# ПРИЗНАНИЕ

USER

НИКОЛАЙ СКАТУЛИН

ЛЮБОВЬ и НЕНАВИСТЬ

Рифы и Нерифы

Книга девятнадцатая

П Р И З Н А Н И Е

Минск – 2004

1

1***

Враг наступал бесчисленными ордами,

от моря и до моря.

Что не могла сдержать броня и грудь бойцов,

огня и гула.

И пала тысяча полков в борьбе с врагом

на поле боя,

Но тысячей полков, на смену им,

страна ряды сомкнула.

И были битвы насмерть,

и в истории неведомы сражения,

Земля стонала человечьим голосом

и плакала на срезах.

А наш боец стоял, как вкопан в обороне,

так и в окружении,

А в наступленье был –

решителен и стоек, как железо.

И фронт, и тыл – единой стали

силою брони на фронте.

И женщины и дети делали снаряды,

фарцевали порох.

Копали рвы, окопы,

огонь и дым стоял на горизонте.

И за оружие брались,

и отступал надменный ворог.

2

Сражались мы, как предки,

не жалея живота и света,

И день, и ночь, немыслимо –

четыре долгих, смертных года.

И гибли лесорубы, пастухи, врачи,

учителя, поэты,

И не родившиеся дети,

нашего великого народа.

И перелома год в борьбе,

великий день настал отмщения.

Мы отрубили гидре голову,

и штык воткнули ей в грудине.

Мы вон погнали нечисть –

со своей земли священной.

И уничтожили врага

в его зверином логове, в Берлине.

А день сегодня светлой памяти,

и поклонения павшим,

День торжества настал –

напоминанья день, зарвавшим,

Я слышу похоронный марш врагу

и слышу песенную арию.

И тост свой поднимаю я за Армию –

за Красную! за Армию!

3

2***

Я каюсь, зазноба, пред тобою льстиво,

Ты уж прости меня – это у меня в крови.

Ах! если бы не было женщин красивых,

Разве посмел бы я изменить любви?

Ты ведь единственная, как единица,

Бесчисленных чисел упрямый делитель.

Последняя моя на земле любви птица,

Как я твой последний на земле житель.

Я иногда перепутаю лица – непонятно?

Легкий флирт душу мою скручивает.

С одной стороны, чертовски это приятно,

С другой – потом, совесть меня мучает.

Какие глаза? Какая фигура? Упряма.

Ты знаешь, что надо и что у мужчины слабо.

Но вот, прекрасная, по прихоти моей дама,

Увы, превращается просто в спелую бабу.

Но я – всегда прихожу домой одиноким.

А кто никогда не изменял, хотя бы, в мыслях.

Тот был, наверно, человеком убогим,

Но это тайна души в бесконечных числах.

Уж если что-то со мной случится, на минуту,

Я вдруг потеряю се6я на шалой дороге,

И то я тебя не предам ни отчаянно, ни круто,

Ты жди, я вернусь, ты жди меня на пороге.

4

3***

Признание в содеянном, по совести и закону,

Облегчает вину, но оправдать не может.

Ты приговори меня к каторге, к загону,

Но не казни, нам казнь в любви не поможет.

И не сжигай пустоту и напрасно нервы

На синем огне отчаянного пожара.

И если я – преступник на земле не первый,

То и рыцарь я – не последний этого жанра.

Известно, конечно, есть правила приличия,

И я держу себя, весь я в настенных рамках.

А душа человека спасается от обличия,

Но хочет чего-то, изысканного в дамках.

Зачем-то нас манит – желтое, зовет – красное.

Владеть жаждуем – непохожим и странным.

И когда угаснет стремление к прекрасному,

Я уверен, тогда я и быть совсем перестану.

Не ревнуй к даме, твое место не пусто,

Я сам ревную тебя по самому дорогому.

Знаю, нам природой дано звериное чувство

Любви и ненависти к себе и к другому.

Давай, поговорим, мир очень сложный,

Поплаваем на лодочке в цветастых вербах.

Пусть будет мир плохой и ненадежный,

Но лучше, чем война на нежных нервах.

5

4***

Глобальный мир, как беззащитен и чудесен.

В слезах и бомбах он – бодай его! бодай!

Для дяди Сэма, дом свой, нынче тесен.

Весь швар земной в рабы ему теперь подай.

Американцы здесь, и там американцы.

А где их нет? Осталась красочная смерть!

В Арабии сейчас их – танковые танцы,

Там демократия их в деле – штык и плеть.

Какие ставят миражи? Иллюзионисты!

Бен Ладен – выдумка и еретическая спесь.

А мировые, в самом деле, террористы –

Сама Америка в натуре – вся и есть.

А вот в Прибалтике – ахтальные Прибалты,

Втянулись в длинную военную килу.

Из стран своих сработали для НАТО нарты

И прибалтийскую трезубую пилу.

А что Россия? – Не мычит, не телится?

За библией с коптилкой коротает вечера.

Она сама на Ладан дышит, еле теплится,

Разрушена, все теми Бушами, еще вчера.

Присвоила Америка права Судей и Катов,

Размазывает государства, словно Фараон.

Неужто нет управы на земле для гадов?

На что же Судьи и Избранники в ООН?

6

5***

Граждане, у нас у всех два уха для слуха.

Хотите? – верьте, хотите? – нет, в мои прогнозы.

Но у меня хватит ума для воздержания духа,

Чтобы не обсуждать потусторонние вопросы.

Я материалист в прямом смысле и в полной силе, Полагаю, что здоров, пока не вздорный калека.

Все, что написано и все, что придумано в мире, Все сотворено – изощренным умом человека.

И все же замечу, при тайном воззрении сдуру,

Голосом головотяпа – веским и твердым,

Мертвое – не может быть живым в натуре,

А живое – не может быть натурально мертвым.

Заумность, не спорю, бывает часто с ошибкой,

Но ум наш тоже чувствует ветхую границу.

Тайна потрясает душу и читает мою улыбку,

А рационализм убивает тайну, как на лету птицу.

Я знаю, что душа моя – глупа, она без разума, И, все-таки, ум мой – цепями с чувствами связан.

И он для моей души, как природой приказано,

Цепная псина, и ему мы все жизнью обязаны.

Я думаю, что много в моих мозгах дырок,

Я сам для себя – тайна и продувная бестия.

Я никогда не видел свой волосатый затылок,

И не увижу никогда – анальное отверстие.

7

6***

Удивляюсь изощренным, но непорочным проказам, Глаза информацию передают и давят на чувства, А разум еще не печатает матрицу и мои приказы, А уже мое тело потрясло – золото искусства.

Как часто бывает, – разум не осознал еще картину, А чувство уже волнуются, словно бурное море,

И в лодке больно качает тело, толкает в спину, И потрясает разум мой – в радости и в горе.

Если бы можно было разгадать самому мне душу, Как в клетке загадки, стихотворные кроссворды, То я, из боязни и страха, что мозг свой разрушу, Победно бы вешал монеты на шею, как рекорды.

Опять я волнуюсь, охвачен волшебным виденьем, И вселением в душу мою – криком безумолкным,

Раскладываю понятные чувства разуменьем

По тайным своим уголкам и по дивным полкам.

И ты не бросай словесных, виноградных гроздьев, А взгляд твой люблю я теплый, без скитания.

Душа моя пришла в тебе на побывку в гости,

Она мытарилась на севере, вернулась из изгнания.

Душа моя – весельями, безумствами охвачена,

Восторгом очарована, и нежным и прекрасным.

Я получаю то, что вдруг мне предназначено

Творцом, на этот раз, изысканным и праздным.

8

7***

Я не могу лучше соображать, как соображаю.

И не умею больше делать того, что умею.

Когда я пишу, то я, свой разум ублажаю,

Каждый стих – башня Равелина, заметить смею.

Я высветлил какую-то мысль, представьте, –

Свое или чужое, может дивно известное.

Родилось дитя – стих, хоть на комод ставьте,

Говорящее, разумное, вещное и телесное.

Я не умею писать застольные, эстрадные песни, Не потому что птицами не даются мотивы,

Для меня важнее всего мысль, как дело чести,

Вещественное раздумье, способное на порывы.

Я иногда над строкой или стихами плачу,

То ли от гордости, то ли из патриотизма.

И мучаюсь, бывает, над неразрешимой задачей,

Как сохранить независимый дух стоицизма.

Как-то писал мудрец, глуп тот, кто всегда ясен, А я – открыт, как музей, для смеха и страха.

Я знаю, для умников, мир по объему мал и тесен, А я – глупец, по мне, как раз, я – парень рубаха.

Но и у меня – в мозгах трескается умная почка.

И мне бы хотелось – быть умным и хитрым,

Но ничего не решает, во мне сидит одна одиночка, Однажды покрыта старой, забавной палитрой.

9

8***

Дуэль предложил, вместо войны, Павел первый,

Чтобы правители сами стрелялись на дуэлях:

Скажем: Вожди, Цари, Короли и Премьеры,

И их челядь – маршалы в золотых шинелях.

Есть, пример, еще прохиндей, римский император, В амбициозном раже, и в мозгах с дыркой,

Схватился с Консулом легиона – гладиатором,

И дуэлился до смерти на мечах на арене цирка.

Под гром аплодисментов своего римского света, Неописуемого рева, гама, криков и стука,

Гремело торжество, и была громовая победа,

Дуэлянты мечами закололи насмерть друг друга.

Дельная мысль – пусть, дрались бы правители,

Или мирно решали неразрешимые вопросы.

И не сталкивали бы народы лбами, небожители,

Наши, как неповинные, не враждующие Колоссы.

Как здорово было бы, если бы злобные креты

Сошлись бы у барьера, в трехметровой атаке,

Хусейн и Буш, и дрались бы умы их и пистолеты.

И не было бы агрессии и смертей в Ираке.

Но эта идея стоящая – теоретическая греза,

Почти что полет на туманность Андромеды.

Однако, имеет право на жизнь любая гипотеза,

Премьера на выданьи, покупайте люди билеты.

10

9***

Я самый нищий по родству и классу,

И потому не спел я ни единой партитуры.

Но я готов всегда, как деньги в кассу,

Слова свои отдавать в литературу.

Вот так, за здорово живешь, бесплатно

Отдам свою линялую, последнюю рубаху.

Мне обнаженным, голым – горевать приятно,

Поскольку сам избрал для шеи плаху.

Но, чур! Там за спиной моей в засаде,

Стоят мои полки и маршевые роты.

Я в них уверен, если буду в полном пате,

Они не предадут, как предают невзгоды.

О, рыцари мои, всего баского ореола,

Пока вы доблесть с мужеством мне схоронили,

Берите с боем, схода – города и села,

Но милуйте всех тех, кого стихом пленили.

А рядовым, любителям моей поэзии,

Отдайте почести и поклонитесь в ноги.

Не зря мы бегали под пулями по лезвиям,

Спасибо, что хранили нас счастливо Боги.

Еще никто нам не устроил для завала козни,

Нас не рубила жадно – критикой секира.

Но знаем мы, защиты медной нет от казни,

Поэты сами все – своей казнятся лирой.

11

10***

Для смерти есть всегда суровая причина,

Немало тайн и множество глухих загадок.

И я на деле, сам-то – безалаберный мужчина,

Не в силах по Уставу привести себя в порядок.

Как часто, непонятно мне, но откровенно

В душе текут два разных бренных русла.

Над разумом господствуют неимоверно,

Раскрытые в любви для наслажденья чувства.

И мне сваять скульптуру нелегко предельно

Живому образу на голом пепелище,

Еще труднее вылепить характер цельный,

Построить собственной душе жилище.

По опыту, играя сам с собою в прятки,

И подражая, смело праведному мужу,

Я знаю – трудно наступить себе на пятки

И с хрустом раздавить потерянную душу.

Томить по тюрьмам тяжко разум свой и имя

И сердце надрывать на каторге во мраке,

И слышать щелканье затворов – часовыми,

И цоканье о разум пуль, с цветастым маком.

Порой трепещет, изнывает мозг в тревоге,

Как грустно мне, и как отчаянно печально.

И я боюсь скакать на тройке по дороге,

И обронить лицо боюсь на грязь случайно.

12

11***

Задумчивый певец настроил нежно лиру

На лад живой восторженного дива.

Грусть полилась из струн, как свет по миру,

С восходом солнца – желтого прилива.

Земля цветет цветами алыми, небесными,

Скворцы на проводах склоняют небылицы.

А думы нежатся в мозгу столпами тесными,

А чувства тают, полыхают, словно птицы.

И хочется любить и пламенно и искренне,

И верить в поцелуй любви самозабвенно,

Что машет крыльями в полете выспренность,

Как пламя бьется в топке переменно.

Но нет на выкупы в кармане бедных денег,

И на колени мне не встать, чтоб помолиться.

Готов сгореть и возродиться птицей Феникс

И голову сложить хрустальную у ног царицы.

Певец немой любви, отчаянный и гордый,

Смелее рви – отравой смолкнувшие струны.

Пусть сердце замирает болью при аккорде,

И стонет пусть душа, закрытая в буруны.

Рыдай душа моя, рыдай – отчаянно и дико,

Склоняясь над обломками железного сосуда.

Пусть капли слез покроют каменное лико,

Пусть, что-нибудь расскажет обо мне посуда.

13

12***

Не раз еще моя проплачет гневно лира,

Как предали нас в перестроечном обмане.

И как изменнику – поверила сатира,

Доверчиво доверились душой славяне.

Звонят на дымных колокольнях перезвоны.

Что ведают они? теперь они, какого толку?

Давно умолкли гибельные сердца стоны.

И погребальный плач давно умолкнул.

Травой колючей заросли военные могилы.

Их обитатели, каким теперь покрыты роком?

Не бьют набат славян, воинственные силы.

Их колыбель любви разрушена пороком.

Как гибло государство? Я все помню слухи,

В сплетеньях одурманенных и ложных,

И как Россия пала под ударами разрухи

Вождей уродливых, бездарных и ничтожных.

Разгромлены границ гранитные блокады.

И реют флаги разные на знаках платьев.

А русы – трусы, спрятались за баррикады

Соседних стран, вчерашних наших братьев.

А обновленный мир в конфликтах плачет,

Разбит славян Ковчег, порублены березы,

А мы, советские сироты мы, у пьяной мачехи,

На жалких личиках размазываем слезы.

14

13***

Распалась Русь и русские владенья

От матери отпочковались, как богемы.

И это хорошо, была семья смятенья,

И для рыданья я теперь не вижу темы.

Но боль в душе осталась, как у роженицы,

Как не понять утрат, и звон не помнить.

Но в новых семьях счастье, молодые лица,

В улыбках расплываются пока что скромно.

И что же делать нам, как не креститься?

Ведь гром с дождливой молнией ударил.

И видим мы, и это нам пока не снится,

Прибавилось владык, князей и государей.

К тому, не зря ребята были с новых улиц,

Разъединили нас на родовые кланы.

И по одной теперь щипают белых куриц,

И вот, по одному теперь стригут баранов.

Мы заслужили знамо то, что получили:

По Сеньке шапки, колпаки по солнцу.

Мне жаль, как плохо мы себя любили,

Доверились единожды, горбатому чухонцу.

Но поумнеть всегда, и дураку не поздно,

Лишь стоит полюбить огонь и воду.

Есть – правда, справедливость грозная,

Судьба и совесть – вверена народу.

15

14***

В слезах – одни, другим – до смерти жалко,

А третьи – радостно расстались с предком.

Теперь живем мы в классном зоопарке,

По разным, по чужим железным клеткам.

Как мать, страна была одна на всех родная,

Мы трепыхали все в одной живой утробе.

И жили все – в одном саду небесном – рая,

Но и в одном аду кипели котлового сноба.

И было все – расстрелы, тюрьмы и изгнанья.

И вся по списку изуверов вахканалья,

Но рады мы – разрушена до основанья

Политбюровская семейная каналья.

Как власть – я не могу хулить Советы,

Как власть – едноначальную народа.

Она одна – единственно на белом свете,

Достойна скипетра – Звезды Восхода.

Но в чьих руках, был вечный серп и молот?

Хозяина иль благодетеля народа?

Счастливый праздник и бессмертный голод,

На улице и за колючкою – везде свобода.

Так торжествуй, ликуя, честь и совесть

В домах и душах без враждебной страсти.

Мы – люди, цвет земли, и жизни повесть,

Мы все хозяева своей судьбы и власти.

16

15***

Мы с Родиной своей, прощались не целуясь,

Но все равно мы были словно на войне.

Нам в мертвой тишине об лоб щелкали пули,

И пена плавала на сброженном вине.

Мы видели, как нехристи валяли Ваньку,

И колье забивали на пятнадцатой версте,

И душу нашу выворачивали наизнанку,

И распинали Родину большую на кресте.

И так всегда, мы – русские, чужие на пожаре,

Нам самозванцы волю возвестили.

А мы, конечно, мы – совсем не парижане,

Не брали мы, враги – снесли Бастилию.

А за одно смели и нашу власть и муку,

И бросили в водоворот судебной грязи.

Катайтесь, как хотите, земному кругу,

И в новый мир катитесь без колесной мази.

Разворовали всю страну до белой нитки.

Как будто на хапок и на ура делили.

А нам – долги достались, да убытки,

А царственным семейкам денежки и мили.

Мерзавцы, предали страдание народа,

Любовь растерли братьев по окопам.

Четыре года завоевывали мы Победу,

Они за миг позорно убежали из Европы.

17

16***

Известно, предтеча любого плода – это завязь.

Не трудно цветам предсказать скорую кончину.

Могущество и благоденствие порождают зависть, А алчность разъедает, как ржавчина, общину.

И обязательно найдется смутьян, расточитель,

Необуздан в страстях и поступках дерзок,

Скрытный интриган, безрассудный воитель,

Падок до власти, до отвращения мерзок.

А главные пороки его жадность и властность,

Чумная заразность и микробная падаль.

Они для общины, как смерть, настолько опасны, Что он приводят страну к гибели и распаду.

18

17***

Вот деревенский человек облизывает ложку –

Не потому что он рожден в дичи невеждой,

Он знает точно, сколько стоит хлеба крошка,

Как дорога на урожай и упованье и надежда.

Когда посеешь и сгноишь свою рубашку.

На плечах согнутых в своем соленом поте,

Тогда узнаешь, сколько стоит та лепешка,

Что плугом добыта на пахоте в пехоте.

И ломоть хлеба, пятерней рукой мужицкой,

Возьмешь, как благодать, легонечко и тихо,

Потопчешь землю лапотками, клеткой гибкой,

Тогда и скажешь, сколько стоит это лихо.

А кто-то ездит на моря, катает на Кенары,

Присвоив кровь земли и сухари железа,

Но нет Чубайсам места на казенных нарах,

Наверно зря палили в лоб и в окна из обреза.

Не все сбывается, не все случается, так просто.

Не вечным остается кладбище и в нем могила.

Но лечится на детских пальчиках короста?

И пламенеет в разуме и в сердце Сила.

19

18***

Я помню всю войну, как день вчерашний,

Особо повариху Машу в траверзном окопе.

Она мне наливала щи и клала кашу, –

А круглый котелок звенел на всю Европу.

Ее глаза сияли звездной переменой,

Что я улыбкой в котелке сегодня брежу.

Я автомат держал на бедрах у колена,

И уплетал я всласть со смаком ежу.

Такой вкуснятины – я не едал от роду,

Я заливался краской под прицелом.

Наверно потому, что пил не чай, а воду,

Был под глазастым девичьим обстрелом.

Подумать только, может быть впервые

Был очарован насмерть женской чарой.

Ох, как мне хотелось вдруг, ее глаза живые,

Поцеловать разок с отпетым жаром.

А что там испытаю я – иль сласть иль муку?

Но я подумал: – поцелуй не щи и каша.

И я спросил ее, лишь тронув нежно руку.

– Прости, тебя зовут наверно Маша?

А что случилось дальше – все во мраке.

Она меня поцеловала в щеку с болью,

Как пулей сердце обожгла мое в атаке.

– Прости, тебя зовут наверно Коля?

20

19***

Безвестный художник, поэт и писатель

За славою дымной в Россию пошел.

Я в Минске, тринадцати книг обладатель,

Признанья, как грешник любви, не нашел.

Дорога домой, мне в Устюжну милую,

Была в пятьдесят семь годов неизбежных.

Друзей – обнимаю, хулителей – милую,

Целую всех женщин – прекрасных и нежных.

Но понял, что сам я с собою в раздоре и споре, По локоть измазан в душевной крови,

Я плачу, а слез не бывает без нежности, боли, Без ненависти горькой и сладкой любви.

А в Устюжне люди – возвышенной чести,

Признали охотно в музее, что я – голова.

И в библиотеке любовь показали без лести,

Но отвернулась, в доме трактирном, Москва.

Нашел я Союз поэтов великих без мистики.

Не книги читали мои, а пропели нотации.

Три карточки надо, и три характеристики,

От старых Советских поэтов рекомендации.

А я же, в «бывших», не состоял рукотворно.

Не стояла в углу заветном моя кормушка.

Вот и маюсь теперь я – отчаянно и гордо,

Один, как артиллерист, у заряженной пушки.

21

20***

Гляжу на жизнь – мне горько и обидно,

Все классы вымерли, а ассы не родились.

Социальной однородности в грязи не видно,

Гармония пока в гармонь не нарядилась.

У групп враждующих – людские интересы,

Противоречивы и порой противоположны.

В их души мрачные вселились огненные бесы.

Их ценности звериные, а потому и ложны.

Урвать кусок воды, во что бы то ни стало,

И даже, если это стоит дикой смерти.

Но мертвому, я не пойму, зачем труба и сало?

И огород в цвету, и гробовые жерди?

Ну, сколько человеку надо в голой пустоши?

Бесплатный воздух, дармовая сфера!

Все жаждут рубль, но всем не хватит роскоши.

Неужто равенство – есть подлая химера?

Какие крайности – взлетают на вершину?

Всем по куску любви и каждому дубину.

И вдруг – труба, хлеб одному кувшину:

Кенары, деньги, женщины – в одну корзину.

Как жить без совести и без стыдливости?

На тройке от погони не уйти в кибитке.

Но мир без торжества и справедливости,

Как та гильотина, всегда висит на нитке.

22

21***

Я верил после войны в физическую силу

Разума, рук и ног, что управляли оружием.

Меня не интересовала душа моя сирая,

Жалостливая, как плакса, порой досужая.

Я был ожесточен до крайней ненависти

И безразличия к чужой и вражеской смерти.

Я был отчужден от телесной бренности,

Как приговор, присланный в конверте.

Смешно, когда требуют убивать по правилам,

Выбирать в толпе своего или чужого,

Как будто на террористе написана правда,

А на носу его – чернь, от порохового ожога.

Ах, как было хорошо на войне глупой,

Я знал в лицо своего врага и своего друга.

Сделал промашку с выстрелом, – стал трупом,

Опередил, – стал героем, олимпийского круга.

А что теперь? Кругом меня немые варяги,

За голову мою деньги получить жаждут.

Все продается, нет веры и нет присяги.

Неужто каждый бандит продает каждого?

Нет над головой защитного, синего зонта,

Одни сплошные – непонятные круговерти.

Потому как нет – красной линии фронта.

Мы и они – в одной толпе наглой смерти.

23

22***

Дивлюсь, глядя на городские толпы.

Снуют людишки, как в вакууме рыбы,

Поют, танцуют – синие и желтые.

Как предвестники – цивилизации гибель.

Живут припеваючи, чешут рожки,

По разному – весело, скучно и серо.

А я копаю в поте лица картошку,

Пасу коз, солоно кошу мятное сено.

А я – дома хлебаю соленую воблу,

Смазываю вазелином в трещинах губы.

Включаю телек и вижу жизни образ:

Поют, танцуют, смачно скалят зубы.

Одно развлечение, ни ума, не мысли.

Захватывают боевики цели и румбы.

Мой мозг кодирует телек в числах.

Я вырисовываюсь из дебила в зомби.

И самое главное, глядя на твою улыбку,

Как глухой и слепой человека слепок,

Не замечаю в аквариуме дохлую рыбку,

На голове у русских – русских кепок.

Я стал зависим не от дождя с неба,

Не от детей родимых, и жены доброй,

А сам от себя, и от чужого хлеба,

И не пойманной на покосе воблы.

24

23***

На вилах несу золотую любовь и веру,

На лопате казенной раскрытый веер.

Разность температур – движет атмосферу,

Гоняет воздух, как движок, пропеллер.

И я сознаю – поражен планетным брожением,

И изменением без изменения взвешенным.

Но, если бы Вселенная была без движения,

То она давно покрылась бы сизой плесенью.

А вышла бы из нормы, стала бы бешенной,

И поразила бы нас в огне катастрофа.

Так и у нас, у людей, мир взвешенный,

Держится на любви и ненависти Голгофы.

Война для людей – это пещерное позорище,

Но без изменения жизни – жизнь невозможна.

Люди гибнут за грош на дуэльном сборище,

Страны приходят в упадок просто и сложно.

Мы каждый день меняемся неизменно,

Остаемся все еще людьми, но уже другими.

И я целую тебя по-новому непременно,

Очень бережно и нежно – губами немыми.

И все отойдет в далекие звоны историй

И новый наступит мир на нашей Планете.

Но так же, как при нас, в любви и горе,

Будут плакать, и смеяться другие дети.

25

24***

Я вновь признаюсь в горькой печали,

В несовершенстве и страшной боли,

Образованный человек думает сначала,

Потом исполняет свое желание и волю.

А я человек много и разно ученый

И то – совершаю свои ошибки прелестно.

Сначала делаю самозабвенно, увлеченный,

Потом хватаюсь за голову и сидячее место.

Сначала, кажется, говорю вполне разумно,

А на проверке оказывается – чушь с ушами.

А слово не воробей, не цветочки на клумбе,

Уж, если вылетят – не поймаешь сетями.

Я чувствую сам, что я – дуб заморенный,

И крепок, и устойчив, как железо, однако,

И многообещающ, как гений одаренный,

Но еще чувствую, что я – полный профанага.


Учился жить в школе, у мамы и папы,

В тюрьме, на заводе, и в боевой атаке,

В училище, институте – знания хапал,

А в голове ума – сколько спирта во фляге.

Я сам на себя сержусь, собой не доволен,

Прячусь за себя, играю в синие прятки.

Любимая, я тебя люблю, я тобою болен,

Хочу я нравиться тебе, изжить недостатки.

26

25***

Смотрю на себя на стене в зеркало рамное,

Старик с голубыми глазами, белыми маками.

Седая борода, как сугроб снега, странная,

А лысина, как точило, с водяными знаками.

Позвоночник, и тот, в трех местах сломан,

И диск выклевала, при операции пташка.

Хожу с тростью – прямой, по спине линован,

Но бодрый на вид, еще бесноват старикашка.

А душа моя молодая, как у моей Ленки.

И разум светлый, почти взрослого детки.

На девочек заглядываю, на грудь и коленки,

И, на точеные, фигурные в талии пируэтки.


Ну, что же мне делать с неуемной жаждой?

Главный орган машет крыльями птицы,

Как конь не объезженный пока что дважды,

И требует поцелуя молодой кобылицы.

И все бы ничто, женщин на свете много,

Но вот загвоздка, с вопросом простодушным,

На дам пожилых, не глядит мое бедное око,

А молодые – смеются над стариком ушлым.

Какая моя старость – таковы и звезды.

Какие пироги – таковы и загибы спроса.

А любить и влюбляться никогда не поздно,

Для этого и живем, – нет иного вопроса.

27

26***

Навеки, как гири, тяжелы мои думы,

Утрата, что сердцу от горя болько,

Погиб командир – капитан Наумов,

Погиб мой друг – Лебедев Колька.

А парни были еще совсем молодыми,

Состариться не успели – мир им дарован.

Моему капитану – тридцать, в огне и дыме,

Сержанту – двадцать, он еще не целован.

Жена у капитана, красивая изумительно,

Она лечила меня от Кольской простуды,

Увидишь – остолбенеешь повелительно,

Ее взгляд – душу сжигает моей посуды.

Я плачу вхрым над судьбой окаянной,

Хотя я не верю в судьбы, как в мифы.

Но был человек – весь в почести бранной,

Остался в легенде, как красные скифы.

Одна на двоих – железная с толом мина,

Рвет напрочь душу мою из ревущей глотки,

С воронкой – потрясающая картина.

Что нам хоронить нечего – одни ошметки.

Вот тут скрестилось на шпаге все вместе,

Любовь и ненависть, как к двум единоборцам,

Любовь – к человеку великая, честь по чести,

И ненависть – к войне, к ее рукотворцам.

28

27***

Опять я плачу, секут меня больно розги,

С грохотом рушатся изваяния Россини.

Не знаю, у кого отсутствуют напрочь мозги:

У шалых россиян или у древней России?

Уничтожили все, что можно уничтожить,

Интеллигентный интеллектуал и культуру.

Не возможно ценность сложить и умножить,

Разворовали и разделили Российскую шкуру.

Нам лысый прохиндей заправлял арапа,

Напяливая на арбузную башку Тиару.

Нарочно изображал из себя мудрого Папу,

А мы верили ему, сдуру до пьяного угару.

Шпана низким уровнем захлестнула экраны,

Тявкают глупые песни пацаны и девчонки.

Стыдно смотреть и слушать позор и обманы,

Как декуются над нами артисты помойки.

А кто виноват? Это все проходила Россия.

И Пугачева, и Пугачеву, и Чекистов Союза.

И странно мне шляпы говорят и ноги босые:

Какова наша жизнь – такова, дескать, и муза.

И мы – все, самые образованные люди,

Уничтожили слой разума лопатой ржавой.

Деградируем в пещерных предков, по сути,

А Россия могла бы быть супердержавой.

29

28***

Страна моя – моя громадная колония,

Америки, и те – беднее в двадцать раз.

При этом, что по ресурсам – не ворония,

Ищи! Никто на свете не богаче нас.

Не разгадать и не понять причины,

Зарыта кем, и где, и как собачья пасть.

Или народ дурной наш, – из овчины,

Или баранья – дерьмовая власть?

Всем дамам хватит золота на блузы,

Алмазов – на кокошники не занимаем.

Но где все это – мне скажите Русы?

Вы! – чьи рабы, каких еще Мамаев?

А все добро течет в туннелях темных,

По заграницам жадным, за моря.

А мы – в стране богатой и огромной,

Не можем бросить в разум якоря.

Ах! господа, что с мельницей сражаться?

Когда народ свой презирает Знать.

Но долго ль зверство будет продолжаться?

Когда-нибудь – и совесть надо знать.

Признаюсь до последнего мгновенья,

Даю совет свой, не без ужаса и стона,

Любите Русь – до слез, до поклонения,

А ненависть приберегите для патрона.

30

29***

О, великий Микеланджело, ты так далекий

И близкий нам по совести в умах смятенно.

В чернилах и пере таится смысл высокий, –

Сказал – и низкий, и средний одновременно.

И кроются образы возвышенные и грубые,

В зависимости, что может извлечь гений.

Мы помним всегда об этом, мы – лесорубы

Мы – пастухи революций, и сражений.

Уже не одну глыбу искромсали мрамора,

Благо Россия из неуемной человечьей породы.

А после изваяния зубилом – опять камера,

В которой рождаются невиданные уроды.

Невозможно все рассказать прожитые байки,

От скотского рабства до лагерных бараков.

Свалили мы большевизм – оголтелой шайки,

А что получили? Узнаем потом у баранов.

Обтесана болванка, свершена интервенция,

Верхи оккупировали верха для своего счастья.

Ох, уж эта – вшивая русская интеллигенция,

Она – госпожа народа, и рабыня – для власти.

Разрушили снова, свой дом, все до основания,

От мраморной глыбы – куча песка и щебеня.

А что извлечет наш гений? Какие изваяния?

Одна надежда, одна вера и та –ущербна.

31

30***

Я в панике, с горы – не остановить телегу,

А колеса наши без тормозов, и без нервов.

Революция проехала по гордому человеку,

И теперь кромсает воров и революционеров.

И все-таки они – люди, и мне их жалко.

Конечно, по сути, они – отпетые мародеры.

Таких, расстреливают на фронте палкой,

А тут они сами себя мордуют через заборы.

И надо же, вся большевистская верхушка,

Из прежних кресел пересела в новые кресла.

Ну, конечно, часть повымирала на подушках,

Но не угодила в стену, кремлевского кесаря.

Революция, как известно – заряженная мина.

Она, как гулящая женщина, на тротуаре,

Могла бы изобрести французскую гильотину,

Но ограничилась ваучерами воров на пожаре.

Делили рабство, нам – медведей плюшевых,

А собственность – вещь для властно богатых.

И надо же, с улыбкой, вся шушара-мушара,

Себя величает мило, мы – дерьмократы.

Я радуюсь, что история – вещь преходящая,

Она не казнит людскую надежду и веру.

И что – эта революция, была щадящая,

Минула участь нас – Берия и Робеспьера.

32

31***

О, женщины русские, какие ваши души тонкие,

И как чувствительны к утратам каждой буквы.

Я видел, как почтальонши подавали похоронки, Как слезы текли ручьями, и капали, как клюквы.

Я не знаю, что творилось в сердцах ваших и душах, Вы падали в обморок, с белыми лицами, как снега.

Кричали, как потерянные, на необитаемых сушах.

И, воплем безмерным, расстреливали врага.

Весь народ неоценимую цену на войне платит.

Но все утраты в разум не укладывается с болью.

На фронте – гибнут, а в тылу отчаянно – плачут.

Кто послал судьбу смертную и плачущую долю?

Вы выжили, выстрадали на войне Победу.

Вы бросили в пекло войны свою золотую кровь.

Мы сколько мужей потеряли к майскому лету.

А сколько мам – потеряли своих сынов?

Теперь уже слезы высохли на морщинистых лицах, И могилы заросли травами вокруг обелисков.

Но я не забыл слез матушки на вязальных спицах, И помню всех павших – родных и близких.

И, кажется, мне, мы – все, навоевались по горло, Досыта наелись огненных щей и пороховой каши.

Авремя залечивает раны – непокорным и гордым, А женщины снова плачут, смеются и пляшут.

33

32***

Как описать мне твою красоту словами,

Если только эмоции воспринимают чудо.

Я восхищаюсь небом, землей и слонами,

Но на язык не переводятся мои чувства.

Твоя красота с лицом призывной богини

Меня возбуждает до безумного упоения.

Мое сердце забивается до красноты и сини,

До замирания и исчезновения мгновения.

Что можно сотворить с разумным человеком?

Отнять вдохнут в мой разум и в душу трепет.

Вся воля моя парализована меченым стеком.

И я слышу голос заики – мой жалкий лепет.

Рядом, но мимо, проходят прекрасные дамы,

Изысканнее мастеру не создать скульптуру.

Но они меня не тревожат, они – мамы.

И они не возбуждают спесью мою натуру.

Докопались мы до крошки гена, хромосомы,

Как крепость вся – из кирпичей известна,

Но не построили пока любви аэродромы,

Взлетевшей мысли – под ногами, еще бездна.

Пока что темнота, еще и мне не ведомо,

Как строятся тела растений и животных?

Пока не объяснить любовь людей победами

Над призраком тяги – чувств свободных.

34

33***

Мы заглянем когда-нибудь в глубину прошлого,

Но сможем ли прочесть глубину будущей книги?

Будто все на свете сокрыто надежно и прочно,

И обозначат ли ниши открытия далекие миги.

Не сразу все накапливаются шаговые знания,

Наш мозг, как автомат, выбрасывает копейки.

Но и то надо наработать кирпичные здания,

И за аккумулировать революции в батарейки.

Мы будем уверенно в двигатель вместо бензина

Вставлять обычную с прилавка простую кассету.

И там, не с атомом бедным, рельсовая дрезина, Использована будет сила – небесного света.

Только надо объединиться людскому роду,

Развитие в борьбе заменить развитием тела,

Познавать дерзанием мысли дорогую природу,

И самих себя, и кто мы есть на самом деле?

А пока люди не могут жить без господина,

А господин эгоист, свиньей становится часто.

И опять борьба – принудительная причина,

И вся свобода ограничивается законом властно.

Но жить невозможно без ответа на вопросы,

Что нм готовят в развитии грядущие годы?

Любовь или ненависть, – какие прогнозы?

Кто встанет у руля власти великой свободы?

35

34***

Сколько надо иметь в голове мудрого разума

Силой мысли построить движение в тактах?

Воссоздать мироздание невидимое глазом

На мизерных научных знаниях и фактах?

Мы ищем край, приписывая смысл верблюду,

Но признаем с испугом домыслы печально,

Ничто не вечно в космосе и на земле повсюду,

Не существует все – исходно и первоначально.

Все отойдет, что неизменно – все погибнет.

Тогда зачем мне знать, что и как возникло?

Жизнь будет развиваться, как в чреве сигма,

Все так же независимо и по законам дико.

Я редкая ступень во мраке превращения,

Из небытия в небытие, порожнее – в пустое.

Но главно то, что я живу без сокращения,

Пока что я – в неизменяемом живом устое.

Когда увижу я воочию развития процессы,

Где спец деление и специализация клетки?

Но и тогда не буду знать конец прогресса,

Возникнут новые теории, гипотезы, заметки.

Мне не постигнуть, где конец и где начало.

Но мой пытливый ум не остановят боги.

Я буду биться на волнах, как судно у причала, Искать причину, искорежив борт и ноги.

36

35***

Люблю порассуждать о жизни, о земле, о небе.

Не важно, что далек от истины и сущего.

Но ценно -– мысль моя летит стрелой к победе

И тем я самым, нарабатываю знания грядущего.

Готов я утверждать, свободы нет без произвола.

В сообществе есть все – нормальное и вычурное.

Как без богатого безбожника – не существует вора.

Поскольку есть на свете белое, то есть и черное.

А есть противоречие, то есть и несуразность.

И есть борьба за равенство, за честь и за свободу, И за отъем имущества, за власть и праздность, За переделы собственности, и за хлеб, и воду.

Казнил Иисуса – Лонго – и его в легенде имя,

Его копье, и до сих пор оно, копье, пророка.

А Робеспьер казнил – и короля и иже с ними,

А Кант, тот философией, казнил живого Бога.

А Ленин, что, казнил царя и всех церковников, Пытался уничтожить христианство в споре.

И Сталин не отстал, казнил своих икотников,

И Гитлера облек на самоуничтожение в горе.

И все разбойники – твердили гордо миру,

Да и сейчас вещают, сотворя разбой и смуту,

Что казнь во благо жизни – счастья стимул,

Во имя света – рубят головы и бьют посуду.

37

36-***

Запреты вредны, они подрывают авторитеты

Ученых, творцов, деятелей и основы власти.

Гибнут теории, не развиваются приоритеты,

Затухают исследования и энтузиазмы страсти.

Народ великодушный на все он смотрит косо,

Он лишается средств, его душат налоги.

Процветает узурпация, взятки и угроза

Жизнь накаляется, нарастают тревоги.

А на пути к миру – делается много ошибок,

Встречаются препятствия, лиходеи и звери.

И не мало на лбу набивается синих шишек,

Пока научимся ходить из-под стола в двери.

А власть захватывают не всегда пророки,

Гигантские мудрецы, и мудрые черпалы.

И надо иметь в виду, что в партиях не боги,

А каждая партия шайка, вожди их вандалы.

А мироздание нам часто подставляет мину

С тремя неизвестными и с тремя нулями,

В глубине материя распыляется в паутину,

Самовластно, с вольными силами и полями.

А мы – люди, со слабой утробой в скорлупке,

До слез с чувствительной шкурой на лицах.

А я – человек – потенциальный преступник.

И меня надо держать в ежовых рукавицах.

38

37***

Некоторые отпетые головы думают в парнике,

Стихи писать, что хлебы печь, не велики труды.

А по мне – так это каторжная работа в руднике.

За смену я горы перелопачиваю словесной руды.

И главное в стихе – высказать умное изречение, Да так, что мыслям просторно, а словам тесно.

Сказать то, что имеет общественное значение,

Далеким намеком или лобовой атакой уместно.

А я многое не умею делать и срабатывать тонко.

Но думаю, не картину нужно рисовать кредом,

А высказывать свое мнение и чувства звонко,

Свое отношение к делу – поэтическим бредом.

Власть Советов выродилась в пуфики и одичала.

Смешалась кровь верхотуры, народились уроды.

Жизнь возвратилась в пещеру, в первоначала.

На свет появились люди – звериной породы.

Алчущие, жадные, зловещие, ненасытные утробы.

Захлестывают жизнь ритуалы, празднества и неги.

Все это так, но любая власть изживается до гроба, Изнашивается, как в Риме, колесо у старой телеги.

На верху появились недоросли, неучи и дебилы, И поплыло дерьмо по Руси, как весной в половодье.

А вымирающую истину – басурмане добили, Марксистское отрепье и большевистское отродье.

39

38***

Каждый раз заново происходит зарождение,

И жизнь начинается в колыбели с пещеры.

А мы и не замечаем, не помним это движение.

Оно опутано разными мифами Веры.

Потом нам дается навек в назидание,

Первым и вторым разрушенным началом,

Жизнь – есть борьба за существование,

Мол, ничто теперь не дается вам даром.

Но мы живем результатами прошлого мира,

Не зная, что сегодняшнее будет будущим.

В новом варианте наше прошлое – сила,

Вечное развитие, мы – в океане бушующем.

Борьбу умов, еще на бренном поле битвы,

Где слышен хруст костей и скрежет танков,

Я променяю на игру моей молитвы,

На нежность вальсов и строптивых тангов.

Любимая, пусть жизнь твоя длится вечно,

Пусть катится она на духовной дрезине.

Ты не бросай меня, друг мой сердечный,

Я пропаду один ни за что на моей чужбине.

Пусть будет все между нами прозрачно,

Как солнечное стекло в доме с садом.

И если надо, я пойму приговор однозначно,

Ты меня застрели, своим нежным взглядом

40

39***

Я слыхивал как-то, мифическую легенду,

Как Бог сотворил на земле Адама и Еву,

И как он обдуманно раскручивал ленту,

И здраво пестовал жизни животворную деву.

Он не спешил, не хотел, тяп-ляп, делать худо, Коль спешишь, людей смешишь, так сказано.

А по дням при свете солнца, творил чудо,

А ночью спал, Бог сам набирался разума.

Но Бог-то – шутник, не всех награждал ровно, Одним – вешал уши, а другим – крылья,

А третьим – вымя, соски – всем поголовно,

Четвертым лепил носы, а пятым – рылья.

А мозги отвешивал, одним – золотниками,

Для ума, для порядочности – все честно,

Другим – кидал, как грязь, просто горстями,

Все равно дураки, подкидыши – известно.

Он по опыту – вершил вершины и коренья,

Для влюбленных расцвечивал лучистые зори.

Знал, дурака научи молиться, стоя на коленях, Он лоб разобьет вдребезги и не поймет соли.

И я принимаю все десять заповедей Бога,

И чту, как святыню, старую и новую веру,

И пишу одиннадцатый постулат своего Рока:

Надо иметь немного ума, но знать всегда меру.

41

40***

Не говори: блаженной нет любви на свете,

Не сотрясай напрасно звучный воздух.

Все про любовь с пеленок знают дети.

Зачем же спрашивать, про звезды взрослых?

Любовь, наверно – это обезьяна,

А может быть, дурная это – баба.

Она нечаянно грядет, как будто спьяна,

А то, придет нарочито и нахрапа.

И плачь тогда – горючими слезами.

Не каждая поймет намек заветный.

И пожирай ее тогда умильными глазами.

И объясняйся, сумасброд приветный.

Со мной случилось, расскажу подробно.

Я поднял голову – она с подругой.

В поджилках задрожали ноги дробно,

И я вдруг обалдел с улыбкой глупой.

Я втрескался в нее навеки по макушку.

С тез пор страдаю алчною болезнью.

Люблю и все, как маленький, игрушку,

Люблю и все, как поэтическую песню.

А вот, за что люблю? Не знаю зыбко.

Не объяснит – иносказательная притча.

Причем ее глаза, фигура и улыбка?

Я сам при ней, как культовая причта.

42

41***

Я не могу произносить слова чужие,

А песня-то всегда одна и та же,

Я вас люблю – слова мои святые,

Вам говорит, любимая, наверно каждый.

Не высказать, какое наваждение,

Вы навели соблазном осиянным.

К чему мое страданье, утверждение,

Влюбиться в солнце можно пьяным.

Моя душа из трепетной надежды,

Колотится в хмельной пустой бутылке.

Ну, подарите мне свою веселую одежду,

На тайной каторге и в вечной ссылке.

Ну, взгляд один, с кинжальным блеском,

И я пред вами, и с букетом мака.

Я буду, верен вам, и повторяю с плеском,

Как ваша черная, у ваших ног собака.

Но я, не потерплю в любви обмана,

Мне милость ваша не нужна в подачке.

Не наводите мне на сон любви тумана,

Но что я говорю, я рад тюремной тачке.


Кем рождены – все человеческие страсти?

Мы, – из какого мира и соблазна?

Так – вы, скажите, что такое счастье?

В крови у нас одна у всех живая плазма.

43

42***

Я молод был и был наверно грешен,

Меня любое соблазняло в море пузо.

Но это ничего не значило, я был утешен,

И страстью был я перегружен в музе.

И вас я не люблю, орлица с гневом,

Я вам, как прихотень, всего лишь нужен.

Все то, что было песенным напевом,

Все чайкою над Черным морем кружит.

Напрасно волны бьются в трепете ажурном,

И лижут с блеском крашенные стали.

Когда натешится волна на море бурном,

Тогда она целует берега любви устало.

А зелень тины, выброшена, синим морем,

Как ваши волосы, разбросана на пляже,

Но ракушки, с поблекшим вашим горем,

Раскосых ваших глаз – печальнее и краше.

Оставьте же меня на миг, раба – святыни,

Мне на покое легче жить в чертоге.

Я не хочу страдать, тонуть в глазной пучине,

И гибнуть немощно и заживо в тревоге.

Я не люблю вас: ни лицо, ни ваше тело,

И ни лукавость вашу, с говором потешным.

Пусть носит вас по морю парус белый,

С другим святым рабом – еще безгрешным.

44

43***

Я мало воевал, но видел страха много,

Когда рвались за валом вал, снарядов полки,

Свистели пули, музыкальною тревогой,

Шуршали и храпели злобные осколки.

И мне казалось: все летят в меня прицельно,

Как сговорились, замуж выдать деву.

И шея уходила в плечи – запредельно,

И кланялся я каждому, кричащему напеву.

Я признаюсь теперь, душа моя дрожала,

Немыслимые мозги и бесчувственное тело,

Все неосознанное было, словно на пожаре,

Отдельно жизнь, отдельно страх и смелость.

Не передать все ощущения мои дословно,

Порывы грозных бурь смешалось с ураганом.

И только взводный был предельно ровным,

Он шел, и так – махал рукой, с наганом.

И я бежал, не помня все, что было в прошлом.

Кричал остервенело, матерясь нелепо.

И первым лейтенант упал, вот так, наотмашь.

И вздрогнула земля, и закачалось небо.

Победа! Что ни говори, не сказка, а былина!

Мы столько лет смотрели на врага в прицелы.

Солдаты – мы, дошли с боями до Берлина,

Но привели в Берлин нас – наши офицеры.

45

44***

Я слыхивал от умных людей мнение,7

Что ум наш – это стража любовного дела.

Любовь – это плотское тела влечение,

Навязчивая взаимная прихоть тела.

И спорить нечего прокурорам и судьям,

Безумная любовь и – неразумная вера,

Лишает разума. Во всем нужна людям

Не крайняя дикость, а человечья мера.

О, ужас, в душе наваждение, трудно поверить,

Что я – существо, как все, из животного стада.

И только разум мой, и моя вечная мера,

И отличает меня от меньшего брата.

Но я не согласен с утверждением вора,

Что все живое сотворено из единой клетки.

Моя, и каждого зверя любовь, без спора,

Живет во Вселенной только в своей сетке.

И череп мой не из хвоста медленно вырос,

А хвост с позвонками почковался из Черепа.

Первым-то был мой мозг, а не мой навоз,

Смотри – в корень, как растет дерево.

Но, ясно, любое утверждение в науке спорно,

Доказательства замешаны на воде пресной.

Истина только одна, соглашаюсь покорно,

Я – есть, а откуда я, пока никому неизвестно.

46

45***

К сердцу женщины, наверно, много дорожек

Можно найти нежными, изысканными струями,

Осыпав ее самолюбие, с головы до ножек,

Золотом, бриллиантами, ласками и поцелуями.

Известно, деньги дают все утешения и блага:

Любовь, власть, жизнь и снова деньги,

Но только тем, кто их имеет, который бодяга,

А нам, смертным, не доступны со сливок пенки.

А можно ли у врага вымолить белую милость,

Ползая или встав перед ним на коленки?

Дело с ним без чести нельзя закончить миром,

Даже, если заплатить за жизнь большие деньги.

Но так уж устроена жизнь сверху и снизу.

Жизнь наша – плутовка, игрушка и безделушка.

Одному – доступна дворцовая царица без визы,

А другому – со взгляда – вольная пастушка.

Однако еще не известно – кто выиграл счастье: Малину садовую или дикую грушу?

Иногда можно купить картинку власти,

Но нельзя купить за деньги сердце и душу.

И опять, спорное утверждение, этого – чудака.

В преферансе – берут же игроки прикуп.

А в жизни бывает смешное, у своего и у чужака, За жизнь и за женщину – можно дать выкуп.

47

6***

Ломай и круши – все, вплоть до измены

Себе и другим, разрушая любви страсти.

Но помни, лучшую жизнь сулят перемены

Лишь тем, у кого нет реальной власти.

Ежист и колюч жизни – кустарник верес,

7Пригож он, как украшение на грядке.

Нагой фанатизм и преступная ересь

Приводят жилище к разрухе и упадку.

Живи ты спокойно, зачем тебе смута?

К чему потрясать устои? В том нет смысла!

Важнее нет для пустыни простого верблюда

И старого бурдюка еще – для кумыса.

Известно, планета для нас – не гостиная,

А дней трудовых будни без претендента.

И каждый сам себе выбирает господина:

Профессию, жену, мужа и президента.

Сейчас многие кричат о какой-то свободе,

Наверно, подразумевая, разгул беспредела,

Давай хлеба и зрелищ, и ружье на взводе

И никакой обязанности в рабочем деле.

А кто тебя должен кормить на голой лещине?

Любой дурак умеет орать в толпе – браво!

Живешь не в тайге и джунглях – в общине.

Свобода – так это обязанность, а потом право.

48

47***

Я не знаю с чего начать писать пьесу?

Хвалить изящную красоту – глупость.

Мужчины оглядываются – служат мессу,

А иные следом за ней идут группой.

Мне лично стыдно показаться повесой,

Но как удержать сердце от восхищения?

Оно зашлось, трепещет отчаянно бесом,

И разум сдается в пленение от порабощения.

Какую она несет на лице нам личину?

Картину прекрасную с рамочным малахитом.

Я видел: – пулями глаз сражает она мужчину,

И цепко притягивает, как полюс, магнитом.

И я потрясен – в березовой вуали – дивой,

Свалившейся с высокой заоблачной башни,

Я понял, никому не запрещено быть красивой,

Но быть бессовестно обаятельной – страшно.

Когда же догнал я ее, то воскликнул – мама!

Чуть было не объяснился, судьба – не икона.

Я снова был потрясен и напуган немало,

Была это жена моя – ее собственная персона.

И тут, как и дома, творцом она проявилась,

Сыграла отменную роль, как гений начала.

Спасибо, сказал я, как ловко ты притворилась

Морской незнакомкой – ты меня не узнала.

49

48***

Кто выступает с балконов на крутых парадах,

Тот и есть власть, он – является Боссом.

Кто сражается на огневых баррикадах,

Тот остается, после свары, с синим носом.

Власть делят господа в красных кабинетах.

Кресла, полки и ниши, как жизнь, бесценны.

Всем, кто был на улице, в жалких комбедах,

Нет места в президиуме на властной сцене.

Спорьте со мной до опупения, тупицы и уроды,

Но мое кредо подтверждено жизненным стеком.

Право человека – это моя личная свобода,

А свобода – это обязанность быть человеком.

Как решить толково кризисную проблему?

Вече на площади, на майдане – глупо в драке.

Можно всегда обыграть разумно любую тему,

Лучше всего миром, за столом на бумаге.

Если тебе не хватило, а всем не хватит стульев, Теплых мест число ограниченно властно,

То напрасно качать права – получишь пулю,

После драки махать кулаками очень опасно.

Улица волнуется флагами, знаменами к пожару,

Это пострашнее урагана, в океане круговерти.

Люди, не давайте втягиваться в уличную свару, Вам, достанется не Гусь, а перья голой смерти.

50

49***

Скажу, так наша устроена жизнь красивая,

Что человеку – всегда что-то надо.

Сначала – хлеб, потом – птица синяя,

А там нужна для губ, поцелуев награда.

Побудь, любимая, одну ночь мне верная,

Пусть она длится всю жизнь, вредная.

Ты знаешь, что ночь наша это – первая,

И эта ночь наша, как песня, последняя.

Я понимаю, ты врешь мне всегда слащаво,

Плетешь три короба искренне всуе.

Но женскую ложь на устах, я тебе прощаю,

Ведь без обмана любимых не существует.

Я знаю на вкус, как сладко горчит калина.

И поклоняться тебе – есть у меня причины.

Мужчина – это земля, – это красная глина.

А женщина – это жизнь, самого мужчины.

Пусть лгут уста твои жарко, правдиво,

Как шепот листвы, как позыв кукушки.

Ты сказки свои рассказывай мне красиво,

Но только глаза ты не прячь в подушки.

У женщины есть все – четыре моих Бога

Святые: Ложь, Глаза, Губы и Местечко.

И ты мне такая нужна, боевая Тревога,

Для сердца, для разума и золотого колечка.

51

50***

Уж если женщина не лжет мне вдруг изящно,

То я не чувствую любви ее терпко – отраву.

О, будь обольстительной, – лги мне прекрасно, Тебе вранье – принадлежит по нежному праву.

Ты белыми нитками мне ткешь свою паутину,

А швы для тебя я тачаю черною дратвой.

Я верю тебе, я – притворяюсь, я – мужчина.

А ты мне не веришь и требуешь Вечную клятву.

О, да будь я последний рыцарь на свете,

Я искренне верю даме – любовной песне.

Ты так хороша, краса, на стенном портрете,

Но лучше нагая на кухне, измазанная в тесте.

Ну, кто сотворил для греха твое искушенье?

По форме изящной мадонны – волшебное тельце.

Мне вечность дороже – в одно мгновенье?

Ношу я тебя на руках, в голове и в сердце.

А Клятва, причем тут мелочь – салатной редиски?

Я нежность твою и гордость свою не разрушу.

Я отдал тебе для любви все – без расписки,

Что есть у меня дорогого: и деньги, и душу.

Не плачь, я прошу, ты мое – золотое созданье, Я, может, тебя прижимаю к груди не умело.

Но верю я в счастье, как верю в свиданье,

Печальные слезы твои – жгут мое верное тело.

52

51***

Умру от горя и печали я – теперь недаром,

От извращения любви на свете белом.

И примитив и простота – обмен товаром,

Тебе – даю я – деньги, ты – свое мне – тело.


Трах-бах, как в кассе магазина у прилавка,

Одежду, не прикинув, на плечо и талию,

Беру я на прокат, на час, любую Клавку,

И еду с ней на авто иль иду в Кустарию.

Нам целоваться ни к чему, слюнявить губы.

Для каши только бы была помыта ложка.

Да были бы у Катьки не вставные зубы,

Да была бы ослепительная, не кривая ножка.

Час отработал на привале, и мое почтение.

А было время соблазнительных уловок,

Игра умов, интриг и обаянья, книжек чтение,

Обворожение и морочанье головок.

И я не зря пищу опять любовные буклеты,

Что женщины – все от природы, словно песни.

Своей Любимой я дарю цветов букеты,

Сережки нежные да золотые перстни.

И думаю, не все потеряно, пройдет и это.

Не все наверно скверно, только – плохо.

В душе мужчин – не все перевелись поэты,

Придет опять весна – моей любви эпоха.

53

52***

Что жизнь – борьба, наверно знает каждый.

Но всякий раз бесправье было у судьбы,

Что мы, за день грядущий, не однажды

Страну свою вздымали на дыбы.


Не надо врать, и слез немых не надо,

Что было плохо, будто – рай сегодня.

Был черный ворон, как любви награда,

А нынче – пуля, как подарок, модный.

Нас притесняла власть порою больно,

Врагов держала в тюрьмах на бобах.

Но жили мы – счастливо и привольно,

И беззаботно – на своих хлебах.

Никто не свете не живет без страха,

И обижаться не на что, – на свой народ.

Кому-то – орден, а кому-то – плаха,

А остальным живым, – что Бог пошлет.

Ну, а теперь, во тьме ночи кромешной,

На костылях народ на свет бредет,

С Крестом – в руке, а душе – с Надеждой,

В котомке с Верой – обрести Восход.

Как будет жить народ мой древний,

Как знать, ветрами шапка снесена?

Но, если дым валит из труб в деревне,

То это значит, что Россия – спасена.

54

53***

Сталин управлял страной, напомнить нелишне,

30 лет, а Брежнев – 18, как на морских якорях.

Вы что думаете, они удерживали власть яишней?

Наивность, огнем и мечом, и каторгой в лагерях.

А что, если безвластие, то это – райские кущи?

Свобода – что? Любовь в постельных сполохах?

Людей гибнет при ней не меньше, а больше в пущах, На улицах и площадях, в подъездах и катастрофах.

Еще не известно нам, где больше преступность: При царе, президенте или при авторитете?

При свободе – для всего и всех полная доступность.

В законе – беззаконие за жизнь нашу не в ответе.

История человека – вся в крови, плаче и крике.

На каждой странице инквизиция – тлен и пепел.

Но мы – не видим, не слышим в слепом миге,

Потому что нас много, не убываем в вертепе.

Все то, что для врага полезно, то для нас – вредно.

Страна – пирамида, вся – из пастухов и стада.

И в головы ниши, как в горшки, вливают бредни, Византийские сказки и римские порции яда.

Восход, и закат и жизнь, все – одного горизонта.

Но раб и рабовладелец – два права, два голоса.

У каждого из нас по сердцу проходят два фронта: Любовь и Ненависть, как два земных полюса.

55

54***

Украина – украла, слово женского рода,

А сама-то она полохало и зазнайка.

Так называют пьяных баб, вроде-володи,

У которых открутилась в голове гайка.

Я жил в Киеве однажды в дупле баобаба,

В политехническом, напротив Кинощатика.

И как-то не верится, чтобы пьяная баба

За две недели зааналила спуск Крещатика.

Я знал ребят по войне, дела прошлые,

Азиаты– стойкие, не трусливы, как овцы,

Евреи – сметливые, а татары – ушлые,

Хохлы же – вольные певцы – запорожцы.

И знал, что на Украине – есть две Украины,

Одна – Хмельницкая, а другая – литвинов.

И Гетману не оседлать сразу две половины,

С одной Булавой, при том, одной пуповиной.

Я вижу, как Крещатик корчится и сутулится,

И как, при закрытых дверях два заседанья.

При желтизне и синеве на Знаменных улицах,

Торгуют Властью народа – пираты Майданья.

Без нового крещенья у Владимирской горки,

Без спуска к Днепру, без изгоев канальства,

Не может возникнуть – при любой порке,

Вновь Киевская Русь – как? – новое царство.

56

55***

Я сознаю, что мир заполнен наш иконами,

С вечерями прекрасного блаженства.

Что общество с природою живут законами

Творения, Развития и Совершенства.

И я кричу «Ура!», катясь с ледовых горок.

Для созиданья я пришел – на две минуты.

Не для войны рожден, не для разборок.

А тут вражда – междоусобицы и смуты.

И мне, вот так, поднадоели все перевороты.

И мне осточертели – революций бури.

Мы словно в окружении, воюющие роты,

Отстреливаясь, гибнем в Вечном карауле.

Я понимаю сложности существования,

Покой лишь в Вечном городе с крестами,

А жизнь сама – полна борьбы и сострадания,

Движенья к жизни, с наведенными мостами.

Где нет развития, то кладбище ума и чувства.

Где совершенства нет – застой и плесень.

Живет лишь тот, кто создает искусства.

Творец лишь тот, кто распевает много песен.

Так пойте же на всю Вселенную, певцы.

Играйте, музыканты, вечные хоралы.

Создатель тот, что создает любви дворцы,

Стратег лишь тот, что созидает храмы.

57

56***

Победа – есть на стороне святой медали:

Патриотизм, геройство, подвиги и слава.

А на другой – печаль, кресты из стали,

Могилы братские из долга и из права.

Но так ли все, так искренне и справедливо,

Что нет вопросов к нашей совести и чести.

Без дум – вся наша жизнь сплошное диво,

Но только, без моей убогой – вечной песни.

Я никому не должен, никому я не обязан,

Но, если б не было вражды Идей и Бога.

Я не был бы, как римский раб, цепями связан,

Как гладиатор, на арене немощного Рока.

На поле страшной сечи, и на поле гордой битвы, Что! мертвые – молчат?, а что! живые – плачут?

А вы-то, где?, а вы-то, что?, поющие молитвы?

Вы, свечи ставите?, квартиры строите и дачи?

Скажите вы? вы –твари, вечного блаженства?

Они, погибшие, достойны жизни, как рабы?

Они, как вы, в любви достойны совершенства.

И поклонения, как и вы, живущие столпы.


Пусть люди все – живут, подвластны будут блуду.

Детей качают в зыбках и смеются у порога.

А я – арап Петра, молить иных богов не буду.

Я сам из рабства – раб, но я – владелец Бога.

58

57***

Мне захотелось написать что-то веселое,

Что я от счастья прослезился нечаянно.

Но не смог пропеть ненаглядное соло,

В бедламе увидел древо жизни печальное.

Кому-то памятники, мавзолеи и скульптуры

Мешают, как портреты, произведения века.

А они – обогащают духовность культуры,

И возвеличивают разум нашего человека.

Кто-то требует закопать Красную площадь,

И собор Блаженного, и Кремлевские скверы.

А на ней били по пяткам, без прощенья,

Рубили головы: Москва – слезам не верит.

Снесем и Москву, пугая большими пугачами,

Будто Стенька Разин – пример подражания.

Знамо – чужие боятся Емельки Пугачева,

Но стреляет не История – люди от обнищания.

И если мы тащим груз прошлого на плечах,

А это неизбежно – ветер в мозгах и в нервах,

То это не значит, что мы – жаждуем картечи.

Мы после весны ждем – котиков на вербах.

Но если случайно болит грудь или ноги,

Не надо крушить дедов гробовые доски,

Сначала – полезно посидеть на своем пороге,

А потом – полечить в голове шальные мозги.

59

58***

Зачем тебе? Моя любовь тебе – обуза.

Из жалости продай меня – своей рабыне.

В базарный день, священного союза,

Она заплатит горечью в рябине.

Я надоел тебе давно, как редька.

И мы, хотя, живем в одной квартире,

А вот встречаемся довольно редко,

На кухне, за едой, три раза в мире.

Я на войне любовь истратил – жалко,

За исключением сна, живу на Калке.

Не языки! – Мечи, сверкают в перепалке.

Или звенят они, обидами в молчанке.

А что? скажи! земля, скажи, какая в споре?

И утверждать на власть какое кресло?

Озера – зла, уже полны от горькой боли.

А сколько будем плавать жизнь – известно.

Помиримся на миг, осушим нежно слезы,

И слово за слово, и вновь в бою разборки.

Не нравятся тебе, с намеком крови розы,

Не к месту, хриплые баяна переборки.

Нам трудно жить совместно на болоте.

И невозможно жить нам, друга без друга,

Но жить-то надо, вместе – на свободе,

И совмещаться надо, пара – два супруга.

60

59***

Все в мире тщетно, бьет в лицо мортирой,

И что-то тихо исчезает, что-то шумно.

И только мозг, какой-то дьявольскою силой,

Осмыслить хочет все, да и понять разумно.

Мне задает вопрос: зачем? И ищет цели?

Я отвечаю: – не уместна жизнь для торга.

Не в жизни смысл, как таковой, как панацеи,

А в повторении весной – ее восторга.

Когда проплачут слезы, небо стемнится,

Потом земля прокрутится на вечной спице,

Тогда исчезнет дым и тлен заземлится –

Зачем тебе останки в золотой гробнице?

Я жду обвала и готов взвалить на плечи

Судьбу презренья – и сестры и брата.

Но в миг, когда произойдут случайно встречи,

Нам не найти, я знаю, во Вселенной Арарата.

И потому я не стою один в надменной позе,

Свистит и воет за спиной, то ураган, то ветер.

Я весь зациклен на добыче хлеба, голой прозе, И поэтической любви – к жене и детям.

И пусть вращаются валы и крутятся колеса,

Нам надо жить с заряженною пушкой.

Скачи мой конь – пока есть в торбе просо,

Лети, пока летится, и целуется с подружкой.

61

60***

Теперь, когда мои навек умолкли чувства,

И не терзает разум мой любви тревога,

Ну, почему-то на душе печально, грустно,

И только мысль бытует здраво у порога.

А было, я – робел и лепетал тебе несвязно,

Я был пленен и очарован вихрем нежным.

Да и теперь еще, мне снится не напрасно,

Прекрасный образ встречи неизбежной.

По белым глобусам шары катались зыбко,

Как орудийные зрачки, снарядов дырки.

Мне от огня хотелось защитить улыбку,

Поднять ладонь и спрятаться в пробирке.

Но женщина поэзии – безжалостная в доску.

Она в меня палила, что меня качало и мотало.

Мне ядра попадали по глазам моим и в мозги,

И поражали душу так, что сердце трепетало.

Она, очей огнями, демонического блеска,

Разрушила на миг моей борьбы заставы.

И, ослепив мой разум, и бойцов у перелеска,

Мою сразила крепость, для своей забавы.

Поток любви иссяк, осталась слева траверза,

И желтою листвой теперь душа моя покрыта.

А чувство, словно вулканическая каверза,

Интригою осталось у разбитого корыта.

62

61***

Я жалуюсь на судьбу свою бедную, коряво,

Но я похваляюсь своими руками и ногами,

Но кое-что, а я, по-солдатски все-таки браво, Но все ж достиг, на ниве пишущей, мозгами.

И что, все это, бесплатно стоит мне в печати?

Когда в продаже нет моих ценных книжек?

Одна собака только всего и знает мои печали,

И жаль, не понимает, кем я загробно унижен?

При жизни никогда не буду я – знаменитым.

Стихов своих я на прилавке базара не увижу.

И все потому, что я родился заживо убитым,

И без родства с боярином, к тому же рыжим.

Что взять на вес? Я лишь чертополоха семя,

Без родины писательской, родился в залестье.

Да и родился я не в то совсем, наверно, время.

Еще не в том, возможно, да и в нужном месте.

Развал страны мечом ударил мне по порогу.

И дом мой рухнул обломками в грязной смуте.

Я потерял страну свою родную и реку Мологу.

И не нашел душе родню в чужом приюте.

Я сознаю, растратил все копеечно без толка?

К чему теперь печалью слезной перегружен.

От старой веры не осталось на душе осколка,

А новой вере, как отрепье, я с умом не нужен.

63

62***

Течет мой взгляд роковой, на тихой реке одиноко, А лебеди в дыме тревожном летят бесконечно.

Ну, что там еще, не известно земному пророку?

Ничто на земле, живое и мертвое даже, не вечно.

Разумно помысля, в душевной кастрюле почистил, И спрятался дерзко я в римлянской тряпочной тоге.

Но сколько в ней мнений, столько лжи и истин, Неужто же я – человек, потерян на шалой дороге?

Засели в издательстве, в кресла, оголтелые жмыхи.

По заправски скоморохи в тупых погремушках.

И мнят и корчат из себя боженят светлого лиха, Будто касса государева, их собственная кормушка.

Цари пищие, музейные, в генеральских рангах,

Шуты гороховые опостылели самой литературе.

И внешним видом в старых, державных рамках,

Всю книжную новь отторгают у читателя в натуре.

Но ход истории – ничто уже, изменить не может, Две фазы сдвинуты у читателя на теле картинку.

А наши мозги ленивые – наша лень их корёжит,

Зачем их сушить белибердой, как на поле былинку?

Я много читаю и думаю, потому что я умно читаю.

Тогда я наверно печатаю матрицу алого мозга.

Мне это нравится, я – чтец, себя разумным считаю, Я быть не хочу при жизни – призраком морга.

64

63***

Когда картинки смотрим на дурном экране,

Тогда умом мы все тупеем понемногу.

Сознанье дремлет, ум плывет в тумане,

И сердце, замирая, не зовет уже в дорогу.

Легко и глупо одурманены, как попки,

Себя не помним здраво, думалка закрыта.

За наши деньги – мы набиты пробкой,

И тюрею питаемся из властного корыта.

Когда читаем книгу или пишем строчку,

Тогда мы мыслим, чувствуем в уме свободу.

Но вот нас поучают, объясняют заморочку,

И тут мы все – глупеем сразу на йоту.

А крест наш, как он изначала, на исходе,

Лишь виселица, как орудие позорной казни,

А не святыня, как страданье на восходе,

И во спасенье пугало для страха и боязни.

Преступным оком вымощена в рай дорога,

Использовать на мостовой людей, как камень.

А много ли в людской пыли и тлене прока?

Угасшее не может быть священным пламя.

Во благо разрушаем, строй своей Державы.

Во благо убиваем, голодом морим в загоне.

В иллюзиях купаемся для покорения славы,

Но ждет палач с секирою на гробном троне.

65

64***

Истина все время просыплется сквозь пальцы,

И теряется в мозговых извилинах на марше,

Меняются образы, цвета и истирают их вальцы.

И софистика, лжи и правды, мешается в фарше.

Собак и коров чтут, как благородную породу.

А людскую кровь разделяют по закону трубы.

Но каждому смертному, что написано народу,

Так и будет, на то и библия бабкиной судьбы.

Не могут все быть президентами и королями,

Испокон веков идет разделение людского труда.

Кто-то управляет, в стихии морской, кораблями, А иной – сам большой, пасет полевые стада.

Но всем нам дано великое, равное свойство,

Любить, быть любимым, как свое самовластье.

И пусть же любовь не выдумает геройство,

Но пусть она почитает наше грешное счастье.

Все денно устроено, верно, от восхода и до заката, На то у природы была своя боевая причина.

Пусть женщина наша извечно во всем виновата,

Однако, за эту вину, и за все, в ответе мужчина.

И если я сел между двух отдаленных стульев,

Наверно упал я на пол совсем не случайно.

Так уж устроен наш мир, что доказывать в улье, Свое золотое место, мне нужно явно и тайно.

66

65***

Я вышел на поле, за город древний Заславлья,

И вдруг удивился, что далек я от мира познанья, Как пахнет нежно солнцем пестрого разнотравья, И нестерпимо – цветами лучей голубого сиянья.

Да что же творится со мною, с облаком белым?

С этой бурей, с этим зонтом, накрывшего своды?

Природа умеет смяться, как женщина, телом,

А сердце мое слушать – дамские чувства природы.

Проснулось желанье: и жажды, и пламя и света, И блик заиграл на стекле, а на листьях – глянец.

И все тут смешалось: и помять, и нежность, и ветер.

Неужто, любовь – это сердца и разума танец?

Зачем же ты дерзко внушила мне в душу пороки?

Зачем возмутила все спавшие в тайне капризы?

К чему-то вулканы вдруг движут планетные блоки?

А жизнь приносит зачем-то нежданно сюрпризы?

Все – тайны поэзии, сокрыты наверно в гармонии.

А проза – проста, как цветок голубой на ладони.

Все дело таится в обмене веществ и гормонов.

А зов – это песня любви, сладких криков и стонов.

Так было до нас на витках, по волшебному блуду, Так будет без нас, сиять над землею звезда.

Мне жаль расстаться с тобой всего на минуту,

А как же печально расстаться с тобой навсегда?

67

66***

Друзья мои, военных бурь, в огне сгоревшие,

Я часто с вами говорю и веско спорю,

Что жили мы не так, на грани все терпевшие,

Ну, а на линии огня, стояли заживо горою.

Я слышу ваши голоса и атакующие крики,

И, не встречая пеших, на дорогах твердых,

Я знаю, в этой жизни, на реке великой,

Вас нет давно среди живых и даже мертвых.

Но прошлое мелькает в мозговом экране,

С обрывками и пятнами на старой ленте.

И если утром с вами я в бою, бываю ранен,

То вечером – уже убит, лежу в конверте.

Над вами нет крестов, распятьев с бездной,

А слава на холмах в тиши уснула млечно.

Зато сияет над могилами Звезда небесная,

Одна, из Млечного пути, всегда и вечно.

Вы сделали – свое, напели много песен,

Вы жизнью сотворили мир, спасли свободу,

Но на Планете дымной, горьких слез и весен,

Не стало меньше – даже, на одну йоту.

И кажется порой, смотря на наши снова беды,

Напрасны были жертвы и Любви и Веры.

И все-таки, не зря, вы – на алтарь Победы

Сердца свои вложили в Пушки новой Эры.

68

68***

Никак не пойму я, какая-то чертовщина

Творится в моем разуме каждодневно,

Мне хочется чего-то еще, как мужчине,

Что я не сделал, возмутительно и гневно.

С любовью я описал круг с самого начала,

Не трогать прошлое и не слушать наветы.

Пусть жизнь начинается с нуля, от причала

Корабль отходит в путину вокруг света.

И я, подхожу я к квартире, домашней двери,

Тогда достаю я не ключик, а целую связку.

Я помню, как заклинанье, и боюсь до поверья,

Как встретят меня любопытные глазки.

Придется мне ответить на много вопросов,

Я сам, на которые, еще не придумал ответов.

И будет в словах звенеть болевая угроза,

Как выстрелы, из барьерных пистолетов.

А сам я, делами пущими, занят по горло,

Избавлен разумно от ревностной муки.

Но это так кажется мне, неуклюжая гордость,

Таится зверьком за кустом, озирая округи.

И светлая мысль, но печали мне горше,

Застигла меня на душевном изломе,

Что женщине нужно чего-то, чуть больше,

Что я не имею, но она, что имеет в доме.

69

69***

Человек, согнанный со своей земли священной,

Обречен на полную праздность и бедность.

И сколько бы ему не давали зерна и вещей,

Умрет все равно в нищете, тощим и бледным.

К тому же еще, проживая жизнь свою алчно,

Он будет иметь развращение и низменные нравы.

Ему нечего терять, существует он палочно,

Как в стаде скотина, без голоса и без права.

При этом, опасны для власти и олигархи,

Богатые склонны к тирании и разврату.

И маленькие царьки и за хребетные монархи,

Стремятся к войнам, к насилию и захвату.

Но есть у народа выбор – в золоте середина:

Ограничение власти, богатства и славы.

Но это сделать, так сложно, человек – скотина, Безрогая, но с мозгами и умом волкодава.

Когда же, все в меру – хорошо и крокодилу Гене.

Тогда и подвижек нет к разрушенью и рабству.

Вспомним, как золото, победителей Карфагена, Привели к неравенству Рим, к зависти и распрям.

Вулкан Везувий – естество, в земле – дырка.

А бочка с порохом – тайное иезуитство мыслей.

А для пожара – нужна всего спичка и стирка,

А для войны – алчность и всего один выстрел.

70

70***

Правда ли, нет ли? Семьдесят лет упорно,

Партия водила Россию по марсовой пустыне.

В поисках счастья, хлебного рая бесспорно,

Как Моисей на Синае, к обетованной святыне.

Тяжелая была в походах, из рабства дорога.

И было единобожье и борьба многоборья.

Евреи в мучениях и битвах создали Бога.

И нашли землю обетованную у лукоморья.

+++

А партия разрушила, как Киевский Владимир,

Божественных идолов и сотворила культуру.

Но раб, крепостник и чиновник не вымер,

Форму изменили, но оставили всю натуру.

И создали театр, иллюзию равенства и блага.

Братство и дружбу играл на сцене скоморох.

И сотворили в эдеме с колючками зоны Бога,

И стал вождем и отцом – благодетель лох.

+++

Но так ли все плохо, как пишут ныне газеты?

Взгляни на Россию с луны, без облачной темы,

Ходила в лаптях, жила в пещере без света,

Теперь же – читает и пишет в стихах поэмы.

Не зря же в Сибирь шел отважный ровесник?

Сибирь – не Синай, а тундра, тайга и горы.

И пел он не зря в кандалах – гордые песни,

Разрушим все... и станем всем... бесспорно.

+++

71

За семьдесят лет – из нищей и бедной, Россия

Стала страной великой, богатой, могучей.

Построила домны, каналы, города, мессии,

И стала для Европ и Америк бельмом жгучим.

При этом, Россия спасла люд – от чумы и ада.

И мир принесла на тарелке с голубой каемкой.

Но сильная Россия – не нужна для Запада,

Злодеям нужно сырье и мужик с котомкой.

+++

И зажила Россия, конечно, не без недостатков, Чиновничья рать и партийные лицедеи,

Заполонили дворцы, с небывалой хваткой,

Обесчестив и обезличив коммунизма идеи.

Когда-то у буржуев, с боем в битвах брали

И Волочаевск, и Царицын, и крушили Рады.

А у ворот Москвы на смерть сыны стояли,

Как под Питером, так и в окопах Сталинграда.

+++

А тут, страну свою, и власть свою народа,

Как бы чужую, без боя сдали и бесплатно.

И общность, недра, и постройки и свободу

Преподнесли на блюдечке врагам обратно.

Все видели, и было, вроде, всем по нраву,

Идет приватизация, без прикупа и даром.

Кто дал им право, да и кто они по праву?

Вся шваль, все Ельцины, Чубайсы и Гайдары?

Ведь не они в окопах гнили годы в каске?

Вы, создавали страну, и вы, хозяева – элита.

Теперь остались на бобах, как в милой сказке, Одни вы у колхозного, разбитого корыта.

72

+++

И самое удивительное, русская душа загадка,

Никто власть не пытался защитить кулаками.

Дали жулью страну разворовать тихо и гладко.

И даже с музыкой, с песнями, и колоколами.

И рухнуло великое и могучее государство,

Как рушились подожженные колокольни,

Как Римское, и, как Византийское царство,

Погибло в разврате, в алчности и в бойне.

+++

И если народ не встал за власть, на защиту.

То наверно – это был строй не народный.

А может по глупости, из-за мелкой обиды,

А может в отместку, власти мордоворотной.

И может быть, ждали небесную манку,

И нам перепадет на дурачка по копыту.

Вы все на наживку, клюнули на приманку,

Питая ненависть, к осточертевшему быту.

+++

Известна в истории притча про бочку Данаида.

За загубленных мужей, в первую ночку,

Боги обречены 49 жен, в царстве Аида,

Наливать воду всю жизнь в бездонную бочку.

Сакраментальный вопрос, когда Россия

Наливала в бездонную бочку свою воду?

За загубленные жизни, безвинные и святые,

Тогда? или льет теперь, обретя свободу?

73

+++

Неужели семьдесят лет народ занимался

Бессмысленным трудом, без сна и обеда?

И только теперь он, с крючка вдруг сорвался,

И бродит разумно по пустыне в поисках Обета.

И что-то теперь по утрам, мне до слез обидно, Я лоб расшибаю, молюсь, о, боже, мадонна!

А собственной земли на горизонте не видно,

А бочка-то Данаида в Аиде, так же, бездонна.

+++

И опять Кремлевские высокие персоны,

Как Графы, до срамоты уверяя мир, блудят.

Вот создадим благоденствия новые зоны,

И тогда заживем, и все тогда будет и будет.

Но сам он живет не завтра, а – сегодня.

Холеный и свежий, блестящий предельно.

А люди мерзнуть, зато живут свободно,

Отдельно от властей, а власти от них отдельно.

+++

Но горький упрек – не по адресу этот.

Ведь новая власть начинает жить снова.

В наследство досталось уродство поэта:

Без стен, без крыши, но в небе основа.

Нельзя разрушать раньше время жилище

И жизнь ухудшать перестройкой с раной.

Но дом-то разрушен, с кого теперь взыщем?

Творцы во дворцах, живут под охраной...

74

72***

Я не писал тебе давно желанных писем.

Не истязал гаданием желтую ромашку.

Не говорил я нежных слов и тайных мыслей,

Не открывал и душу свято на распашку.

А мне бы знать, что происходит с нами?

Мы потеряли вдруг, колечко золотое?

Все может потому, что сам себя не знаю,

Что говорю – одно, а делаю – другое.

Желанье с мыслями грозой уже разбито,

Костер любви погас на поле бурной брани?

Но вот души моей окно, оно открыто.

Я признаюсь: – своей любовью ранен.

Страданьем пламенным мой ум охвачен,

Для гордости и ревности – дом тесен.

Я при тебе страдаю, даже горько плачу,

А нет, когда тебя, тогда, я полон песен.

Прошу, войди ко мне, в мое сознанье

Метелью, призраком, огнем в истоме,

На час один любви, на нежное свиданье,

Потом останься навсегда в холодном доме.

Я снова повторяю, словно заклинанье,

Возьми себе – души моей имущество.

Но ты верни мне не покой, а наказанье,

Отдай любовь свою – мое могущество.

75

№73

Каждый любит сам себя самозабвенно,

И не требует с себя за это никакой награды.

И поэтому нас двое, я и он, как непременно,

И не зову я сам себя с собой на баррикады.

А друг мой, это – я, второе, и не как иначе.

Но он, как – я, мы – две, одни и те же чести.

И, если умираю я, то это вовсе и не значит,

Что должен он со мной погибнуть вместе.

Но женщина мне – друг, она – моя подруга,

Она, не – я, второе, она, как половина круга.

Грустим, смеемся вместе, два – супруга,

Но и враждуем, как враги – друг друга.

А вот любовь, у всех, у нас одна и та же:

В душе – порыв, в глазах – огонь, и дети...

И пусть мне кто-то возразит и скажет,

Что есть прекрасней зов иной на свете.

Меня не надо убеждать судьбой лукаво,

Платон, ты – друг, но истина всего дороже.

На то был бой: Синоп, была Полтава.

И я, и он – мы вместе ближе к нашей коже.

И потому вдвоем, и я, и он, единой силой,

Мы жизнью жертвуем, на службе или в битве,

Но думаем и помышляем о судьбе счастливой

Не за свое, второе, а за чужое – я, в молитве.

76

74***

За трусость и малодушие в бою карают нас Боги, А славят за доблесть, отвагу нас – Боги другие.

От смерти не убежать, даже, если длинные ноги, А от позора спрятаться можно только в могиле.

А если была дана боевая команда «По коням!»,

То бейся за Отечество, не беги, не крути линтер.

От пули не убежишь, она спортсмена догонит,

И если даже, ты есть – олимпийский спринтер.

Меня Мать воспитать всем общинным укладом

Труда и учебы, и всем поступкам отчетно.

И я, как солдат, знаю и верю в Родину свято:

Сражаться за Отечество – мне отрадно, почетно.

Но этого мало, еще наверху, мои командиры,

Обязаны быть, семи пядей во лбу, мудрецами.

Меня не бросать никогда – на расстрел, под секиры, И твердо держать боевые Знамена руками.

Но если разрушена будет сама Отчизны Идея,

Разбиты вражьей проплатой горшки и кувшины,

То, что нам останется делать с великой потерей?

Отвечу: сражаться с врагами, на то мы мужчины.

По первому, по передовому держать равнение!

Потому как я помню мотив песни заветной.

Не всякая земля взращивает доблестное растение, Однако, природа духа, не может быть смертной.

77

75***

Был Советский союз, – было большое государство.

И мы были людьми советскими – первого сорта.

Теперь с крушением лучшего общинного царства, Мы – осколки, революционного барского спорта.

Что воду мутить в стакане единой песчиной?

Чем больше яр на повороте, тем берег круче.

И чем благо более общее, тем крепче община,

Тем равенства больше, тем жизнь наша лучше.

Ну, как мне забыть тебя, моя дорогая Дроля:

На губах молоко матери с играми детскими.

Когда мы были троянцами, то была наша Троя.

А был Советский Союз, то мы были советскими.

И я никогда не испытывал ни страданий, ни муки

От зависти, у кого больше благие в уме обманы.

Власть плохая всегда и везде только для прислуги: У нее большие рты, глаза, и мешочные карманы.

Хотелось бы соизмерять свои мужские силы,

Как прежде вступать в ответную зримо схватку.

Но эмоции многих людей с панталыку сбили,

И сделали прохиндеем самого Кузькину Матку.

Не мечи жемчуг перед свиньями, Матвей молвит.

Ну что за золото, после испражнения в параше?

И всякая революция тогда, что-нибудь стоит,

Когда жизнь наша становится богаче и краше.

78

76***

Я всегда жажду прославить свою Державу.

Создать свой сосуд и заветный свой Тигель.

И знаю, что удача приносит Победу и Славу,

Но она и таит в себе и содержит погибель.

В парилке нужен хороший березовый веник.

Но прежде войти, надо знать и все выходы.

А дружба и вражда – стоит больших нам денег,

И не все зависит от сути и большой выгоды.

В мозгах ли порочных таятся цепные вздоры,

Не в сердце ли злобном бушует ледовая майна?

Но в сарафане сокрыт ларец милой Пандоры,

А на небесах молний, громов и радуги тайна.

Не надо спорить со мной, а признаться честно, Не все происходит вдруг и не все случайно.

У женщины, сколько детей? – точно известно.

А вот, сколько у мужчин детей – это тайна.

Мужчина, на то и мужчина, не очень разборчив.

Что под руку попадает, то он и берет без разбора.

Но враг – хитер, он тихо и темно наводит порчу.

Но друг – коварен, не вдруг увидишь в нем вора.

Но конь под седлом мой ретивый загнуздан

А звезды пророчат мой путь по алой пустыне.

Аллюра! – В карьер! – враг распознан и узнан.

С секирою рвутся враги к державной святыне.

79

77***

Окончен песен бал, и музыка моя умолкла.

И исповедь оборвалась на вечном миге.

Я сам не знаю, сколько было истины и толка

В признательном шептании и в крике.

Зачем я выворачивал всего себя наружу?

И чувства с думами показывал на раме?

И чем, свою облегчил, страждущую душу?

Свалил ли с плеч молчанья гордый камень?

Признаться я готов, с порукою изгнанья,

Что я покоя не обрел на гордом поле брани.

Не излечили боль ума мои признанья,

И я опять стою ногой на острой грани.

Но все прошло картиною, пройдет и это,

А в сердце теплится моя надежда песни,

Что был я сам, самим собой, у парапета,

Каким рожден был для любви и чести.

Мне все присуще, как любому человеку,

И ползали по мне порою немощные слизни.

И я, страдал, и уповал порой на Мекку,

Но так и не сходил в Иерусалим при жизни.

И все же, я утешен румбом, совесть не обидел, А на колени встать готов для покаяния.

Душой болел, стонал, любил и ненавидел,

Но все же, памятник воздвиг – Признания.

80

Document Outline

Рифы и Нерифы

Книга девятнадцатая