болен. – Доктором являлась

прекрасная дамочка, тридцати лет от роду, невысокого

роста и по фигуре миниатюрная, с копной каштановых

волос, с правильными чертами изящного личика, в

туфлях на высоких каблуках, часто стучащих по полу

коридора. Всегда слышишь через дверь и знаешь, кто

идет: тук-тук. В общем, совершенно узнаваемая артистка.

Я уже получал укол по утрам в вену, и два укола в мягкое

место утром и вечером, кроме трех таблеток. Мы сидели

за столом, Она измеряла мне давление.

– Хорошо! – молвила она, как всегда на

повышенном тоне при разговоре. – Я назначу вам

антибиотик и консультацию у терапевта.

– Доктор, говорите потише. Я хорошо вас слышу,

еще не очень глухой. – Она посмотрела на меня, как

126

рублем подарила, чуть-чуть приоткрыв ротик. Он был

немного перекошен. Нервное отделение, больные все

сумасшедшие, не исключено, что и врач тронут этой

заразой. И черт меня дернул сказать в шутку:

– Ольга Григорьевна, да вы сами уже немного

больные, как и все мы тут, сумасшедшие.

– Откуда вы это взяли? – Она насторожилась

всерьез, но я не придал значения резкому взгляду и

брякнул необдуманно, как своему сотоварищу. О чем тут

же пожалел. Думать надо, браток, с кем имеешь дело.

– Да у вас ротик перекошен. Вам тоже надо

лечиться. – И увидел ярость в ее коричневых злых

глазках. Думаю, не будь я больным, она бы меня укусила.

И молвила дерзко:

– Как можно желать людям болезней? Я

совершенно здорова. И мне не надо ни от чего лечиться.

И не ваше дело указывать, что мне надо делать? Я

официальное лицо. У нас чисто служебные отношения.

Так что держите язык за зубами.

Я действительно прикусил язык. И покачав

головой, встал со стула и отошел молча к кровати. На мое

место сел другой больной Иванов. Я тяжело вздохнул и

лег на кровать. Уж не знаю, что дальше делалось в ее

душе, но уходя, она посмотрела на меня неопределенным

взглядом, как бы говоря, я тебе дам. Мне стало жалко ее и

себя.

– Извините, доктор, – буркнул я.

Вечером я сидел на диване в коридорном проеме в

темноте, и смотрел телевизор. И вдруг я почувствовал,

как кто-то легонько тронул мое плечо сзади. Я повернул

127

голову и увидел лунное лицо доктора Ольги Григорьевны

Лесненя.

– Вы обиделись? Нет! Я написала вам назначение

на осмотр к терапевту. А сейчас идите к медсестре, она

сделает укол антибиотика. – И она удалилась. Так ли нет

ли, а я подумал, что женское сердце жалостливое и

отходчивое. Она наверно, почувствовала в чем-то

виноватой передо мной за официальный разговор на

приеме. Я замолчал, и, наверно, она подумала, что я

обиделся на нее. А этого она, как женщина и как доктор

допустить не могла. И, вероятно, поэтому она нашла меня

в темноте и решила погасить конфликтную ситуацию. И я

решил, что доктор Ольга Григорьевна хороший психолог,

жалостливая, умная женщина, подавляющая в себе

гордыню, во имя уважения к больному. Долг любви к

ближнему – превыше всего. Таким человеком я

восхищаюсь.

Но и после этого случая, уже погашенной

размолвки, я не раз спорил с доктором. Поскольку у меня

тяжелый характер, я понимаю все по-своему, я у меня

большой опыт самолечения, и я хочу, чтобы доктор лечил

меня с учетом моего психического и болезненного

состояния. Я возражал, а Ольга Григорьева настаивала на

своем медицинском опыте и предписании правил лечения

болезней. Она хорошо и добротно, со знанием дела,

делала свое дело.

№65

Часто возникали споры у меня с доктором на почве,

что лечить первую очередь. На первом осмотре Ольга

Григорьевна заявила:

128

– Рассказывайте о всех болезнях, на что вы

жалуетесь? Будем лечить все, что вы хотите или что надо

лечить.

– Я жалуюсь на три предмета, начиная сверху до

низу. Во-первых, на голову, поехала крыша, был инфаркт

головного мозга. Дней пятнадцать не говорил, не мог

произносить и писать буквы и слова. Сейчас

головокружение и качание. Частично жалуюсь на сердце,

стенокардия прихватывает, боль от солнечного сплетения

до горла при быстрой ходьбе, при подъеме на лестницу.

И на болезни ног, которые болят в лежачем положении,

главное по генеральским лампасам от пальцев ног до

тазобедренного сустава, особенно на правой ноге.

– Так. Хорошо?

– Доктор, ничего хорошего в этом нет.

– Понятно. Еще на что жалуетесь?

– Больше ни на что. Практически здоров.

– А как живот. Болит желудок, кишечник? Как

почки, легкие? Оправляетесь, мочитесь?

– В животе у меня ничего не болит. Я не знаю, где

находится мой желудок и все остальные органы.

Выскоблена только аденома. Вопросов больше нет.

– Это хорошо? Давайте послушаем легкие. Дышите

поглубже. В левой стороне есть легкие хрипы.

– Я этого не чувствую. У меня отличное дыхание.

Отсутствует выделение мокроты, свободное

откашливание и кашля нет.

– Это ничего не значит, что вы чувствуете. Важно

то, что есть, у вас застарелая простуда.

129

– Может быть. Но меня это не беспокоит. Меня

беспокоят голова и ноги. И я прошу эти два предмета

лечить.

– Понятно. Но в первую очередь будем лечить

сердце. Я считаю, что если больное сердце, не работает,

то не нужны ни голова, ни ноги. Давление у вас 155 на 85,

работает тяжело с перегрузом, пульс 52, маловато.

Займемся вплотную сердцем.

– Так-то оно так. Лечить сердце надо. Но меня

беспокоят ноги и голова. Не дают жить.

– Вылечим сердце и остальное все стабилизируем.

Не беспокойтесь. Все будет в порядке.

– Мне раньше хорошо помогали капельницы.

– Капельницы я вам не дам. У вас расширены

желудочки в сердце, капельница не вылечит, нанесет

только вред. дадим сердцу излишки воды. Я назначу вам

уколы в вену.

– Вот как. А я надеялся на капельницу.

– Вам будет назначено в вену тоже лекарство, что и

в капельнице, только в виде укола в небольших дозах.

Понятно? Капельницу для вашего сердца назначить не

могу. А для головы и ног будут назначены тоже уколы и

таблетки.

– А как насчет процедур на ноги.

– Пойдете в кабинет №6, там вам врач

физиотерапевт назначит лечение. Диету вам назначаю

№10, общая. Сдадите кровь, мочу, пройдете рентген и

ЭКГ. Потом назначу РВГ, РЭГ, ЭХО, ОГК,УЗИ сердца.

Посмотрим все.

130

И так началась работа над собой. Я смеюсь над

собой. Живешь и не знаешь, что ты по определенным

видам болезней, уже прописан на кладбище.

№66

Однажды Макаревич, хлюпая носом, рассказал на

досуге нам быль-небылицу. Он был ведущим

конструктором СКБ на заводе, а начальников в одном из

цехов был Кебич. При распаде Советского Союза он был

председатель Совета Министров Белоруссии. Дескать

поэтому у него, Макаревича, проблем с квартирами

родственников не было.

– Так вот. В цеху у Кебича крановщицей работала

симпатичная и обворожительная девушка Маша. Все

молодые люди на нее заглядывали. Приглянулась она и

начальнику цеха.

– Маша, слазь с крановой балки.

– Не могу. У меня срочная работа.

– Иди сюда. Я разрешаю закончить работу.

Поухаживай за мной. Сходи в магазин. Принеси что-

нибудь поесть. И приготовь на стол. – И Макаревич

продолжал. – До чего Маша доухаживала за начальником

цеха, что забеременела. И это обнаружилось со сроком в

пять месяцев. Аборт делать было у же поздно. Врачи

больницы не брались сделать. Но Кебич нашел какую-то

старуху-повитуху, которая и сделала Маше аборт. Маша

долго болела, много раз лечилась в больнице. Потом,

через полгода, когда пришла на завод, Кебич отказал

взять ее на работу.

– Место крановщицы уже давно занято. Я ее

уволить не могу. А другой работы у меня в цехе нет.

131

Сходи в отдел кадров, может там, что-нибудь подыщешь.

– И Макаревич продалжал с некоторым возмущением. –

Как только Маша ушла из цеха, как Кебич позвонил

начальнику отдела кадров, чтобы он не давал Маше

работу на заводе. Так бедная девушка со слезами ушла,

больная и безработная. И пожаловаться было не кому.

Сама во всем виновата. Не ложись под начальство. –

Заключил Макаревич.

– С начальника цеха, стал директором и потом

главой правительства. Кебич ложку не пронесет мимо

своего рта. Правда, в президенты его не выбрали.

Выбрали Лукашенко. А теперь Кебич торгует российской

нефтью. И живет на пенсии не хуже, чем раньше.

Я эту сплетню, как слышал, так и пересказываю. За

что купил за то и продаю.

№67

А как-то однажды, 22 января, стоя в очереди у

двери на процедуру, как сказала медсестра – интерги – я

услыхал, как в дверях запели гимн двое мужчины, еще не

старые, лет по шестьдесят, по-польски, обмениваясь

польскими фразами, смешивая их с русскими. Но это

были жители Белоруссии, а не поляки. Я вспоминаю, как

во время войны, у многих славян были клички.

– Эй! Славянин, ты откуда?

– Я-то? Вологодский!

Вологодские ребята прозывались насмешниками,

юмористами – телятами, пензенские – лапотниками,

смоленские – рожками, тамбовские – волками, украинцы

– хохлами, москвичи – москалями. А поляки назывались

– пшеками. Я точно не знаю, почему их называли

132

пшеками. Но думаю потому, что при разговоре они

шепелявили, шипели, пшикали. Эти клички никто

болезненно не воспринимал. Обоюдно смеялись и все.

– Наплевать, как меня называют, хоть горшком

пусть называют, только в печку пусть не ставят.

А тут в дверях поляки, я понял, поют старинный

польский гимн. Мелькнула мысль, что это польские

националисты. Наверно, 22 января у них какой-то

праздник. Но я спросить их об этом постеснялся. И еще

подумал, какое мое дело, пусть поют и радуются. Но

потом меня задело. Почему это у поляков есть

объединяющий гимн и они могут петь вдвоем,

захлебываясь от восторга? А у нас славян: русских,

белорусов и украинцев, нет горделивого гимна. Ну,

объяснение этому есть. Поляки, на протяжении всей

истории, живут на своей земле, как на проходном дворе,

так же, как белорусы и украинцы. Все войны в Европе

идут через их земли. И им надо было выжить. Но у

поляков есть горделивый гимн, а нас нет. И я про себя

запел:

Мы – русские люди,

Мы помним свято свой род.

Восхваляем Россию

И славим русский народ!

№68

А сегодня, 24 января, говорят, что Татьянин день. Я

в этих праздниках совершенно не разбираюсь. Мне

некогда заниматься потусторонними делами. Но, наверно,

тоже надо бы иметь гимн Татьяны.

133

В день Татьяны, мы немного пьяны.

Это праздник всех Татьян.

Мама, мама, я люблю Татьяну.

От любви я, к Тане, пьян.

Я, как правило, часов до трех ночи не могу уснуть.

Болят ноги. Встану с кровати, побегаю, боль успокоится.

Лажусь, но задремлю на пятнадцать минут и опять

просыпаюсь от боли в ногах. Принимаю свои

обезболивающие таблетки, пью кофе и засыпаю до

восьми часов утра. Пью всякую дребедень, от головы и от

сердца, и от давления. Частично боли успокаивают

любые лекарства. А с собой у меня было взято несколько

таблеток диклофена и кетанов. Тяжело жить больным

человеком, но жить-то надо. Приходится создавать

искусственное обезболивание тела, активным физически

движением, лекарствами и психическим комфортом

понимания. Как-то доктор с соседом заспорили, я

услышал обрывки фраз доктора, как опровержение своего

оппонента.

– Мы знаем, что все умрем, но это не значит, что мы

сейчас должны умирать. Лучше умереть без боли,

понятно, лег и легко заснул. Но это не всегда получается.

Приходится жить с болью. Но мы вас подлечим, и боли

успокоятся...

А мне все еще кажется, что я не умру никогда.

Потому что во мне живет все еще детская наивность

бессмертия. Мне самому нравиться думать, что я

бессмертный. Думать, что я бессмертен – это и есть моя

жизнь. И я часто вступаю в пререкания с доктором

Ольгой Григорьевной Лесненя. Какая замечательная

134

фамилия. Что бы это слово значило? Первая часть

обозначает Лес. Значит, что-то связано с Лесом. Может

быть по-русски Лесник?

– Не пейте свои лекарства! – почти кричит на меня

доктор. – Вам должно хватать того, что я прописала.

– Доктор, извините, я съел ночью последнюю

таблетку. Но вы меня никак не можете понять, что у меня

болят ноги, что я не могу спать. Философия медицины –

это одна из главных наук познания природы человека.

Лекарство – ОВ – отравляющее вещество, на меня мало

действует.

– Философия – это не моя наука. Поэтому я мало

на нее обращаю внимания.

– Ну! Не скажите! – Это высказывание меня

удивило и озадачило. Поэтому я высказал свою точку

зрения. – У меня поверхностная боль кожи. Кожа – это

прямой элемент профессии невропатолога. Потому что

кожа состоит на 99 % из нервов. Все внутренние органы

имеют представительство на коже в виде нервных

окончаний и сплетений. Они взаимно увязаны в одно

целое. Значит, у меня не только кожа болит, но и внутри

какой-то орган болен. Воздействуя на кожу или на

внутренний орган, можно их взаимно вылечить и

продлить жизнь человека.

– Николай Иванович, я спорить с вами устала. Мое

дело не философией заниматься, а лечить вас так, как

предписано медициной. Меня учили шесть лет и наверно

чему-то научили. Процедуры принимаете. Уколы

получаете. Таблетки пьете. На консультацию к

специалистам ходите. Жалобы у вас есть? Нет! Хорошо.

До свидания! Выздоравливайте.

135

№69

23 января в легких настолько обострилась болезнь,

что я попросил уколы антибиотиков. Ольга Григорьевна

послушала и назначила уколы. Я уже вечером получил

сразу три укола: для сердца, головы и легких. Ночью

плохо спал, сильно болели ноги. В три часа попил

горяченького кофейку и уснул до утра. В госпитале все

чихают, кашляют. Идет повальная зараза гриппа или еще

какой-то проказы. Я в принципе не должен был болеть

гриппом. Осенью мне делали в поликлинике

противогрипповую прививку. И вот тебе на! У меня

откашливается зеленая мокрота. Почти что воспаление

легких. Терапевт, зав 4 отделения Кумейша Ольга

Михайловна, на консультации подтвердила, что идут

серьезные воспалительные процессы. Оставила

антибиотик и назначила дополнительные лекарства, в том

числе и для печени.

– У меня печень не болит. Я даже не знаю, где она,

– сказал я Ольге Григорьевне.

– Это терапевт вам назначила для профилактики.

Вы получаете очень много лекарств. Как бы не подорвать

печень.

– Черт возьми, с вашим госпиталем, заразили вы

меня воспалением легких, – возмутился я.

– Нет не мы. Вы пришли с хрипами в левой

стороне, внизу легких.

– Ну! Что вы говорите! У меня не было кашля!

С ней бесполезно спорить. Она в этом плане не

слышит пациента. Она правильно лечит и она – истина в

последней инстанции.

136

– Доктор, меня не только кружит, а качает из

стороны в сторону. В мозгах что-то захлебывается.

Наверно мои мозги потекли, как у премьера Израиля

Шарона. Перенасытили лекарством, разбавили кровь до

воды.

– Ну, это у вас, наверно, от резких движений, –

парирует Ольга Григорьевна. Но я уже точно знаю, что

это от перенасыщения моих мозгов лекарствами, может

быть и очень вредными. Когда я утром 24 января встал и

не смог ходить из-за головокружения и качания, я

перестал пить все таблетки. После воздержания

четвертого приема на другой день, я почувствовал себя

лучше. Через два дня я снова стал принимать таблетки, и

опять повторилось головокружение и качание. Итак, я

проделал несколько раз. Эксперименты мои подтвердили.

Я пожалел израильского Шарона. Когда я был на

консультации у докторши Кумеши, я пожаловался и на

состояние моей головы.

– Доктор, это наверно не по вашей профессии?

– Все по нашей профессии, – заметила она. И

принялась думать, перекладывать на столе истории

болезней и разных бумаг и книжек. То заглянет в мою

историю, то поблуждает глазами по кабинету

отсутствующим взглядом, то повернет свое лицо ко мне.

Я вижу, что она о чем-то думает. В лечении, что-то

отменила, а что-то дописала. А перед этим у меня с ней

произошел конфликт. Встреча была назначена на 12

часов. Я пришел без пяти минут. А в первый раз я пришел

на два часа раньше. Она меня оборвала.

– Вам назначен прием на 12 часов, вот и приходите

в двенадцать. Я принимаю строго по часам.

137

А сейчас я жду. Она меня в кабинет не приглашает.

К ней забегают сестры, врачи и больные. И вдруг

открывается дверь.

– Зайдите! Мне сейчас некогда вас принять.

Придите после обеда.

– Во сколько часов? В два или в три?

– Сразу после обеда, – и машет рукой. – В два.

И я пришел в два часа. Ее нет в кабинете. Я

прождал целый час. Плюнул и отправился почивать,

после обеда досмтривать сон. Часа в четыре меня будит

дежурная медсестра.

– Скатулин, вставайте! Бегите скорее на прием к

терапевту. Она вас ждет.

– Я был два раза. В третий раз не пойду. –

проскрипел я. – Обойдусь без нее. – Повернулся я на

другой бок.

– Скатулин, марш на прием к врачу, – это уже на

меня кричит мой врач Ольга Григорьевна. – Что это за

выходки? – Я объясняю, в чем дело. – Идите на прием.

Потом разберемся. Этот врач принимает последний раз и

последний день. Идите!

Я поспешил вниз на первый этаж в кабинет. На

меня тут же набросилась Кумейша.

– Что вы князь? Не можете подождать пять минут?

Боже мой, какие нетерпеливые люди! Все стали

господами, князьями. Садитесь!

Так я прожил до первого февраля. На обходе врача,

я пожаловался, что антибиотик не дал желаемых

результатов. У меня по-прежнему хрипит и идет

выделение мокроты.

138

– Ольга Григорьевна, антибиотик мне – не в жилу.

Нужен другой. Я вам говорил, что он не действует на мои

микробы.

– Хорошо! Я пропишу другой. И вам вечером уже

сделают укол другого антибиотика.

– Но у меня уже кончается срок путевки.

– Ничего страшного. Задержим вам на недельку.

Антибиотик нужно колоть не меньше десяти уколов.

Только тогда можно получить результат. Не волнуйтесь,

больным вас не выпишем.

Итак, мне пришлось до шестого февраля принимать

уколы и пить почти все остальные лекарства. Часть из

них Ольга Григорьевна отменила. Через пять новых

уколом я почувствовал значительно лучше. Теперь надо

было подумать, как добраться до дома. Я больше

двадцати дней не выходил на воздух. Сидел хуже, чем в

тюрьме. Без прогулок на свежем воздухе. У меня при

приеме отобрали куртку и штаны. Я подумал, что если я

глотку длительно холодного воздуха, то могу получить

ангину. А посмотрю на белый снег, то ослепну.

– Ольга Григорьевна, я хочу получить свою одежду,

что погулять перед выходом из госпиталя. Надо

привыкнуть к холодному воздуху и белому снегу.

– Ни в коем случае, я одежду вам не дам.

– Как это не дадите?

– Не имею права. В госпитале такой порядок.

– Я пойду у заведующей отделением.

– Заведующая тоже на даст вам одежду.

– Я пойду к главному врачу госпиталя.

– Идите!

139

Итак, я отправился после обеда, по длинным и

кривым коридорам, из первого корпуса в третий, мимо

столовой и зала кино театра. Поднялся на лифту на

четвертый административный этаж и стал искать кабинет.

Администрации много. Мне сказали, что больных,

лежачих, как я без одежды, 750 человек, а

обслуживающего персонала со всеми медицинскими

работника, в 9 отделениях и в двух лечебных корпусах,

без строителей, 1380 человек. Махина. Больные

собираются со всей Белоруссии. В основном престарелые

люди. Это больные, которые не требуют специальных

больниц, но не могу обойтись и без больниц. Можно

сказать, что это профилактический, выздоравливающий

госпиталь. Санаторий. Это здорово придумано. Время

пребывания в госпитале 20 дней. Я поправил свое

пошатнувшееся здоровье. Конечно, вылечить мои

болячки, когда мне 79 год, уже не возможно.

Итак, я иду по шикарному коридору, читаю

таблички. И нахожу приемную главного врача Масло

Инессу Брониславовну. В роскошной приемной с

компьютерами, меня встречает очаровательная молодая

особа, подняв свои блестевшие вопросительные очи от

бумаг на столе на меня.

– Здравствуй! Здравствуйте! Так и так.

– Инессы Брониславовны нет. Но этим вопросом

зайдите к заместителю Владимиру Ивановичу. Вы не

знаете где. Идемте. Я вас провожу. За проходными

стеклянными дверьми в коридоре, на другой стороне в

проеме, она открывает дверь.

– Вот, Владимир Иванович, к вам гость. Проходите!

– И она удалилась.

140

Я не буду описывать наш бесполезный разговор.

Владимир Иванович, в выдаче моей одежды отказал.

Позвонил моему лечащему врачу.

– Не может быть и речи.

– Но как же так. Я скоро выписываюсь. Мне надо

привыкнуть к морозу и белому снегу.

– Не может быть и речи. Вам колют антибиотики.

Мы не знаем, как будет проходить лечение. Может быть,

мы вас и не выпишем. Лечитесь, а там будет видно.

Но наступил день, и меня Ольга Григорьевна

выписала 6 февраля 2006 года к 12 часам. Одежду мне

принесли в палату. Все-таки радостно возвращаться

домой. Я сел на шикарный автобус №515 и через полчаса

был на вокзале. А там на тройке доехал и до Чижовки.

Министерство здравохранения

ГУ «Республиканский клинический

госпиталь ИВОВ

им. П. М. Машерова»

Выписка

из медицинской карты стационарного больного

в 22-ю гор. п-ку г. Минска

Скатулин Николай Иванович 1927 г.р.

г. Минска Ташкентский проезд д. 2/35 кв. 83

не работает.

Уч. ВОВ

1 неврология с 11.01 по 06.о2. 2006

Д-з осн: Инфаркт мозга /от 13.06.05/ в левом

каротидном бассейне с элементами моторной афазии при

141

атеросклерозе сосудов головного мозга, артериальной

гипертензии, поздний восстанов. период.

ООП:


Дисцикуляторная


атеросклеротическая

энцефалопатия 2 ст. сумеренным вестибуло-атактическим

синдромом, субкомпетсация. ИБС: стенокардия

напряжения фк 2. Атеросклеротический кардиослероз,

Н1. Атериальная гр\ипертензия 2. Риск 4. Хронический

бронхит в стадии обострения. Эмфизема легких.

Пневмосклероз, ДН1. Облитерирующий атеросклероз

сосудов нижних конечностей, дистальное поражение.

Первичный двухсторонний гонартрос 2 ст. НФС-1.

Начальная катаракта ОИ. Ампиослероз сетчатки Ои.

Поступи л с жалобами: на головную боль в височной

области, головокружение, шум в ушах, боли в ногах,

одышку, боли в области сердца.


Данные обследования

Ан. крови: 12.01.06 Л-5,3 Эр-4,15 Нв-128 СОЭ-12 ПТИ-

0,90. 02.02.06 Л-6,8 Эр-4,66 Нв-144 СОЭ-13

Биохим: 12.01.06 мочев-5,6 креат-80,5 хол. общ.-4,8 В-

липопр-36,3 бил общ-10,9 АЛТ-28 АСТ-37 глюкоза-4,3

РВ-ИФА-отр. Ан. мочи 13.01.06 с\ж 1023; кислая;

оксал.** 24.01.06 с-ж 1014; кислая

ЭКГ: 13.01.06 Низковольтажная ЭКГ в отведениях от

конечностей. Умеренная сонусовая брадикардия ЧСС 80 в

мин. Нормальное положение ЭОС. Замедление

внутрисердечной проводимости. Признаки гипертрофии

левого желудочка. Нарушение процессов реполяризации

в


миокарде


желудочков,


обусловленные

142

недостаточностью коронарного кровотока, возможно

перегрузкой правого желудочка.

28.01.06 Умеренная сосудистая брадикардия ЧСС-67 в

мин. В сравнении с ЭКГ от 13.01.06 уменьшилась

отрицательная база Т в У2,У3, Т в У4 положительный.

РВГ: 02.02.06 В голенях: слева – пульсовое

кровонаполнение в пределах нормы, справа –

кровонаполнение умеренно снижено. В стопах пульсовое

наполнение резко снижено.

РЭГ: 24.01.06 ВББ Сторона левая, сторона правая –

ангиопипотонический тип нарушения мозговой

гемодинамики,


сниженное


кровенаполнение

артериальных сосудов мозга.

ЭХО-КГ: 23.01. 06 Атеросклероз аорты. Расширены

корень и восходящий отдел аорты, левое предсердечие,

правый желудочек, легочная артерия. Непостоянный

гипокинез передне=боковой стенки ЛЖ в верхучечном

отделе. Незначительная гипертрофия обоих желудочков.

Дистолическая дисфинкция миокарда левого желудочка.

Умеренная брадикардия\55 в мин.\

Р-графия оГк: №29 16.01.06 Легочные поля без очаговых

и инфильтративных теней. Соч – увеличен левый

желудочек. Аорта уплотнена, развернута, расширена в

выходящем отделе. /Дописано/ Эд 0,18 лезв.

Консультировали: терапевт, хирург, офтальмолог,

ф\терапевт. /Дописано, не разборчиво/

Проведено лечение: гентамицин В/м, аналагрил, аспирин,

моносан, валидол, мик. от кашля. Бромиксин, кардикет,

вит. капли, индометацин, и другие лекарства дописанные

от руки неразборчиво.

143

После проведенного комплексного лечения уменьшились

головные боли, головокружение, стало более стабильным

давление.

Выписан в удовлетворительном состоянии.

Рекомендовано: наблюдение невролога, уч. терапевта,

хирурга, окулиста по месту жительства.

Периодические повторные курсы сосудистых,

неотропных средств 2 р\год. Антиоксиданты и

антигипоксанты курсами, Глицин по 2 табл. х 3р\день.

Пентоксифиллин 0,2х3 р/д после еды / с учетом данных

ЭКГ/ 1 месяц. Местно на коленные суставы

анольгезирующие мази. Контроль давления. Эналаприл 5

мг х 2 раза в день. Микстура от кашля по 1 ст. л. 6 раз в

день.

ЗАВ. ОТД. Р.А. Михалюк

Врач О. Г. Лесненя 06.02.2006

Вот так закончилась моя эпопея в госпиталь –

ИВОВ. Я всем работникам благодарен за лечение,

обслуживание и за доброе отношение к больному

пациенту. Еще поживем. И кое-что напишем. Мои следы

– позади меня, впереди – белое поле.

№70

По приходу из госпиталя ногам стало нелегче. Они

продолжают болеть от пальцев и тазобедренного бедра.

Но что из этого: жизнь продолжается. Подумал и намазал

нижние части голени, которые особенно мерзли, йодом.

Намазывал три раза каждый вечер. Вроде бы немного

лучше. Но еще раз мазать побоялся. Как бы чего не

144

вышло. Все хорошо в меру. Потом сделал березовые

ванны. Купил емкость на 10 литров и заварил березовые

листья, которые я собрал еще весной, пятикопеечной

величины. Три раза на ночь попарил ноги хорошо. Спал

все три ночи хорошо. Но больше парить побоялся,

подумал, что можно посадить сердце.

27 февраля сходил к врачу по фамилии Квистун, я

ее перевел, как цветок, что значит квитнеет – здравствует,

процветает. Пожилая женщина пенсионерка. Она мне

прописала три положенных лекарства: веропомил,

этацизин и кавинтон. Два сердечных и одно от

головокружения. А от ног опять ничего нет. Приму

процедуры, а там посмотрим.

У меня были карточки с поликлиники на

процедуры: токи на бедра и на поясницу лазер.... на

позвоночник в районе поясницы. Хочу теперь в

поликлинику. А сегодня 1-е марта 2006 года только

пришел из поликлиники, как звонит дочь Евгения:

– Мама, позови папу?

– В чем дело? – Спрашиваю.

– Таня уехала в 6-ю больницу в роддом.

– Очень хорошо. Жду с нетерпением, когда внучка

Татьяна родит правнучку Варвару.

– Я тоже жду. Мне некогда. У нее нет еды. Сходи и

отнеси, что-нибудь. Позвони ей и спроси, что ей надо. –

Хотел сказать, чтобы она не нагружала меня своими

проблемами. Я сам с трудом хожу. Тамара не выходит на

улицу. Я один хожу за продуктами. Но воздержался, во-

первых, это и моя проблема, я жду правнучку Варвару,

которую назвали заранее, еще не родившуюся

прекрасным именем Варвара. Слава всем нам, что

145

Варвара – желанное дитя. Я очень жалею, что у меня

было мало детей две дочери. У моей мате пятеро. Во-

вторых, я не могу оставить в беде свою внучку, мою

Танечку. Поэтому набрал дачных ягод и базарных

фруктов и отправился в поход. Все обошлось хорошо.

Искали долго фамилию в 204 палате. Татьяна сменила

паспорт. Теперь она Гайжевская.

– Заведующая отделением смотрела плод, –

сообщила мне внучка. – Все нормально. Раньше

определяли, что девочка. А сейчас не могли сказать

точно, потому что правильно пуповина находится между

ножек.

А я ехал и думал, и мне в голову пришла истина:

1. Без ничего, не бывает – без ничего. Ни ребенок

не родится, ни крыша не упадет на рынке, и не поедет

крыша в голове.

2. Надо лечиться, пока и когда – ты здоров, а когда

уже болен, то можно только подлечиваться.

№71

И вот свершилось. 6 марта 2006 года вечером, часов

в 9, позвонил Владимир, отец дочери Татьяны, и

сообщил, что моя внучка Татьяна родила Варвару. Вес ее

составлял 3150 грамм, длина 52 сантиметра. Девочка

чувствует себя великолепно. В этот день я звонил Татьяне

утром. И 7 числа позвоним опять утром.

– Танечка, как мать, поздравляю с рождением

дочери. И передай дочери Варваре, что я с бабушкой

146

Тамарой поздравляем ее с рождением. Как себя

чувствуешь? – Я слышу слабый голос.

– Болит немножко.

– Что тебе надо? Я все принесу.

– Ничего не надо. У меня все есть. Мои сегодня

опять приедут. Меня наверно дней через 5 выпишут.

– Всего хорошего, моя дорогая. Будем ждать.

Думаю, что с бабушкой дождемся и увидим

правнучку. На 10 марта приглашают врачи поликлиники

на медицинский осмотр. Заранее сдал все анализы.

Главная забота для меня – это мои ноги. Болят болью, не

сплю до трех часов. Натираю, глотаю таблетки и

засыпаю. Но сколько это может продолжаться? Я

понимаю, вероятно, до конца дней. Не очень разумная

поговорка:

– Бог терпел и нам велел.

– Он что? терпел, пока был жив? А теперь его нет.

Он что? умер? Какая-то нескладеха.

Звоню 11 марта Татьянке в больницу.

– Как дела, моя дорогая? Как ты себя чувствуешь?

Как малышка?

– Дедушка, я сегодня выписываюсь. Со мной

малышкой все в порядке. Мне ничего не нужно.

– А ты куда поедешь жить, к маме или к мужу?

– Поеду сначала к маме, в Малиновку. Мама мне

поможет. Геннадий на работе на лыжне. А там никого нет

в доме. некому мне помощь.

– Ты позвони, как переедешь?

– Хорошо, дедушка. До свидания. Целую!


№71

147

10 марта я был на врачебной медицинской

комиссии. В поликлинике прияли меня хорошо. осмотрел

меня сначала терапевт. Побеседовали. Выписала дама мне

таблетки. Потом сестра Лена отвела меня к глазному

врачу.

– Каракатица растет?

– Катаракта в обоих глазах. В левом – больше. В

правом – меньше. Но вы радуйтесь каждому часу жизни.

Каждому дню. Солнцу! Свету! Живите, пока живется. На

том свете жизни нет.

Потом я сходил к зубному. Но у него делать ничего.

У меня всего три зуба в низу. А искусственные зубы я не

ношу. Они давят меня. Зубы делают величиной с

лошадиные копыта, в рот не входят. Так как их можно

носить? Пришел опять в кабинет №301. Пришел хирург.

Я говорил, а средних лет врач писал, заполнял какую-то

схему. Выписал мне два рецепта для ног. А на самом деле

для расширения вен или еще чего-то. И вот результат.

Представьте себе, после приема, ноги стали болеть

меньше. Вот это уже результат: найз и ксантинола. К

этому я еще добавил для сердца этацизин, для мозга

кавинтон и пантокрин. Но эти лекарства помогали

несколько дней. А потом все началось сначала: боль и

боль.

Просил выписать токи, но врач отказала.

– Сердце у вас пошаливает. ЭКГ – ухудшилась.

– А я зову ее, электрокардиограмму, КГБ. Вот тебе

и на! Что же делать?

– Для безопасности, пусть КГБ, Лена выпиши

повторно ЭКГ через 10 дней. А пока попринимайте

лекарства. Но и через десять дней ЭКГ не улучшилось. А

148

жизнь-то продолжается. И мне приходится уповать на

Богов.

№72

1. Боги, никогда не заявляются о себе потому, что

их сила не в их уме, проявлять себя, а в твоей слабости

духа или крепости, пока ты не становишься дураком или

умным, теряешь или приобретаешь волю над собой.

2. У Богов нет любви и ненависти, у Богов есть

только жизнь и смерть.

3.Боги дают нам славу и силу, и отнимают их

тотчас, как мы перестаем думать о них.

4. Нельзя родиться по воле Богов Цезарем,

правителем Рима, или Москвы, надо самому перейти

Реку Рубикон или Москву реку в Кремль. И стать

Цезарем или Сталиным.

5. Боги дарят нам случайно Победу, но отнимают

смертельно ее у нас, как у слабых, упавших духом..

6..Боги даруют мужчинам женщину, но отнимают

мужчину у женщин, если они чужие.

7. Не первые Боги побеждают, но побеждают

сильные Боги умом и духом.

8. Боги не дают лучшего лекарства, чем любовь,

кроме кровавой власти.

9. Не бывает на небе двух солнц, как двух побед.

После Победы будешь побежден Богами. Победу трудно

удержать, ее всегда кто-то попытается отнять. Победу

нужно отвоевывать постоянно.

10. Боги любят тех, кто любит Богов.

11. Боги – это не люди. Боги – это Боги!

12. Люди – это рабы Богов!

149

!3. Боги награждают Победой, кто преодолевает

страх, и воспылает ненавистью.

14. Боги милостивы к тем, кто твердо держит меч в

руках перед забралом.

15.Можешь войти в Вавилон, в Рим, Берлин с

оружием Богов, но выйдешь обязательно голым.

Побежденные будут победителями. Это – Вавилон Богов.

15. Кто перейдет границу Богов, Рубикон, мира не

будет. Будет кровавая драма.

16. Боги не управляют миром, но правят людьми,

это их право.

17. Кому Боги дают многое, то с тех и спрашивают

многое.

18. В зарождении вся суть рождения жизни и мира,

а Боги тут ни причем.

19. Тени только у людей, у Богов теней нет. Не

ищите Богов. Они – это вы.

20. Говорят, что Бог тебе – судья! Но Боги не судят

и не милуют. Боги – наказывают.

21. Но люди говорят за Богов: не суди других людей

и Богов, да не будешь судим. Но, если люди судят людей,

то они должны судить и Богов. В этом сила и немощь

Богов. Боги не могут защититься и оправдаться перед

присяжными и судом людей. Но они ни перед кем и не

должны оправдываться. Боги – непорочны, как святые

люди на иконах, потому они и Боги.

22. Боги делают людей Богами, давая и отнимая все,

что могут или не могут, делать сами.

23. Боги не награждают и не избавляют людей от

болезней. Они это дело предоставляют людям, поскольку

люди в этом деле выше Богов.

150

24. Боги у каждого человека в душе, уме и теле –

это Надежда, и шарлатаны пользуются нашим

Невежеством, нашей Надеждой, соблазном – получить

дармовое, и отнимают у нас разум.

26. Люди выше Богов. У людей есть Надежда души

чувства, понимание ума и осязание тела. У Богов –

вечность состояния жизни, как думают люди, которые

даруют нам – Надежду.

27. Разум – у людей, у Богов – ума нет, у них судьба.

Но судьбой управляют не Боги, судьбой управляет разум

и случай. От случая – нет защиты. А от кары Богов не

избежать, не отмолиться, не откреститься и не

откупиться.

28. Боги не любят нищих, но подают милостыню из

рук богатых. Боги любят богатых, потому что нищие

хотят быть нищими, а богатые богатыми.

29. Нищие, возомните, быть нищими! Но, помните,

Боги помогают тем, кто хочет быть счастливым,

независимо – кто беден или богат. Пользуйтесь случаем.

30. Самую совершенную глупость и подлость, что

придумали люди для людей – это Богов, чтобы было к

кому обращаться, просить, уповать, угрожать,

жаловаться, подавлять инакомыслие, прятаться самим от

себя и делать пожертвования, самозванным служителям

Богов, посредникам между Богами и нами....

31. Но Советские люди, убедившись, что Богов на

небесах и на земле, как таковых нет, создали для своих

интересов партии, союзы, страны, нации, группы, чтобы

господствовать одних людей над другими. Бог –

справедливости, по справедливости, без них сон не

соизмерим. Без них мир не совершенен. Они подменяют

151

Богов. Боги – выше людской любви, пороков и законов,

они подвержены страсти нервного мозга в нашем мозгу.

А жрецы, как артисты, прохиндеи и правители,

неистребимы... Мозг – выше того, что мы думаем, он

совершенен на все, что не советшенно.

32. Удовольствие – это понимание Богов, поэтому

дорого стоит. Удовольствие – это жизнь.

№73

Я очень много делаю опечаток. Я, после больницы,

забыл слова и буквы.

– Пора, – говорю я своим дачникам, – заготавливать

водку.

– Это еще зачем?

– На поминки, – отшучиваюсь я.

– На чьи поминки?

– На мои похороны!

– Не шути с Богами. Или дело со здоровьем

никудышное?

– Да, нет! Еще хочу.

– Ну и ходи!

А смотрю вокруг и думаю, что жизнь прекрасна и

удивительная. И как-то жалко покидать этот мир. Мне 79

лет. Ноги болят. Позвоночник сломан. Сердце надорвано.

Память угасает, голову кружит. Зрение туманит. Пульс

выскакивает за сто ударов. А еще пока не надоело жить.

И тянет на философию.

Я дополнил и переработал книгу «Борьба Умов» до

210 страниц. Мне отпечатали 50 экземпляров за 200

долларов. Я не хожу больше по инстанциям, и не прошу

напечатать мои книги. Заказал частникам напечатать все

152

три Геометрии вместе, в одной книге, тоже на тех же

условиях. Это меня радует. Не пропадет мой скорбный

труд и дум высокое стремление. Я оставляю следы моих

сапог на дороге описания жизни и геометрию мозга,

взращенную на страницах моей книги. Я жизнью

доволен, хотя бы потому, что я частично реализовал себя

в написании книг. Меня не будет, а мысли мои останутся

на бумаге. Здорово!


№74

Сегодня 19 октября 2006 года я за компьютером

уснул или скорее потерял сознание. Я очнулся, пришел в

себя и ничего не помню. В чем дело? Я набираю не

правильно буквы текста. Я разумно и что-то правильно и

радостно мыслил. А вдруг проснулся и ничего не помню,

текст набираю по памяти.

№75

Отвратительное дело, не то чтобы трудно, но очень

беспокойно жить по ночам. Сегодня 26 октября 2006г.

Ночью бесновался. Три раза просыпался, сидел, ходил,

кряхтел. Питался таблетками, ел яблоки, виноград,

облепиху. У нас заготовлены фрукты и заморожены в

заморозителе. Я, видимо, три раза за ночь выпил по пол

таблетке теналола. Сердце стало хрустеть, а в затылок

стали стрелять громы и молнии. Давление было почти все

время в норме: 125 на 85, а вот пульс доходил до 100 и не

понижался ниже 80 ударов. Я уже не однократно прихожу

к выводу, что нормальное базовое давление не всегда

153

определяет нормальное базовое здоровье. Все вроде бы в

норме, а состояние организма отвратительное.

– Отличное давление, в норме пульс, – говорят

врачи.– Так что нечего волноваться и глотать таблетки. А

что на самом деле? В голове свистит, затылок ломит,

кружит, какое-то туманное полу сознание. Сердце стучит,

заходит и захлебывается. Ноги покрыты холодным потом,

будто бы чугунные, скверно ноют от тазобедренных

суставов и до пяток и пальцев. И я понимаю, что тело не

мое, тело мое «Чужое».

А жизнь по-прежнему прекрасная и удивительная.

Никаких пожеланий умереть нет. Я чувствую, что все еще

бессмертен. Но вижу, что часто тыкаю не те буквы на

компьютер, приходится исправлять ошибки опечатки. Это

о чем-то говорит?

Но книгу, второе издание я дописал про Сталина и

уже мне ее издали: 50 экземпляр за 200 долларов. Издали,

вчера принесли и Геометрию, в книге три: Проективную,

аппроксимационную и атомную, то же 50 экземпляров за

200 долларов. Мне очень понравилась обложка с моим

портретом в форме полковника и геометрической

фигурой: два квадрата вписаны в прямоугольник и он

вписан в окружность.

№76

Примерно 15 ноября 2006 года я почувствовал, что

заложило верхнюю часть груди. раньше я был доволен,

легкие были чистые, никакой мокроты. Хожу по

пятницам в баню, пью пиво. А тут подхватил где-то

какой-то микроб. Начинаю дышать масляными

препаратами, ем отхаркивающие таблетки, пью аспирин.

А снизу к верху в горле нарастают неприятности и боли.

154

Ангины нет. Начинает в горле хрипеть и свистеть. Звуки

эти даже спать не дают. А впереди день рождения 18

ноября, хочется быть здоровым. А еще, 17 ноября генерал

Павел Данилович Гутенко пригласил поехать в гости на

саперную базу в Красное. Там отмечается годовщина.

Перед этим я давал информацию в газету и обещал

написать отчет о торжествах. Так что все сорвалось.

Решил не ходить в поликлинику и вызвал на дом

врача. Пришел Дмитрий Александрович, наш участковый

врач. Он уговорил не делать пока уколы антибиотиков.

Выписал таблетки амоксициллина и отхаркивающие

таблетки. И таблетки сульфодиметоксина. Но я знал по

опыту, что это мертвому припарок. Еще стал применять

разные капельные настойки. В общем, зря ел этот мусор и

зря потерял время на пустое лечение. Удар по врагу надо

наносить сразу сногсшибательный, а не травить

микробов и свой организм пустым лечением.

Но на день рождения принимал своих гостей.

Прекратил применять все лекарства. Выпил водочки,

пивца. В понедельник, 20 ноября, пошел по второму

кругу лечиться. Наконец не выдержал, 27 пошел к врачу,

и попросил выписать уколы гетамицина сульфат.

Прошлый год эти уколы мне помогли в госпитале

Ветеранов войны. Уколы надо делать два раза в день.

Посмотрим, что дальше будет.

Попросил врача выписать мне новое сердечное

лекарство, вместо атенолола, который слабо понижал

пульс, метопропол, который мне посоветовал товарищ.

Врач рассердился, сказал, что у него свое лекарство и

свои методы лечения. Но однако выписал метопропол. Я

прочитал инструкцию и ужаснулся, какое это лекарство

155

вредоносное, но уже принял первую таблетку не читая.

Лекарство это надо принимать постоянно и в

определенных дозах, а то вешают на сердце кучу хвороб.

Решил не применять. Я подумал, что еще не дошел до

этой кондиции болезни. Полечимся пока атенололом и

аспирином. А там будет видно. Тем более, что я не против

выпить коньячку, сходить в баньку.

№77

Я заранее договаривался с медсестрой, что она мне

даст путевки или направления на меня и Тамару

Федоровну в госпиталь инвалидов ВОВ имени П.М.

Машерова. И вот с 22 декабря 2006 года мне нам дали

направление. Мы тотчас собрались и отправились в путь,

в поселок Лесной под Минском, на 515 автобусе.

Конечно, как и следовало ожидать, что нас поместили в

разных палатах, Тамара в 194, а я 198. в третьем

терапевтическом отделении.

Все было отлично. Мы получили то лечение и

больше, что хотели. Нам поставили сердечные

капельницы, на ноги сделали магнитные процедуры,

много сделали уколов, поили разными травами, прошли у

многих специалистов врачей консультации, закормили

таблетками. В столовой было нормальное питание. В

палатах тепло. Обслуживающий персонал достоин

похвалы.

Но вот беда. Больные с легочной инфекцией

собираются со всей Белоруссии. Все старики и старухи

чахоточные, плюются, харкаются, соплят, хрипят. У меня

в палате три соседа, так по ночам не дают спать, дахают

156

так, что будто пехотный полк идет в атаку под барабаны и

разрывы снарядов.

Я поступил в госпиталь здоровым. В начале

декабря 2006 года было осложнение в легких. Я уколол

девять уколов гентамицина сульфата. И надеялся, что ко

мне не пристанет никакая зараза. Но после нового года

поступили заразные люди все трое. И пятому января я

начал чихать и стала отделять мокрота. Тамара ушла 12

января, а я остался на рентген комппьютерной

томографии до 18 января. Но при выписке я занемог

окончательно, заложило все верхние дыхательные пути.

И вот уже дома, я начал гнить, кашель и мокрота

задушили. Пошел в поликлинику. Доктор выписал мне

амброксол. Но это для мертвого припарок. Помучался и

решил лечиться самостоятельно. Тамара кормила меня

амроксолом в таблетках, сульфодитоксином, аспирином,

дышал горячим воздухом над плиткой, ходил в баню, пил

травы, корень солодки, напился коньяка допьяна.

Пригласил на свидание дочерей с мужьями. хорошо

отметили возвращение из госпиталя. Ничего не помогло.

Мокрота отскакивает, как шкварки на сковородке. И даже,

кажется, количество мокроты увеличивается. Тогда я

пошел в аптеку. Купил 10 уколов гентамицина и 10 капсул

амоксицилина. Ампулу гентамицина разбавил водой и

выпил на два раза, утром и вечером и съел капсулы, по

одной три раза в день. И так я принимал три дня.

Значительно прервал мокроту. Стало легче дышать в

горле. Жду пятницы, пойду в баню. Посмотрим, что будет

потом. Но жить стало легче и веселее. Что и требовалось

получить в результате. Борьба за жизнь продолжается.

157

Если слушать мудрость врачей и их заключение, то

конец жизни и света уже наступил. Вот что написано в

эпикрисе.

ОНС: ИБС: стенокардия напряженияФК11.

Атеросклеротический кардиосклероз. Мерцательная

аритмия: нормосистолическая форма.

ХСН: ФК11. Артериальная гипертензия2 ст., риск 4.

СОП: Дисциркуляторная энцелопатия 11 ст.

смешанного /атеросклеротическая, гипертоническая/,

вестибуло-атактический синдром, субкомпенсация,

мнестическое снижение. Последствия перенесенного

инфаркта головного мозга 2005 г. с микросимтоматикой.

Вертеброкенная умеренная люмбагия., стабильное

течение. Облитерирующий атеросклероз сосудов нижних

конечностей ХАН 1 ст. Склероз простатыюКисты левой

почки. ЖКБ: хронический калькулезный холеуистит,

форма ремиссии. Гиперметропия слабой степени правого

глаза. начальна я тарческая катаракта, хронический

конъюктивит в форме обострения обоих глаз.

Хроническия двухсторонная нейросенсорная тугоухость

1 ст. Серные пробки в ушах.

Что можно еще сказать?

– Покойничек, братец. А ты еще шевелишься? Да

что же это такое? Как можно придумать такую ересь?

№78

Получил путевку в госпиталь. В госпиталь

ветеранов ВОВ им. Машерова с 20 ноября 2006 года.

Заведующая 4-го терапевтического отделения

Королева Алина Анатольевна. Лечащий врач Михаил

158

Юрьевич. Принимал процедуры: солюкс, интердин, КВЧ,

уколы – 2, капельницу.

Встретил земляка из Великого Устюга Шемякина

воевал порученцем. Демобилизовался 1947 году и жил в

Лощицах в Минске.

Я как всегда заболет воспалением легких, насморк,

кашель, то есть, госпиталь заразы. Опять кололи

антибиотики двух типов, включая цета токсин.

№79

Был я в госпитале и в 2007 году. Но ничего

после госпиталя не записал. Было, что записать, но не

было времени. А в 2008 году опять с Тамарой были в

июне и июле в госпитале. Я торопился домой. Еще зимой,

во время обследования в поликлинике, врач посоветовал

отремонтировать левый глаз. Поэтому, в 10-й больнице я

обследовался и мне назначили операцию левого глаза на

21 июля 2008 года.

Но без приключений в госпитале у меня дело не

обошлось. Сегодня 11-е сентября и я только первый за

лето сел за компьютер. И уже кое-что забыл. Память

стала плохая. Поэтому воспроизведу то, что есть в

записях. Но многие замечания свои, я сам не могу

прочитать. Вот какое я сделал первое замечание.

– Светлана Павловна. Дежурная медсестра.

Встретила меня, как старого знакомого. И ничего не

сделала лучшего, как поселила опять в тоже палату №

108, 4 отделения, что и прошлый год. Палата не лучшая, с

железными койками. Какой дурак придумал сделать

кровать из труб в 10 сантиметров спинки и з полосового

железа подматрасник? Не знаю. Это я терпел, наминая

159

бока до мозолей. Но через два дня рядом со мной

поселила она же, другого больного, с явным признаком

чахотки. Это невообразимо, как старик дохал, плевался

мокротой, день и ночь. Я побаивался заразы, но терпел. Я

помогал ему чем мог. Вызывал медсестру, кипятил ему

воду, заваривал свой чай. Н силы мои были изчерпаны. Я

пятй раз в гоститале и всегда заражался пневмонией от

больных. И принимал уколы антибиотиков даже после

срока путевки. Поселяемыз со мной рядом заражал меня.

Сейчас в госпиталь инвалидов войны поселяют или

направляют всех чахоточных со всей Белоруссии.

И вот тут я запротестовал. Вызвалв сестру.

– Или вы уберете чахоточного от меня в другую

палату или переведете меня.

– Никуда я вас переселять не буду.

– Тогда я уйду из палаты. А потом, после отдыха,

уеду из госпиталя.

– Уезжайте куда хотите, – завила Светлана

Павловна. – мне от этого не холодно, не жарко.

Я не долго думая, собрал верхний матрас, подушку

и одеяло, ушел в фое к телевизору и там лег на диван и

заснул. Меня разбудила прекрасная дама в белом халате. –

Николай Иванович, что за демонстрация? Что случилось?

– Ласково с участием спросила она. Я коротко рассказал

всю историю.

– Я не хочу опять заразиться воспалением легких,

чтобы не продлевать лечение в госпитале. Мне 21 июля

на операции.

– Я ввас хорошо поняля и отлично вас понимаю.

Сестра, переведите Николая Ивановича в здоровую

160

палату. А вы, Николай Иванович обращались к

кому_нибудь с просьбой о пререволе.

– Да. Я обращался несколько раз к свеетлане

Павловне. Но она мне отказала.

– У меня нет здоровых и свободных палат. У меня

все больные одинаковые. – закапризничасла Светлана

Павловна. Уже пожилая с проседью в волосох женщина.

– Он к вам обращался? Понятно. И вы его просьбу

не выполнили? Что вам не понятно? Я вам ясно сказала,

медсестра. Найдите место, которое хочет Николай

Иванович, которое его устраивает. И переведите его туда.

– У меня для персональныз больных мечт нет. Я

ничего устраивать не буду.

– Светлана павдовна, Николай Иванович, участник

войны. И если он уйдет их госпи таля.,вам это обойдется

дороже.

– Ничего я делать не буду.

– Я повторяю. Вам это обойдется дороже.Возможно

лишитесь должности. – И они ушли, пререкаясь. Я понял,

что это был дежурный врач по госпиталю. Через пять

минут меня позвала санитарка.

– Идемте, Николой Иванович, я вас отведу в новую

палату. Там вам будет удобнее. Там нет тяжело больных.

Меня привели в 114 палату. Мне показалось, что

палата светлеет. В окне не было железного ящика под

окном. И главное войки деревянныес пружинными

матрасами и наматрасниками. Ну. Просто прелесь. Ая

пять раз лежал на железныз полосах. Кока моя слева

вторая. Но на первой оказался отвратителдьный мужик,

лающий и прик\чащий, динный и худой.

Потом сосед справа сказал, что:

161

– Он из Столбцов, привозит мед. Родственники

продают на Комаровском рынке и потом его забираю из

госпиталя. А мой сосед слева оказался водителем

дальнобойщиком по Европе, боготый человек.

– Я купил банку меда, –скакзал он. – Еште, кто

хочет. Мне этот мед не нравится. – И он отдал банку

угловому соседу. Потом я попробовал. И пришел к

выводу, что это сахорный мед, возможно прошлогодний,

Он уже не пах медом. Был просто белым сахаром Он

соседа обмануд.Во-перыз приходил ко мне в первую

палату и предлагал мед.

– Я привез мед знакомому врачу, да его нет в

госпитале. Он в отпуску. Продаю поллитровую банку за

десятку. – Но никто не купил. Но тагда он наывалил

дальнебойщику, шеыеру.

Мне в этот рах не повезло. Занимались мной

несколько врачей. Сначала опервый раз принял меня

старый врач Михаил Юрьевич, забыл фамилию. Он ушел

в отпуск. Потом пришла Евгения генадьевка. Потом

приняла заведующай отделением, любезно мне знакомая,

Алина Анатольевна Королева.. А потом в 114 приинмала

Враз Большова Татьяна Федоровна. И все начиналось

сначала. Убежал от чахотки, а к чему пришел. Медолвик

мне надоел и от наконец раньше времени ушел, его

увезли родственники, продававшие его мед. Я не хочу

рассказывать все перепетиисвязанные с этим медовиком,

вплоть до драки. Он меня толкнул, и подставил ножку. Я

чуть не упал. А я его ударил тростью. Ой как он выл. Но

соседи видели, что он первый напал на меня и получил

сдачи. Что он не ожидал. Так что была война без фронта.

Я одержал победу.

162

Я прошел все процелдуры, но без удовольствия и

без результата. Тамара Федоровна тоже почти осталась

недовпльной лечение в госпитале на этот рах Правда, она

сделала хирургическую опрераци. И это ее радовало.

Но беда не бывает одна. На место медовика

поселили из Солигорска старика со страшной

пневмонией или чахоточного. Этот старик мне вообще не

дал существовать. Он день и ночь хрипел, стонал и орал

дурным матом. Я понимал его. И помогал, чем мог,

Вызывал сестьру и просил сделать обезболивающий укол

по ночам. Кипяттл водую заваривал чай, уговаривал не

лежатьб на спине или боку.Его легкие заливал слись и его

рывало. Уговаривал посидеть. Но он пластом волился на

постель. Коенечно днем его пичкали уколами и давали

капельницу.И он заразил меня пневмонией. А я там

смертельно боялся этой заразы, К пятнадцатому числу я

уже дохол с появлениемс мокроты. Боже мой мне надо 21

на операцию глаза в 10-ю больницу. Как мне быть Мне

нахначилиантиобиотику. ,но слабы . После 17 числа

отсталяла Королево продолжить лечение. Но я отказался.

№80

21 июля 2008 года я явился в десятую больницу

Ичто вы думаете опять приключение. Я без приключений

жить не могу. Начальник глазного отделения. После

часового ожидания, начальник глазного отделения,

поковырялся в моих бумагах, собранных мной для

операции и вымолвил:

– У вас нет кардиограммы. – Я ее называю КГБ.

163

– Но в эпигрисе госпиталя все сказано.

– Да, нет, Надо свежая кардиограмма. У нас в низу

можно сделать за плату. Или сходите в свою 22

поликлинику. Вам там сделают бесплатно. А завтра

придете. – При этом запротестовала моя жена Тамара

Федоровна.

– Нет! Нет! Скажите где съемка. Мы сейчас

сделаем кардиограмму.

– А потом, у вас в направлении сделана закпись, что

вы отказались сдать анализы. Но ладно, В эпигрисе кое-

что есть. Пройдет.

– Мы идем делать кардиограмму.

А накануне еще, 19 июля, в поликлинике у меня с

глазным врачом произошла ссора. Прием делал некто

Лариса. Молодая и строптивая особа. Она почему-то

невзлюбила меня. Она не давала мне направление на

операцию. Почему? Я могу строить только догадки,

основанные на поведении медицинской сестры глазного

кабинета. С глазами я иногда ходил в кабинет по записи,

но вне очереди, как установлено для участников войны.

Талон есть, карточка заказана, можно заходить в любое

время. А часто сами врачи приглашали на прием вне

очереди. На всех дверях были приклеены объявления. А

когда я приходил на приемы, часто не было врачей, и

седсестра мне настойцчиво и настырно советовала:

– Я знаю адрес, на улице Клумова, где вам сделают

операцию по удалению глазного хрусталика в один день и

вы будете видеть 12 строчку таблицы. И не дорого. Идите

летом. Сейчас зима.

– Хорошо. Хорошо! Доживем, увидим, – отвечал

всегда я. Этот разговор повторился с десяток раз. Но я не

164

торопился осуществить ее совет. А в госпитале на

скамейка оказался сосед из Борисова. Который

настойчиво советов заменить хрусталик в частной

поликлинике на улице Клумова, около Тракторного

завода. Он-то и сказал, что операция стоит один миллион

шестьсот тысяч рублей. Ну и ну! А государство в 3-й и

10-й больнице для участников войны делает операцию

бесплатно. И делает хорошо. Две женщины, знакомые

моих офицеров Борисова Мария и Соловьева Ольга,

сделали операции и сказали , что операции врачи

делалают успешно бесплатно и на высоком уровне. В

обоих больницах врачи пользуютя заслуженной славой..

Я потом своей жене сказал:

– Что медсестра нашей поликлиники глазного врача

и этот мужчина ищут дураков, у которых можно

поживиться на 1.6 миллиона рублей. Так вот почему

сестра мне навязывала платную операцию. Она ищет

клиентов для платной поликлиники. И тут, когда, 19

июля, я обратитлся за направлением в 10-ю поликлинику,

врач Лариса и медсестра сла\тали хамить и грубить. Они

понят, что шанс заработать у них уходить из рук.

А 19 июня, когда я обратился в справочное бюро,

скзали просто:

– Мне нужно направление на операцию в больницу.

– Идите в 303 кабинет и там все получите. – А врач

Лариса и медсестра встали на быбы. Я не дам вас

направление!

– Как это вы не дадите? И я сел на стул.

– Вон из кабинета! – запричала Лариса.

– Да вы в умели? Что вы говорите.

165

– Вон из моего кабинета. – Я с трубов удержал себя.

Я понял, что она вызывает на ответный удар,

провоцирует меня на драку. Если не не женщина и мое

понимание провокации, я бы ударил этого злодейского

врача. Я собрал бумаги и вышел.к главному врачу

поликлиники.. Пришел объяснил недостойный поступок

врача. Он позволил лароисе. И стал ее умасливать и

уговаривать. Почему я не понял. Но отметил, что или она

ему родственнимца или дифицит врачей и он вынужден

занимать уговорами.

– Лариса, Николай Иванович участник войны, и вы

дайте ему направление. Пожалуйста, прошу вас. А когда я

пришел и стал объяснять хамство врача, то он со мной

был сначала не очень вежливым.

– неужели за таким пустяком надо обращаться к

Лукашенко? Или в суд

– Вот к ним и обращайте, что вы пришли ко мне?

– Лариса, дайте ему направление. А какие нужно

пройти процедуры, пусть больной сделает. У вас, –

обратился он ко мне, – не все документы. Нужно пройти

сложный анализ крови.– и что-то еще. – Я понял, что он

сейчас выговаривает е передо мной Ларису. Что будто она

права. Я понял, что Ларисе и медсестре не удалось найти

платного клиента на операцию. Кого же еще можно

заставить платить, как не полковника. Все-таки у него

пенсия больше, чем у его жены.

Я еще два раза ходил к главному врачу. А потом у

кабинета Ларисы прождал два часа. Медсестра, пожилая

женщина, ходила мимо меня с поднятой головой. А я

терпеливо, не ввязываясь в полемику, ждал. И как-то

проходя мимо бросила.

166

– Вы не хотите проходть процедуры,? Нет? Тогда я

запишу в направление. А потом принесла и швырнула

мне направление в лицо. Вот такую я выиграл войну. Вот

что значит выдержка. А начни бучу, мог загреметь в КПЗ,

вызвали бы милицию и надели бы смирителдьную

рубашку. ЯЧ не знал, что у Ларисы свой , ее кабинет, а не

государственный, Как можно обюрократиться? И как

можно выжимать деньги за операцию из больных? Я

понял, чтто врач Лариса и Медсестра работали на

частную книнику.

А когда я пришел из больницы, то опять попал на

прием к Ларисе.

– Дорогая, мне нужны лекарства. Вот направление.

– Я вам не дорогая, я вам доктор. Идите в темный

кабинет. Я вас посмотрю.

– Простите, но вы не доктор, а врач по профессии и

по должности. Доктор – это ученая степень?

И мы на этом расстались. Каждый со своими

эмоциями, думали, чувствами и проклятиями. Я не стал

добиваться наказания за грубость врача. Я подумал. Что

это мне будет дороже для здоровья.

№81

Я не описал, как прошла операция по удалению

катаракты, «каракатицы», и вставлению хрусталика

левого глаза. Здесь тоже не обошлось без происшествий.

Но только с положительными эмоциями. Я об этом

рассказываю с удовольствием. Когда я принес через час

кардиограмму. гавный врач не был в восторге. Он долго

167

на меня смотрел. Как будто что-то хотел сказать или

узнать, что я знаю. а он знает. Но я мертвецки молчал,. Я

думал, пусть он прочитает мои мысли под моим

наморщенным лбом.

– Ну. Ладно, – и он что-то написал в моих бумагах.

– Иди к сестре на пост. – мне пришла мысль, как всегда,

как в армии – иди на пост! Я тридцать три года стоял на

посту бессменно. И я не помню: жил ли я вообще? Я

стоял на посту, минировал и разминировал, бегал в атаку,

строил и разрушал, учил и обучал, и на совещаниях

получал взбучки и в аттестациях всегда соответствовал

занимаемой должности. Наконец, он изрек:

– У вас сердце всегда так шалит? И дыхание, что-то

подозрительное? Не ровное и тяжелое?

– Все в порядке, доктор, аритмия – это моя

спутница. А дыхание – это наверно, немного прихватил

сквозняка.

– Выдержите операцию? Ладно! Идите на пост!

– Есть идти на паст! – Он на меня посмотрел, как на

прокаженного или сумасшедшего, но лицо его

повеселело, ожило, как у Карла 12 под Полтавой. Меня

приняла строптивая девочка, не принимающая шуток, и

повела в даль длинного коридора, направо в последнюю

палату. Там я увидел шесть кроватей. На четырех лежали

мужчины от 20 до 40 лет. Я поздоровался. Двое

запричитали:

- Боишься сквозняков, то ложись в угол ко второму

окну, левое, мы держим открытым. Дышать нечем. Дверь,

тоже не закрываем. Вскоре пришла беленькая женщина в

набеленном халате, спортивного образца, с прямыми

волосами по плечи.

168

– Николай Иванович, это вы? Прошу ко мне на

прием. Я ваш лечащий врач. – Она весело и забавно

улыбалась, и помахивала рукой. Вы не ожидали свидания

со мной?

– Признаюсь, что так быстро – нет!

– Давайте идите ко мне, я тороплюсь, у меня много

пациентов. Идемте в темную комнату. – Вот тебе думаю:

– на! На душе сквозняк. Я часто думаю о дамах. И мылю

скверно. Скажи, пожалуйста, сразу в темную комнату. В

чем-то мысли мои уродливые. Или скорее правильные.

Увидев интересную даму, сразу думать о ней. Наверно,

мужчина настоящий и должен быть таким? Я не хуже и

не лучше других мужчин. Мое мнение таково, мужчины

думают о дамах, дамы думают о мужчинах. Но об этом не

принято говорить. А если не так, то зачем мы и живем?

Нами движут тайные мыли любви, обладания красотой

тела. Я верю, что я не извращенец. У меня, как у

нормального человека в мозгу пролетают мгновенно

десяток мыслей. Мозги думают чувствами через глаза и

степенью солнца и черной дыры беззвучно и скрытно.

Если бы была открыта черепная коробка и с нее слетали

на письмо мысли, как пар из варева, и мы могли бы их

читать и сознавать, мы ужаснулись бы нелепицами

таинства. Каждый человек несет в своих мозгах

Вселенную здравомыслия, истины, уродства и безумия.

– Николай Иванович, меня зовут Полина

Михайловна Марьяшь. Я ваш лечащий врач. – И она

остановилась посреди длинного коридора, по которому

мы шли в противоположную сторону на целую версту. Но

по другой стороне второго параллельного коридора.

169

– Очень хорошо, Полина Михайловна. Я рад до

нельзя с вами познакомиться. Тем более рад, что вы

будете моим спасителем от темноты и безумства. Но

зачем же идти в темную комнату, когда у меня левый глаз

и так в темноте? А правый плохо видит. Но вас я вижу

великолепно. Вы красивая дама.

– Спасибо. Это у нас так называется смотровой

кабинет. Так стоят приборы и для них нужна темнота. Так

что не пугайтесь. И она рассыпалась в любезностях

лечащего врача, а не дамы, В дверях она взяла меня под

руку и повела в правый дальний угол и посадила за

прибор с рожками молодого козла.

– Вот, посидите, поглядите. И сейчас мы все

выясним, что с вами делать?

– Ну, мы. я думаю, в карты играть не будем. Тем

более, что вы открылись, что у вас Марьяшь. А у меня

всего одна взятка, Туз крестей.

– Она весело засмеялась, как старому приятелю по

карточному столу, у которого выиграла солидную сумму и

теперь торжествовала, чуть, чуть издевалась над

неудачным бедолагой.

– Не пугайтесь, это моя фамилия Марьяшь.

– Вот как? Это формально интригующая фамилия.

Я с удовольствием бы сыграл с вами в карты.

– И я не против поиграть с приятным партнером.

Но я не умею играть в карты. Но, надеюсь, что с вами мы

поладим. Я обещаю, что операция будет успешной. – Я

подставлял свои глаза, она меня крутила и вертела, и

молвила спасительные слова.. Я был для нее пациент, как

игрушка. И не более этого. А для меня она была – золотой

доктор, который спасет меня от безглазия.. Только слепые

170

знают цену видящим и слепым глазам, да умные и хитрые

политики, говорящие ерунду пациентам.

– Все в порядке, завтра операция. Дно глазное у вас

красное и живое, значит, вы будете видеть хорошо. И

операция пройдет налегке, без задоринки и сучка.

В общем, в противоположность заведующего

отделением, измеряющим степень моего здоровья, она

была любезным ангелом. А уж сравнивать с Ларисой,

исчадием ада, было невозможно.

– У меня, Полина Михайловна, что-то затруднение

с легкими. Может нужно принять какое-то лекарство?

– Это плохо, тогда делать операцию нельзя. – она

вдпуг посерьезнела. Ее голос прозвучал, как у командира,

в последнюю минуту перед атакой:

– Вперед! И никаких гвоздей!.

– Нет, что вы? все ерунда. – Я испугался, что она

отменит операцию. Начнут лечить или отравят в

поликлинику или в больницу скорой помощи.

– Тогда, завтра мы встретимся.

– Конечно! Только так. Я пошел, я вам больше не

нужен. Буду готовиться к бою.

– Не очень усердствуйтесь. Ничего стращного не

будет. – Конечно она заметила мое некоторое смятение. А

я тут же решил быстро покончить со своей болезнью. Как

это произошло в прошлом году. Когда я вышел из

открытого кабинета, я поспешил к лифту. Уже вечерело, и

я боялся. Что закроется внизу аптечный киоск.

– Пожалуйста, дайте мне знаменитые три таблетки

от воспаления легких, как они там называются я забыл.

– А вам врач разрешил?

171

– Только что от врача. – Она смотрит на меня

подозрительно. Но я старик с бородой. Смотрю

авторитетно ей в глаза. – А как же?

– Тогда с вас Тридцать тысяч рублей. – Она подает

мне три спасительные таблетки. И с радостью бегом бегу

на верх к лифту на шестой этаж. По дороге до лифта я

проглатываю одну таблетку на ходу. И про себя говорю:

– На ходу, он надел сковороду.

На душе повеселело. После ужина,, примерно через

четыре часа,.как правило каши с чаем, я проглотил еще

одну таблетку. А ночью часа в три я проглотил третью

таблетку и утром стал почти здпровым. А после своих

гимнастиг сал совсем здороа\вю Меня одели в новенкое

белье, как покойника, запретили завтракать и что-нибудь

есть и пить. И я легко дыша, благодатно развалился на

кровати, довольно мягкой и стал ждать. А потом

безмятежно заснул. И тут проходит и будит красивая

дама, не во сне, а наяву. С красивыми каштановыми

кудрями, как мне слепому показалось, лет под сорок.

– Николай Иванович, вы не завтракали. К операции

готовы?

– Как штык. Готов в огонь и в воду.

– Хорошо. Я вам буду делать операцию. Не

возражаете? Меня зовут Татьяна Михайловна.

– Боже мой! Я рад с вами познакомиться.

– Я ваше дело изучила, пойдемте к темную комнату.

Я еще вас посмотрю. Полина Михайловна вас смотрела,

И будете ждать вызова. – Вот так я познакомился с новым

операционным врачом. Полина Михайловна делала

операцию у другого пациента, как я увидел в правом углу

172

операционной. А меня положили в середине палаты. Но

остальное потом.

№82

Сейчас


я


поведаю


некоторую

предысториюпоследних операций. Военном гомпитале

№432 мне удаляли пятый раздавленный диск на

позвоночнике. Я пролежал в коспитале более двух

месяцев. Жена была безвыездно на даче. У меня было с

десяток коз. А вот мои дочери со мной измучелись. Они,

естественно работали, и приходилось часто ходить ко

мне. Я был отвратительно капризный больной. Ноги

болели до такой боли, что хоть выбрасывайся в окно. И

Евгения часто ходила по вечерам на ночь на дачу

помогать матери. До Хмелевки электричной, там 5 км.

Пешком. Потом она пасет коз два часа, доит, спит и

раненько бегом на станцию и на работу. А Татьяна чаще

свего ходила в госпиталь ко мне. Сколько эмоций, сколько

переживаний, сколько труда.

И когда мне удаляли аденому, я лежал с больнице

скорой помощи, опять был сверх капризным больным.

Тут ко мне ездили все: И дочери и внуки: Александр,

Павел, Динила и их жены Анжелика, Лариса и внучки

Наталья и Татьяна. У Натальи была авто, Она часто

приврозила целую араву родственников. И опять сколько

переживаний, сколько горя. И во всем виноват я. Вот и

сейчас, когда я ослеп, все суетились, как и чем мне

помочь? Хорошо, когда ты не один на всем белом свете.

Страдания переносятся легче, куогда есть кому за тебя

поболеть и оказать помощь, пинести яблоко или кусок

173

калбасы. Не раз приезщал и муж Татьянв Загальский

Александр Григорьевич. И муж Евгении Владимир

Адамович Куделько. Все онми принимали в воей судьбе

активное участие. Наверно тоже болели, как и я.

И вот опять страдание дочерей и всех родственников

за меня. У меня в жизни уже пятая операция:

1. Первая в шесть лет, завернулось инородное тело

на члене. Заросло в детстве, было не пописать, а Брат

Иван залупил, а обратно, а обратно шкурку через головку

не смог вернуть. Мы дети, Иван был старше меня на три

года. Мы жили на хуторе, еще до колхозов, У отца была

дедова земля. Родители день иночь на работе, а мы дети

брошенные. Живем и боремся за жизнь, как кому повезет.

Утром отец отвез меня в больницу в город Устюжну.

2. Вторая операция была в девять лет, после

последних уроуов, мальчишка пригнул на меня и

вывихнул правую руку в локте. Локоть выскочил внутрь.

И опять меня усыплял хирург и вставлял локтевой сустав

на место.

3. Третья операция была по выемке раздавленного

диска на позвоночнике, наверно еще во время войны.

Третий раз усыпляли. И я опять проснулся и стал жить.

4. Четвертая операция с заморозкой была на мочевом

пузыре, с удалением аденомы. Это было настоящее

издевательство над грешным телом и разумом.

5. И вот пятая операция, удаление катаракты левого

глаза. А мне уже 80 лет и 8 месяцев.

А в промежутке между операциями я был

совершенно здоров. И никогда на здоровье не жаловался.

З исключениемоодного случая. Я уился в воено-

инженерном училище в Михайловском замке. На учения

174

на реке ВИРТа-Уокса на Карельском перешейке

простудился и получи и получил синуит и лечился в

невской Лавре дней десять. А вот с остальное время я

успешно служил в Красной и Советской Армии. И мало

жаловался на простудные болезни.

Васе это я говорю к тому, что опять с уродством

правого глаза, и его операцией, мои дочери сильно

переживают И стараются помочь , чем могут. Старшая

дочь Татьяна работает в Мединституте а Евгения в

частной фирме, где не вяжут веники. Они ищут знакомых

врачей, чтобы облегчить мое страдание. С Евгенией

работает подруга Татьяна Ивановна.

– У меня есть хорошо знакомый врач в десятой

больнице в глазном отделении, – признается она. И тут

они срочно связываются с врачом.

– А я в отпуску И сделать операцию сейчас не могу.

Но я позвоню своим подружка по работе. И

порекомендую им вашего дела, участника войны. Но я

должно вас предупредить, что наши глазные врачи 10

больницы, операции делать отлично всем без исключения

бесплатно и на высоком уровне. И поэтому ваш нет не

нуждается в рекомендации и протекции. Пои мподруги:

Тамара ихайловка и Полина Михайловна опытные врачи

и выполнят работу на высоком уровне. Разве, что можно

порекомендовать среднему медперсоналу, чтобы

обрацались повниматенлдьнее. А то, медсестры и другие

иногда грубят. У низ много пациентов, всех надо

обслужить и всем надо угодить. Они иногда не

выдерживают такую нагрузку. Так что я предупрежу,

чтобы медработники, особенно санитарки, были к

старику повнимательнее. И только и всего. А об

175

остальном не беспокойтесь. Наши девочки отличные

врачи и они берегут свой эмидж, и свою славу.

Все эти сведения Евгения мне передала по телефону.

Так что я не скажу, что был на особом попечении врачей

Ко мне относились, как к нормальным больным, может

быть более предупредительно. Здесь ко всем пациентам

относились почтительно, внимательно и заботливо. Я

заметил, по сравнению с другими больницами, что эти

глазные врачи не сидели в своем кабинете, а все время

были по лабораториях и палатах, ежеминутно занимались

больными, крутились, как непоседы. Это было

характерная отличительна черта врачей глазного

отделения 10 больницы. Они операции делали успешно и

заботились после операции за больными, следили за

результатами своей работы И поэтому пользовались

заслуженной славой среди горожан Минска.

№83

В день операции меня одели в новое белье,

белоснежную рубашку с карманами и кальсоны на

резинке.

– Лежите на месте, когда надо позовем, – сказала

строптивая мед. сестра, назидательно, погрозив пальцем.

– Вы у меня смотрите в оба, а зри в три. – Я не

боялся операции, лежал спокойно, не переживал.

Старался, как всегда думать о постореннем, утопая в

мечтах и грезах. Когда я изобретаю в мозгах какие-то

сюжеты, строю рассказы, и беседую постоянно сам с

собой, тогда мне живется легко и приятно. Я, когда

думаю, погружая себя в пучину придуманных событий,

тогда я не один. Мне интересно жить. Когда человек

176

бессмысленный, пьяный, не разговаривает беззвучно сам

с собой, тогда он потерянный человек в пустыне

безумия. Я не запоминаю выдуманное и никогда не могу

пересказать на бумаге. От части это составляет тайну

моего бытия м принадлежит эта тайна только мне. Она не

может быть обнародована. Мысть мгновенна, ее не

возможно уловить и высказать. Человек многообразное

существо по разуму и поступкам. Мысль летает со

скоростью звука, И она настолько виртуозная,

разнообразная, перелетная, что ее не поймать, как сороку

за хвост. Она постоянно сверкает, как небесная молния:

озаряет и исчезает, не оставляя следа.

– Скатулин, на выход! В темную комнату. Там ждите

меня, – Командует безапелляционно строптивая сестра. И

нас. Человек 8 ведет онм в коридор и дальше в пред

прихожую операционной. Сидений меньше, чем нас.

Люди, различных возрастов, остоят и сибят Мн , старику

уступили место.Тут я не думаю о своих тайных

измышлениях. Я стотрб тупо на пол набольных с белых

обеждах, но лич не вижу и не запоминаю их. Мужчины и

дамы проходжят сквозь незримую оболочку моих чувств

и мыслей. Мысли и чувтсване печатают пленку памяти.

Мелькает мысль об операции, как это было раньше. Но в

Глове темнота . Свет печати на белом листе пропадает.

– Заходите, – позвала, мне не знакомая медсестра,

Мы зашли предоперационную, Тут меня осмотрели,

вероятно, на предмет пригодности для полете в космос.

– Ой, ей, ей! Что делать с бородой не знаю!

И сестра повела меня за руку в в другую комнату. Я

сразу отметил полумрак в операционной. Множество

столов и зонтиков с лампами. Меня взяла женщина под

177

окость, закутанная во все белое, с черными зоркими

глазами.

– Сюда, сюда, Николай Иванович. Вот, ложитесь на

этот стол , лицом вверх, – она мне помогала. – Вот, вот

так, хорошо! Немножко опуститесь вниз. Все будет в

порядке! Все будет в порядке! Не волнуйтесь! Я всегда с

вами, Мы уже знакомы, Я – Татьяна Михайловна. – Она

все время говорила и говорила, не умолкая. А я молчал,

не открывая рот, сопел в нос и ни о чем не думал, а

только исполнял команды, как робот. Покончив со мной,

она села за моим столом у меня в головах. – Девочки,

давайте. Ой, так не пойдет! У него открытая борода, нет,

надо что-то делать. – А я подумал и сдрейфил. Ну, думаю,

сейчас она меня ссадит со стола, и не будет делать

операцию. настоит, чтобы я сбрил бороду. Но мене

беспокоило не это, откладка операции. Для меня настрой

важнее даже моей бороды.

– Девочки. Думайте, что сделать?

– Татьяна Михайловна, сейчас придумаем и сделаем.

Одну минуточку. – я слышу треск порванной ткани и

срезание ткани ножницами. Девчонки подносят и кладут

мне на лицо салфетку с прорезью для глаз.

– Это меня устраивает. На глаз не попадет случайно

волос от бороды. Николай Иванович, как себя чувствуете.

Вы, наверно, разволновались? Нет! Ну и молодцом! Так и

держитесь, мой миленький, мой миленький, мой

хорошенький, Мой дорогой человек. Голову держите, вот

так, прямо. Запрокиньте чуть на меня, мой миленький,

мой хорошенький. – У меня отсутствуют чувства и

мысли, Я автоматически исключен из сего мира. Однако,

отмечаю в мозгу слова – мой миленький, мой

178

хорошенький. Столько ласковых и нежных слов я не

слыхивал никогда в жизни. Вообще, что за бред, говорить

мне слова типа мой миленький, мой хорошенький? Это

первому человеку, прекрасной даме, пришло в голову

говорить мне слова, стоящие по ту сторону жизни.– Да и

даме этой эти слова не нужны. Это она меня успокаивает

и убаюкивает. Как маленького ребеночка.

– Поднимите веки. Смотрите на меня. Вот так!

Хорошо! Я сейчас вставлю распорочки, мой миленький.

Это небольно, абсолютно. Так! Как себя чувствуете?

Сейчас я сделаю уколы обезболивающие. Это тоже не

больно. – И я чувствую неприятно с небольшой болью,

как захрустели, скорее хрящи. Один укол слева, другой

ниже глаза. Это было очень неприятно, но терпимо. Мне

показалось, что иголка очень толстая, с карандаш

толщиной. Хруст, что надо. Однако, я молчал. А что

делать. Приговоренный должен испить свою чашу сполна

и до дна. Это ли еще будет?

– А теперь, спокойненько, мой миленький. Потерпи,

не шевелись, не дергайся. Мой миленький. Может это

самый неприятный момент в твоей жизни. Я сейчас

достану зрачок. – И я чувствовал, как миленькая,

пинцетом захватила зрачок по длине глаза и сжала его, а

он сморщился, выгнулся серединой вверх и она его

выхватила из гнезда, донного яблока.

– Вот и все. Ничего страшного, мой миленький. – В

глазах у меня не потемнело. Они были закрыты. А,

кажется, в мозгу погас свет. У человека есть внутренний

мир, свет подо лбом. Человек видит мозгами: и свет и

картины. И частоя смотрю кинофильмы, интересные.

Веселы, простые и пугающие Это характерно для сна.

179

Сон – это внутреннее видение мозга. Не спящего,

тревожного, желаемого, чувствительного, умного,

глупого, несбыточного, но понимаемого даже потом, но

не доступного объяснению трезвого разума. Зачем это

приснилось, кому нужны эти картины ведения и почему

они возникают? Мне нелепо признаваться, но скажу, на то

я и писатель, что мне последнее время часто снятся

туалеты в различной ипостаси и даже отправление

естественных надобностей. А просыпаясь я смотрю, сухо

ли подо мной. Но все в порядке. Я только что спал, час

тому назад. И мне приснился сон, как я оправился по

тяжелому на оживленном проспекте, напротив телеателье

под окном раскрытого дома. На песке. И сам потом

убирал содержимое лопатой и метлой, размазав по песку

вместе с водой, неизвестно откуда-то появившейся.

Хозяин выглянул в окно и возмутился. А я уговорил, что

все будет в порядке. И он скрылся. А я убирал втихаря,

чтобы никто не видел, стыдился и стеснялся, этой

большой кучи. Дома я видел превосходно, но они были те

же и не те, которые есть на самом деле. Но мне мнилась,

что это была эта улица.

Я почувствовал разумом, что я лишился глаза, как

лишней детали, которую подарила мне мать. Зрачок и

собственно мой глаз брошены в мусорное ведро, потом

закопают или сожгут. Как это вам нравится? Да, потом и

меня так же закопают. Мертвый – это враг живого. А я

еще живой. Хотя и безглазый, но надо радоваться жизни.

Все-таки, живой. Да я и вовсе не отчаиваюсь, уговариваю

я себя. Подумаешь, безглазый? Но Татьяна Михайловна

обещала вставить мне новый глаз, не хуже моего. Почему

я должен психически надрываться? Конечно. Я с умом!

180

Если я на столе, то все у меня впереди. Хотя мне 80 лет с

гаком. Боже мой, надежды юношей питают, а старикам

мудрость дают исповедоваться. Как много пройдено

дорог, как много сделано ошибок. А я собственно и не

думаю, выживу я под скальпелем прекрасной миленькой?

Не хотелось бы, конечно, умирать. Столько еще

недоделано? Сколько еще не написано книг? Еще не все

долюбил и не все дострадал. А я по прежнему слышу

миленький голос моей избавительницы от слепоты и от

страданий слепого человека.

– Да здравствует свет! Да скроется тьма! –

восклицаю восторженно я сам для себя. Милентькая все

время орошает мой глаз каким-то раствором. Чистит,

моет и стирает. Я так привык к этому голову. Что она ,

когда задерживается за секунду, это меня начинает

тревожить.

– Девочки, давайте зрачок. Сейчас я тебя сделаю

зрячим. – И я чувствую холодную льдинку, как она

засовывает под какую-то оболочку эту льдинку. Льдинка

не сразу дается. Поставить ее на место. Но вот миленькая

упаковала. Смазала и начала заделывать мое око.

– Миленький, потерпи, сейчас я сделаю снов апару

уколов. – И опять я слышу неприятный хруст моих

хрящей. Мне кажется. Что иголки настолько длинные ,

что они достают да затылка. Под глазом я почувствовал

теплую влагу.

– Ох! Попала в капильярчик! Девочки стеллизатор.

Вату и бинты. – Я понял, моя кровь бъет фонтанчиком

под глазом. Миленькая просушивает, промывает и чем-то

смачивает и успокаивает ранку.

181

– Все в порядке, миленький, Николай Иванович..

Операция прошла успешно и качественно. Девочки

разбирайте. Поднимите и отведите в палату. – И она сама

подняла мою голову, одетую в мешок. Я только сейчас

вспомнил, что мне на голову одевали мешок. Тогда я

вспомнил, что с мешком не голове ведут приговоренного

на казнь к стенке. С меня сняли мешок. Казнь состоялась.

Я оправдан в момент расстрела. На меня надели повязку,

на глаз, и повели в палату. Если скажу, что не было

больно, и неприятно, то слукавлю. Но все было в

пределах терпимости ума и выдержки нервов.

– Спасибо, доктор, Татьяна Михайловна. Я пошел.

Два дня я ходил с повязкой на глазу, очень неудобной

и не приспособленной к делу. По два раза в день меня

смотрела лечащий врач, Полина Михайловна, в темной

комнате и И тут же повторяла осмотр Татьяна

Михайловна, подставляя меня под прибор.

– Николай Иванович. Все в порядке. Дно глазное

красное, нежное, как и должно быть. Вам везет. Все скоро

заживет и вы будете отлично видеть, как новорожденный.

– Три раза в день закапывали глаза, четырьмя каплями.

Как правило приходила лечащая мед. сестра, всегда

строптивая и не очень понимающая юмор или не

желавшая понимать.

– На стул! – командовала она, подкатив тележку на

середину палаты, что не пройти мимо. – Голову к верху.

Да откройте глаза. Что вы морщите лоб?!

Через два дня Полина Михайловна сняла повязку в

темной комнате. И брезгливо выбросила в ящик. – Ходите

теперь так. Старайтесь не смотреть на яркий свет, на

солнце в телевизор, на лампочки. – Тут же и Татьяна

182

Михайловна. – Давайте и я посмотрю. Отлично, Полина

Михайловна. Я очень довольна!

– Да! Очень хорошо идет лечение.

Еще, через четыре дня, гуляя по коридорами по

больнице. смотря телевизор, женщину без прошлого, в

пятницу, я попросился на выписку.

– Конечно, можно! – Согласилась Полина

Михайловна. А вошедшая, Татьяна Михайловна в темную

комнату, подтвердила.

– Я посмотрю! Отлично! Посмотрите?

– Я уже смотрела. Можно выписать. – После этого

Полина Михайловна дала мне инструкцию и инструктаж,

как вести себя и не повергать глаз вредному воздействию

аномальных явлений. Я зашел в киоск, купил докторские

белые штаны за 20 тысяч и отправился домой. Тамара за

эту неделю приходила один раз с темными очками.

Больница от нас недалеко, всего три остановки автобуса.

Мне в больнице ничего из продуктов не надо, кормили

здесь хорошо. Лучше. чем в госпитале. Да и внизу буфет,

Дочери, Татьяна и Евгения, все время

интересовались ходом моей операции.

№84

А сейчас настало время поговорить о своем здоровье

за последнее время. Скажу прямо, что жить можно, но

очень трудно. Поглощаю массу таблеток. Что болит? Да

все. Голова болит. Сердце болит. Ноги болят. И только с

животом все в порядке. Пищеварительная система меня

не беспокоит. Работает отлично. Я ем каждое утро

овсяный кисель В обед выпиваю рюмочку коньяка или

183

водочки, что попадет под руку. Вредно, но что

поделаешь? Академик Чазов рекомендовал стопочку.

И все-таки, с головой, сердцем и с ногами надо что-

то делать? А что? Не знаю. Не знают и не понимают и

врачи. Я на них бочки не качу. Они не Боги. Я ничего не

знаю по сравнению с врачами, но я кое-что знаю и

понимаю о себе сам, своим умом. Вчера произошел

интересный разговор с Тамарой Федоровной.

– Ты спала. Я смотрел по телевизору беседу

молодого человека о сахарном диабете.

– Ну и что ты, хочешь сказать?

– Он сказал многое, но я для тебя запомнил, то, что

ты должна сказать, завтра ты идет к кринологу, что ты

часто оправляешься. Это большой симптом диабета.

– Я об этом знаю, и говорить ему ничего не буду.

– Это почему же еще?

– А потому, что он заставит попусту сдавать

анализы, предложит лечь в больницу или выпишет кучу

таблеток. Ешь, не хочу! А я, зная это, я этого ничего не

хочу. Я все это проходила и все знаю, что сказать врачу.

– Ну, ты знаток. Все знаешь! А я не уверен. Если бы

я все знал, то не было бы врачей, учителей, инженеров,

бухгалтеров, начальников ведущих и директоров, И не

нужно было бы правительство и президент.

– Знаю, знаю! На что ты намекаешь!

– А я, вот не знаю. А отмечу, что хирургов по разным

профессиям и тех с десяток. Они ковыряются в мозгах,

другие в сердце, третьи в кишечнике, четвертые в

мочевой системе. Пятые в ушах. Четвертые в глазах. При

этом одни калечат взрослых, другие – детей, третьи –

женщин. Вот вчера показали, как один взрослый

184

мордатый дядя, на северном Кавказе, отрезал у ребенка

прямую кишку и часть тонкой. И его обвинили, что он не

имел права делать операции у детей. И теперь судят.

Ребенка зарезал. А ты говоришь, что все знаешь. Врачи,

которые лечат меня, ничего не знают обо мне. – Но наш

разговор по посту не пропал. Жена сказала, что часто

оправляется и врачиха сказала, что это делают многие и

между тем:

– Старость, как радость. Придется с этим жить. Я

думаю, по возрасту и состоянию сердца, никаких

пункций делать не будем. Хотя в госпитале и дали вам и

мне рекомендацию. Обойдемся. – Ну, и прочее и прочее.

А я пришел к выводу давно, что если живешь, то

надо бороться до последнего патрона. Что я и делаю Но

этого пока мало. Я вспомнил сейчас поговорку бывшего

моего начальника Бориса Петровича Лебедева:

– Каждый утопающий сам хватается за свою

соломинку. Вот и ты действуй по этому принципу, – изрек

Борис Петрович, когда я пришел на Военную Кафедру

БПИ преподавателем, в город Минск. Он был

начальником учебной части, уже полковником. – У нас на

Кафедре служб, как в воинских частях, нет. Все делай

сам. Становись сам на все виды довольствия, где хочешь,

в любой гарнизонной части. Сам сходи к ректору Петру

Ивановичу и представься. Он наш прямой начальник А

мы тут, как начальник цикла Шипицин, я, и Иван

Тихонович Кирющенко, начальник Военной Кафедры,

непосредственные начальники – И он засмеялся, как

всегда. Я его знал еще по совместной службе в городе

Слуцке. Войну он закончил командиром саперного

батальона. Имеет кучу орденов. Я с ним познакомился,

185

когда служил в 193 саперном батальоне зампотехом для

потехи. А Борис Петрович был дивизионным инженером

29 танковой гвардейской дивизии. Он академик. А я

институтский инженер. Так что, мы оба гвардейцы. Он

сменил подполковника Швеца, героя Советского Союза,

получившего награду за форсирование Днепра в районе

городка Лоева, в составе 12 лодочников, эмитировавших

переправу с макетами солдат через реку, во время

операции «Багратион». С Борисом Петровичем я как-то

расстался на дивизионных учениях, Я у него был

помощником. Я лет семь его не видел. Но он меня

хорошо помнил. Замечательных людей надо всегда

помнить. Я их помню и упоминаю по их заслугам. Жаль,

что я о них мало знаю, что знаю и мало, что написал. Я

тогда еще не занимался мемуарами. Мне жаль до слез за

допущенную неисправимую ошибку, безалаберности.

Итак, вызубрив его, Борис Петровича,

общеизвестную, священную поговорку, Утопающий сам

хватается за соломинку, я круто в этом году изменил свое

поведение к себе в отношении болезненных напастей. Я

стал заниматься лежачим спортом. Не потому, что

хотелось продлить свою жизнь как можно дольше. А

потому, что жить стало трудно со своими болячками.

Смерть по старости мне по-прежнему не приходит в

голову. Я бессмертен. И смерти не жду, как изрек мой

приятель полковник Иван Иванович Пыльцов,

штурмовавший во время войны озеро Балатон в Венгрии,

будучи командиром пехотного полка.

– Как дела, Иван Иванович?.

– Да вот, жду смерти. – И он скривил рот в кривой

улыбке. – Ха! Ха! Ха!

186

А мой бой с болячками имеет совсем другие

причины. Я просто рассердился на свое здоровье. Что это

я опустил руки? Хочу по врачам , думаю, что они меня

вылечат. Если бы медицина вылечивала, то никто бы

никогда не умирал и даже не болел. Но облегчить свои

страдание надо попытаться каждому самому.

1. В мозгах головокружение, мозги хлюпают, в

глазах темнеет, когда ложусь или встаю с постели. При

ходьбе покачивает. Темнеет в глазах. Имеется не твердый

шаг. Держусь за рукав Тамары Федоровны.

2. Сердце аукает, делает перебои, замирает, давление

прыгает, пульс зашкаливает иногда за сто пунктов,

Стенокардия часто не дает подниматься в лестницу или

быстро ходить пешком.

3, На желудок и кишечник не жалуюсь. И на все

другие внутренние органы и приборы, кроме

мочеиспускательной системы.

4. А вот ноги, так те страшенно болят по наружным

бокам, по генеральским лампасам, от тазобедренного

сустава и до пальцев мизинцев. Коленчатые и стопные

суставы не болят. Ну, остальные мелочи не стоит

упоминать.

Итак, после долго размышляя, анализируя,

применение лекарств и условий жизненного быта,

страданий и болезненных мгновений, я пришел к

постепенному выводу, к философскому умозаключению,

что кроме старости, изношенного организма, в моем

организме страшно не хватает кислорода. Во всем

организме нарушился жизненный ритм всех органов и

тела. Аритмия и дефицит кислорода угнетают органы и

провоцирует недомогание и болезненные болезни.

187

Кислорода в рот, как хлеба, полный рот, не набьешь? И

ритм сердца автоматом, нажимая на спусковой крючок, не

заведешь длинной автоматоматической очередью. А

быстро дышать все время, не надышишься навсегда.

Следовательно, надо делать физические упражнения,

наполнить все тело кислородом, не одно разово, а

постоянно само ритмично заставить работать. Надо

приучить всего себя к само обеспечению постоянно. Это

можно сделать только с помощью активной постоянной

физзарядки, хотя бы один раз в день. К этому выводу я

пришел не сразу, как к Судному дню. Я больше знал, чем

понимал? Или я понимал больше, чем знал? На этот

вопрос мне не ответить однозначно. К каждому выводу

надо идти с большим трудом, размышляя многие годы, и

отмечая сбои, успехи радости, понимание, и досужие

размышления:

– Моя жизнь – это полет, в неведомое на

беспилотном самолете без посадки и без дозаправки,

каждодневно, вот уже восемьдесят лет, – подытожил я

вслух свои размышления, беседуя с лучшим другом,

самим собой. И приступил сознательно первый раз над

работой над своим телом. Всю работу я разделил на

упражнения, над пятью частями моего тела, с ритмичным

дыханием вдоха и выдоха:

Первое – грудь и позвоночник.

Второе – живот.

Третье – связь между ними.

Четвертое – ноги.

Пятое – Голова и шея.

Обоснование: у меня удален пятый диск

позвоночника и разрушено еще несколько дисков

188

позвоночника. Мозговой стержень нервов позвоночника

защемляется при повороте и при движении ущемляет

нервы ног с наружи по бокам. Задача – вытянуть

позвоночник, чтобы между дисками образовались

дополнительные хрящи.

Первое упражнение.

– Я подтягиваюсь на руках, лежа на спине, без

подушки, с прямым позвоночником и считаю до тридцати

с ритмичным насильным вздохом и выдохом. Через нос,

не открывая рта: и раз, и два, и три, и четыре, и пять…

Второе упражнение.

– Я подгибаю ноги под себя, пятки под ягодицы,

упираю ладони в бедра, около низа живота, и напрягаю

руки, растягивая низ позвоночника, подвешиваясь на

плечах. А ритмичный насильный вдох и выдох через нос

со счетом всегда: и раз, и два, и три … до тридцати. Эти

два упражнения незамедлительно сказались на

позвоночнике, через полтора-два месяца. Много лет на

позвоночнике, как бы раскрывались позвонки местами

при сгорблении спины, и мне было больно. И эти

симптомы отдавалось на ногах, тянуло болезненно в

щиколотках, под косточкой, от колена до мизинца. Теперь

позвонки мои в дисках получили устойчивое положение и

меня не беспокоят. Значит образовались, наросли

хрящевые подушечки, возможно, исполняя роль, в виде

смазки. Но это сделали не только эти упражнения.

Третье упражнение.

Тру ладошки друг о друга., разогреваю их. И

подтягиваю правой рукой, а потом левой, туловище за

спинку кровати, И растираю ладонью грудь от ключицы

до половины живота по одной стороне, через соски.

189

Полагаю, что это массажирует печень и сердце. Делаю

это три раза на счет до двадцати. Насильственную

ритмичность, со вдохом и выдохом, я больше упоминать

не буду. Это делать нужно обязательно. Иначе

упражнение, без кормления кислородом тела, теряет

смысл. Наща задача ликвидировать застои воздуха и

кислорода во всех частях света тела. Повторяю, что все

упражнения подчинены, придвижении, наполнению

светового тела кислородом и ликвидации застоя воздуха.

Все части светового тела я включению в активную

работу, жизнедеятельность, жизнеобеспечение. Делаю

это. первый раз по длине туловища, второй раз

круговыми движения вокруг соска, не задевая «титьку»,

всей пятерней по часовой стрелке. И третий раз,

повторяю первые движения по длине туловища. На

третий раз, как бы, успокаиваю печень и сердце.

Четвертое упражнение.

Теперь перехожу на низ живота. Захватываю всей

пятерней, от низа до пояса на окончании живота, и

сжимаю большими пальцами к низу лобка, в ритме вдоха

и выдоха, по желанию до двадцати раз.

Пятое упражнение.

Теперь массажирую пояс, углубленную полосу

между животом и лобком тела, тыкая пальцами обеих

кистей к центру. двадцать раз. А потом от центра живота

растираю эту полоску пояса, от середины к бокам

пальцами обоих кистей рук. Тоже двадцать раз, с

ритмичным выдохом и вдохом.

Шестое упражнение.

Растираю бока живота подушками кистей рук,

больших пальцев, от ребер к низу живота, не затрагивая

190

центра живота. Физическое воздействие на низ живота,

ниже солнечного сплетение, вызывает не очень приятное

самочувствие. А после этого, пятернями обех рук,

захватываю бока живота, и подушечками больших

пальцев, массажирую брюшину живота, опять не трогая

центр живота.

Седьмое упражнение.

Теперь соединяю массажем грудь и живот по центру

все тела. Провожу, подушечками пальцев, обеих рук, от

горловой ямки до самого низа лобка. И испытываю.

довольно приятное облегченное ощущение.

Восьмое упражнение.

Проделываю процедуры и ногами. Двумя руками

подтягиваю тело за спинку кровати, и тру подошвами ног

верх ступней и пальцы ног. Потом массажирую бока икр

голей литками, углублениями между пятками и

косточкам, от подколенок до пяток. И потом, подъемами

подошв массажирую внутренние части голеней ног.

Девяток упражнение.

Теперь массажирую все возможные части головы.

Затылок, вестибюральные выступы, шею, сначала одной

ладонью, потом другой. Затем чашки ушей большими

пальцами, виски и заушье., потягиваю себы за верх ушей,

потом оттягиваю уши вниз за мочки. Открыв рот.

хлюпаю, накачиваю, подушечками больших пальцев,

воздух в уши. Потом продуваю уши воздухом, зажав нос

и одно ухо.

Одиннацетое упражнение.

Теперь занимаюсь лицом головы. Массажирую

надбровные дуги от середины лба к вискам, два пальца

выше бровей, а по одному пальцу ниже бровей. Потом

191

массажирую центр лба подушечками пальцев сверху

вниз, перстом нос. А затем двумя пятернями зачесываю

голову от лба до шеи, а потом – лицо., как бы смываю с

лица прошлые болезни, приговаривая про себя:

– Я здоров. Самочувствие у меня великолепное, Я

счастлив.

Двенадцатое упражнение.

Устанавливаю повышенный ритм вдоха и выдоха.

подтягиваюсь руками в головах за кровать, на пятый раз

делаю вдох носом и ртом И замираю


.


Больничная койка.

Что-то я зачастил по больницам? Так, уже побывал

в ближайшее время:

1. С 9 декабря по 23 декабря 2002 года в МБСП

Лежал в 6 и 13 палате, 4 кардиологии. Лечащий

врач Татьяна Николаевна.

2. Со 2 января по 9 января 2003 года в МБСП

Подарил книгу стихов лечащему врачу Наталье...

Лежал в 13 палате, 6 кардиологии.

3 С 15 октября по 29 октября 2003 года в г. 432

Подарил книгу стихов лечащему врачу Надежде...

4. С 31 января по 9 февраля 2004 года в МБСП

192

Подарил книгу стихов Наталье Адамовне

Дорошевич. Лежал в 13 палате, 1-й кардиологии.


.


193