# ДИВЕРСАНТ ДСН-1

USER

НИКОЛАЙ СКАТУЛИН


Мемуары

Книга седьмая


Л Ю Б О В Ь И Н Е А В И С Т Ь


Д И В Е Р С А Н Т С П Е Ц Н А

З А


Минск – 2000

1961 год. На дворе зима, январь месяц. В городе

Слуцк, нынче холодно. Снежные вьюги завывают за

окнами. Да и в стране обстановка холодная. Идет

перестройка Советской Армии. Ураганы и бури качают

утлый корабль государства – Советского Союза.

Конечно, сама земля Российская, как твердь,

непоколебима. На то, она, и земля. А вот, устройство

общества, весьма неустойчиво. И люди, утратившие

почву под ногами, чувствуют себя неуверенно. Идет

перестройка перестроенного... Новый ум прокладывает

новую дорогу. Другого сказать нечего...как...

С умом начертана дорога,

Но есть одна – беда бедой...

Голов больших – в России много,

А вот – ума, нет, ни в одной.

Так ли? Нет ли? Покажет жизнь. Страшно? Да!

Но мои мемуары не про это. У меня более скромные

запросы и желания. Я пишу только про себя. Я нравлюсь

своей жене и этим доволен донельзя. Я, всего лишь,

старший лейтенант, офицер саперного батальона. И мне

хочется написать себя в свое время. Я как-то спросил

себя, с чего начать писать? Которую книгу пишу и все

спрашиваю себя. Засмеялся и сказал себе, что начну

писать с начала. Во-первых, хочу спросить себя, кто я

такой? И что я такое? Для меня – это сложные вопросы.

И, все-таки, я сам себе попытаюсь ответить. Во-первых,

замечу, что я – величина непостоянная, если я скажу, как

социальное существо. Во-вторых, поэтому, состою, как

минимум, из трех частей, тогда это, уже хороший ответ.

Итак, я – это сущность физическая, чувственная и

философская. Расскажу, что я под ними понимаю.

Физическая сущность – я – состоит из того, что я

делаю, работаю и учусь. Например, строю и ломаю,

подметаю полы, крашу стены, пасу коз, сажаю

картофель, вытачиваю подшипник, управляю машиной.

В тоже время, изучаю науки, скажем, математику,

сопромат, устройство приборов. Это все – я – сущность.

Если я ленюсь, мучаюсь ничего неделаньем, бездельник,

совершаю проступки – все это, тоже я.

Чувственная сущность моя состоит в том, что я

люблю и ненавижу, радуюсь и болею, стыжусь и

проявляю бессовестность. Я бываю добрый и злой,

внимательный и безразличный. Это все я, хороший и

плохой.

Философское существо во мне состоит в том, что

я думаю о себе и о других людях. Возможно, что, я

думаю, о других – это и есть я. Хотя, мне свойственно

думать о себе всегда хорошо. Я не хочу выглядеть в

глазах других людей плохим человеком, хотя, в это

время совершаю неуклюжие поступки. Какую я даю

характеристику окружающим людям, что я думаю о них

– это тоже я, совершенно обнаженный. Я других сужу,

обвиняю и оправдываю, – это я, себя сужу. Это моя

философская сущность.

Я уже сказал, что я величина непостоянная, я все

время меняюсь по всем трем параметрам. Не надо мне

приписывать вечные недостатки, что я такой, да сякой.

То, что я сегодня сделал, сказал, подумал, все это –

завтра могу и имею право опровергнуть и отказаться, Я

сам себе хозяин в рамках закона, порядка и правил,

скажем, конституции. Это все – я.

Не надо со мной спорить по поводу того, что я

написал, что утверждаю, что проповедую. Спорьте сами

с собой. Больше будет пользы. Правило для меня

иногда, как таковая норма, даже вредно, потому что я, от

него тупею. Но,

ассоциация от правила, меня побуждает к

творчеству. Это тоже, все – я.

И последнее слово, мои дорогие потомки, не

морочьте себе голову. Думайте о себе прекрасно и

поступайте красиво. И тогда все состоится, как

чувствую, как думаю, как делаю, в полном порядке и

само собой.

Вот, по такой формуле я хотел бы жить:

чувствую, думаю, делаю. Но пока сформулировал я это

правило для себя, к тому времени, я уже поседел. И

набил себе, много шишек, как на лбу, видном месте, так

и на мягком, на котором сижу. Я жил не так, а как

попало, как привела судьба, в которую я не верю,

потому и не хочу поучать других людей. И расскажу о

себе сумбурно и беспорядочно. Но в каждом слове и

строчке буду присутствовать я, собственной персоной.

И если вы прочтете, что я написал, то поступайте

по ассоциации: чувствуйте, мыслите, делайте. А главное

– пишите. Все, что напишете о других людях, тогда – это

и есть о себе, а не о них. Путь они не воображают, что я

о них пишу. Если я напишу плохо о них, то это – плохой

я, а не они. Сумбур? Хорошо!

Некоторые товарищи, читатели, могут подумать,

что я пишу мемуары для них. Я пишу эти записки для

себя. А теперь, можете читать или не читать, это ваше

личное дело. Интрига? Возможно. Но признайтесь себе,

что интересно знать, что диверсант пишет о себе, о

своем подвиге диверсанта. Вперед! Но я не настоящий

диверсант военного времени. Я им стал в мирное время.

А кем я был раньше и что делал? Это все описано в

предыдущих книгах.


Все судьбы людей начинаются не с чистой

страницы в книге личной жизни, и государственного

устройства. Каждый живет на своей странице. Один

живет, и ни о чем не думает, а другой мечтает о чем-то

реальном, а третий –витает в

воздушных замках. Но вот, человек меняет жизнь, так

сложились обстоятельства, перелистывает страницу.

Сколько напишет страниц и как напишет, будь здоров,

такая и будет толстая и содержательная книга,

счастливая и интересная, бедовая и несчастная. На

самом деле, между человеком и его судьбой, всегда

стоит государство, в лице гигантской лестницы

начальства: единственного и неповторимого,

божественного, всезнающего, и все ведающего.

Начальство, с еще массой всевозможных эпитетов,

которые стесняюсь писать я в своей книге. Очень часто,

государство само листает страницы человека, без его

желания, меняет страницы или сламывает всю книгу

или отдельные элементы книги, длинными и могучими

руками реформ министерств и ведомств с помощью

приказов и законов. Под каток военной перестройки

попаду и я. И об этом я расскажу позднее.

Ах, да! Я вам в новой книге еще не представился.

Немного попозже, через пару страниц, я начну рассказ о

себе. А сейчас, к примеру, из природы и быта несколько

сравнений. Выросло дерево, его можно срубить, при

этом, самое стройное и красивое. А кому дерево плохое

нужно? Человек любит обладать многим и лучшим.

Таково свойство человеческой натуры, как любить, так

и ненавидеть.И еще, к примеру, из довольно известного

образа. Сделали лодку, не важно кто, многое на земле

сделано до нас, и мы пользуемся не задумываясь, как

своим собственным, на ней можно покататься. Лодка

своя, что хочу, то и делаю. Лодку можно раскачать так,

что зачерпнется вода, а можно и утопить.

А любовь, во всех случаях и во все времена

остается с нами блаженствовать и мучиться. Ее такая

участь. Дети рождаются, как в раю, так и в аду. Это

известно точно и неопровержимо.У нас, у людей, ген

еще не выродился, как у

мамонтов. Человечество еще поживет на земле.

Солнце всходит и заходит так же неопровержимо и

будет это делать до конца своих дней. Это по меркам

человеческой жизни. А во Вселенной нет ни начала, ни

конца. Пустота – не имеет координат, у нее нет точки

отчета. Материя во Вселенной – это энергия фикс. Она

есть, и ее нет. Таково свойство материи нам трудно

понять.

Во всех случаях, выполняя распоряжения по

перестройке, добровольно или насильно, люди

бросаются в омут или их кидают и безжалостно, и

разорительно обрушивают на них скалу. А какие будут

последствия, никто не знает. Хотя на первый взгляд,

кажется, чего проще прикинуть в уме и на бумаге

будущее, хорошенько подумать, как бы не пришлось

чесать затылок или лечить то место, на котором сидим.

Перестройка за реку на тот берег, на который надо

перебрести, не всегда видна. Не зря говорят, что не

суйся в воду, не зная броду, или лучше наоборот, не зная

броду, не суйся в воду. Глубина с головой – на берегу

стой. Я сапер, в том числе и понтонер, знаю, что говорю.

Но мы люди российские – Русы, ждем, как всегда, если

небесная гроза палыснет, авось пронесет мимо, а нет, то

помянем бога и перекрестимся.

Но не первая перестройка в армии застала меня

неожиданно, как пресловутовое утверждение, что

нападение Германии на Советский союз было

неожиданным и застало нас врасплох. Всегда можно

найти слово, чтобы оправдаться или заморочить голову

заумной фразой. Но я уже попал в переделку. Меня

подвели к обрыву, и я принял для себя и своей семьи

отчаянное и судьбоносное решение. А дело было так,

расскажу все по порядку. Сейчас я понимаю, когда пишу

эти строки, что у меня кончается жизнь и мне надо

спешить.

За меня никто об этом не расскажет. Время было мое, и

я должен о нем поведать.

До ноября месяца 1960 года, служил я в городе

Слуцке с 1951 года, в 193 Отдельном саперном

батальоне, 19 гвардейской танковой дивизии, и

дослужился с чина лейтенанта до чина старшего

лейтенанта. Не только немного, а совсем мало. Судьба.

Уже давно старлей, с бородой и с лысиной. Восемь лет,

как Колька взводный. Да два последних года прослужил

в инженерно-технической роте зампотехом для потехи

начальства. Эта должность еще хуже Ваньки взводного.

Кроме ремонта машин, доставания запчастей и

эксплуатации машин, еще отправляют выполнять другие

задачи. Находишься под рукой у начальства для

побегушек.

К этому времени, я прослужил в Советской

Армии шестнадцать лет, начинал служить в Красной

Армии, еще во время войны красноармейцем, которым я

горжусь до сих пор. Красноармеец – звучит гордо. Мой

братишка Иван – красноармеец, офицер. Он пал

смертью храбрых на поле боя, где-то под Ленинградом.

Моего дедушки, Якова Трофимовича, брат Иван,

прослужил в царской армии рядовым солдатом двадцать

пять лет. Мне до пенсии осталось дослужить девять лет.

Я служил и не думал об этом, а тут высветлился срок

службы, началась перестройка армии. Началось, так

называемое, хрущевское сокращение. Девять лет надо

бы дослужить до пенсии, если, тешась надеждой, что

останешься, жив да здоров. Человек надеется на лучшее

будущее.

Значит, в это время, я был заместителем

командира роты, сначала у командира роты Стаценко,

потом Чубарова. Они, оба, прибыли старшими

лейтенантами из Германии. Там пестуют «генералов». А

я, иногда исполнял обязанности начальника штаба 193

ОСБ, что значит, Отдельного

Саперного батальона, 29 танковой дивизии, но в чины

так и не выбился. А как-то исполнял обязанности

помощника дивизионного инженера, которым был

подполковник Лебедев Борис Петрович, с которым я

быстро расстанусь, но потом судьба нас снова сведет

вместе.

Я к этому времени, поступил учиться в

Белорусский политехнический институт, на заочное

отделение строительного факультета. В соответствии

приказу МО разрешение на поступление дал

командующий 5 Армии, я не помню фамилии, они часто

менялись последнее время. Хорошо я знал военных

генералов, знаменитейшего и прославленного генерала

Катукова, а потом Калиниченко. Я с ними не сидел за

одним столом, но имел честь видеть на совещаниях

офицеров. В общем, спасибо, что неучам, как мне,

разрешили учиться, неучам, которым учиться не дала

война. При этом, что важно, так это то, что надо было

сдать экзамены на положительные оценки, хотя бы на

тройки и зачисление на учебу вне конкурса обеспечено.

Дети мои, Татьяна и Евгения, учились в Слуцкой

начальной школе, как и положено девочкам учиться на

пятерки. Никаких хлопот. А жена моя дорогая, Тамара

Федоровна, по образованию учительница начальных

классов, нигде не работала, из-за отсутствия рабочих

мест в городе, Но она время зря не теряла, окончила

курсы портних при Доме офицеров. Второй профессией

пренебрегать нельзя, она многое значит. Всегда не плохо

уметь что-то делать помимо основной профессии.

Иногда Тамара подрабатывала. Шила кое-кому

платья, женам офицеров в нашем доме. А это

дополнительный заработок на рубашку. Я это говорю к

тому, что мы жить стали лучше. Мы– офицеры

перебивались, как говорят, с хлеба на соль. К примеру, в

это время Тамара мне купила

впервые и первые трусы. До этого носил казенные

кальсоны, которые мне положены по офицерскому

аттестату. Так что было, не до жиру – быть бы живу.

До этого мы всегда жили на частной квартире. А

теперь жили в одной комнате трехкомнатной квартиры,

в военном доме около городского парка, как раз

напротив тюрьмы, которую вскоре упразднили и

поместили там редакцию районной газеты. Жизнь наша

протекала относительно спокойно. Я не касаюсь всех

перипетий служебных дел, Хотя бы потому, что мы на

службе жили в кошмаре недостатков. Только тем и

занимались, что устраняли их. День и ночь наводили

дисциплину и порядок среди личного состава. Зато, о

дедовщине, я и слыхом – не слыхивал, или о драке

между солдатами. У нас в батальоне была половина

солдат из Средней Азии, некоторые даже не умели

говорить по-русски, мы их учили по букварю. А жили

все мы – одной семьей. В этом плане было золотое

время. Но мелочные нарушения устава Внутренней

службы нас заели, и начальство офицеров затуркало с

подьема и до отбоя.

Но в семье, мы жить стали лучше материально, а

поэтому веселее, для бракодавры добавлю, шея стала

тоньше, но зато длиннее. Небо чистое, никаких бурь на

горизонте не просматривалось. Часто ходили в парк на

прогулки, и пить пиво, благо ходить близко, в заборе, из

нашего двора, была дырка прямо к пивной. Мастером

пиво пить был сосед, секретарь парт комиссии дивизии.

В нашем доме много жило офицеров штаба

дивизии. В том числе начальник тыла, полковник

Беспалов, прямо надо мной. В соседнем подъезде жил и

начальник отдела кадров подполковник Бельчик. В этот

дом, на жительство, я попал совершенно случайно.

Когда были знаменитые венгерские

события, как говорят, в этот день и в этот час, я оказался

в нужном месте, исполнял обязанности начальника

штаба саперного батальона. Нашей дивизии был

объявлен час икс, по занятию боевых позиций, где-то в

Европе. Батальон в пожарном порядке

доукомплектовывался. К нам приходило пополнение

личного состава. Все службы получали имущество:

оружие, боеприпасы, продовольствие, обмундирование

и прочее и прочее. И все сведения стекались ко мне,

начальнику штаба, А я, каждые два часа, подаю в штаб

дивизии строевую записку с сотней наименований,

откуда, что прибыло и куда убыло. Службы нашего

батальона, не успевают подавать мне сведения, а я

задерживаюсь с отсылкой их в штаб дивизии. Я один.

Помощника у меня нет. А опыта этой работы тоже нет у

меня. Комбат в штабе дивизии у комдива. Они

беспрерывно составляют планы и работают с

топографическими картами. Мне некому помочь, кроме

заместителя командира батальона по снабжению. Он,

только что прибыл из академии. Я, тут, с ним

подружился, в этом горящем деле.

И вот, в этот момент заходит ко мне в кабинет

полковник Беспалов. После уставных формальностей,

он здоровается и садится на мое место, а потом рядом

со мной за стол. Я до этого, с ним не был даже знаком.

Мы обсуждаем неотложные дела, и он помогает мне,

навести порядок в докладных записках, в схемах и

приложениях. Он, немного грузный, коренастый

мужчина, чуть выше среднего роста. С хорошей

характеристикой, как командир и учитель. Он снял

папаху и шинель, и чувствует себя, как дома или на

кафедре. Хороший дядька. Знаете в том смысле, как у

Лермонтова в стихотворении, полковник наш рожден

был хватом, слуга царю, отец солдатам…

А в это время сдавали дом под заселение

военные строители у парка, прямо в центре города

Слуцка. А в батальоне без квартирных офицеров много,

в том числе я, как начальник штаба, и заместитель по

снабжению, только что прибывший в часть. И я, после

посещения батальона полковника Беспалова, тут же

получаю комнату в трехкомнатной квартире.

Совершенно неожиданно. С Беспаловым на тему

квартиры был очень короткий разговор. Не исключено,

что он заранее приезжал посмотреть на своего соседа. Я

думаю, что в доме начальства, нужен был хоть один да

сапер. Вот это везуха. Дармовое счастье.

Все офицеры были на казарменном положении.

Питались в солдатской столовой и спали в своих

подразделениях. На войне, как на войне. Я убежден, что,

если бы я не был исполняющим обязанности начальника

штаба, то я не получил бы эту комнату. Тамара

переезжала без меня, одна, с частной квартиры на

казенную квартиру. Мы были счастливы. А много ли

человеку надо для радости? Я думаю, не более того, как

кусок хлеба, когда его нет. А когда он есть, то хочется

еще, чего-то другого. Скажем, хочется булки с маслом. И

так, потребности беспредельны. Это свойство натуры

человека. Живешь хорошо, а хочется жить лучше.

Случилось то, что должно случиться. Я получил

комнату в квартире, а дивизия не уехала в Европу. Через

десять дней поступила команда на отбой. Вот так мы и

не повоевали на этот раз. Я не радуюсь и не печалюсь,

потому что понимаю простую и элементарную истину.

Назначение армии – воевать. В армейские дела не

должен совать нос никто. А вот с вехами, секретарями и

президентами, которые управляют армией, пусть

разбирается народ, ибо он господин страны и только он.

Народ должен писать свои законы и

управлять своей страной. И никто другой. А мы –

солдаты, когда надо должны воевать. Никогда войны не

исчезнуть с лица земли, н и к о г д а.

Каждое утро, жители офицерского дома,

встречались во дворе еще тепленькими, как порядочные

соседи, любезные и доброжелательные. Выскакиваю во

двор почти в том, в чем мать родила, никаких удобств,

санитарных и хозяйственных в доме, нет. Туалет на

улице по середине двора.

– Доброе утро, товарищ подполковник, погода

что надо.

– Здравствуй, Скатулин, здравствуй, – заговорил

кадровик. Это офицер среднего роста, поджаристый с

изучающим взглядом, кажется немигающих глаз.

Прожженый кадровик, спокойный и выдержанный, с

вкрадчивой и тихой интонацией голоса. Никаким

окриком начальство его не выведет из себя, что я

наблюдал иногда в штабе дивизии. Подполковник

Бельчик огляделся вокруг.

– Да, чистое небо. Одна голубизна. Нет ни одной

соринки, словно кто его

покрасил синькой. – А сам он, перевел взгляд на меня,

как будто видит в первый раз, необъяснимую

ископаемую невидаль, изучает. – Но что-то будет, как ты

думаешь? Хорошая погода перед грозой. – И он

смотрит на меня с недоверием и даже с таинственным

вопросом, с какими-то чертиками в блестящих глазах. В

его словах были недомолвки, недосказанность. Я

сначала терялся в догадках, но пришел домой и тут же

забыл, хотя по дому и не было забот. В сарае выкопан

погреб, засыпан картофель, намочено две бочки

антоновских яблок, заготовлены на зиму дрова. Что еще

надо? Я муж заботливый и хозяйственный, научен

вдосталь – почем лихо, поголодал, бывало.

Правда, опечаливало меня то обстоятельство, что

я запогонился в старших лейтенантах. Сколько можно

быть старлеем? А оказывается можно быть бесконечно в

одном

чине. Как-то давно, еще первый начальник штаба майор

Мыльников Александр Васильевич, кажется родом из-

под Астрахани, изрек формулу:

– Учитель, всю жизнь учитель и не жалуется на

свое звание. – В тоже время, сам он стремился в

комбаты, будь, сказано не в упрек. И он сменил старого

комбата Гайдука Ефима Атоновича. Получив,

повышение, стал подполковником. И плохо ли? Я не

осуждаю. Нормально. Весело мы проводили его в запас,

чаркой водки в новом доме Гайдука, что он построил

напротив Дома офицеров. С обоими комбатами в запасе

я подружился хорошо.

Конечно, учитель – всю жизнь учитель. Да вот,

Коля Смирнов, парень вологодский, командир саперного

взвода, мотострелкового полка, офицер довоенный,

уволился в запас старшим лейтенантом, провоевав

четыре года, с общей выслугой двадцать пять лет. Худо

ли это, хорошо ли? Но ничего вслух не обижался. Но,

видно было по лицу, что на душе у него скребут кошки.

Он чего-то стеснялся, трогательно улыбался.

А однажды начальник отдела кадров

подполковник Бельчик утречком говорит мне дружески:

– Скатулин, ты знаешь? Я просил вашего камбата

подполковника Сильченко, через нового начальника

штаба капитана Полякова, только что прибывшего из

академии, сделать представление на тебя – на

помощника начальника штаба. Сильченко согласился.

Сколько раз ты заменял начальников штабов и

Мыльникова и Степанова? И ни один не позаботился о

тебе.

– Спасибо, товарищ подполковник, за заботу о

моей маленькой персоне. Да, комбат мне говорил. Я

знаю, что звание тоже, но на десять рублей больше. Я

согласен. На безрыбье и рак рыба.

– Хорошо, я передам в приказ. – И он тут же

оговорился. – Я опоздал, ввели в штат помощника

дивизионного инженера со званием капитана, но туда

уже представлен Минаев. Он сидел ближе к начальству,

да и парень он хитрее, чем ты.

В таких случаях я иногда говорю, как говорил,

мой отец:

– Итак, она звалась Татьяной! Опять должность

пролетела мимо меня.

Шла перестройка в армии. Реорганизация

известная только начальству. Мы люди – казенные. Что

хотят с нами, то и делают. На наших глазах была

расформирована 4 танковая дивизия в Осиповичах. Пока

трагедия офицерского состава нас не задевала. Но мы

видели, как шла демобилизация. Расформировали целое

соединение. Это хорошо. Старослужащих солдат

уволили, а молодых отправили в другие части. Такая же

судьба постигла и офицеров. Молодые офицеры

сопровождали уволенных солдат в эшелонах до

Бобруйска, создавая для корреспондентов и

наблюдателей иллюзию полной демобилизации.

– Соглашайся на помощника НШ. Легче будет

учиться. А там посмотрим, может, что и подвернется. –

Уговаривал меня Бельчик. – Ты учишься, а это значит,

что кандидат на выдвижение.

Теперь, став помощником НШ, я не мерз в парке

под машинами, которые постоянно ломались, а сидел в

теплом кабинете, хотя и не всегда натопленном, вместе с

начальником штаба, уже с майором Поляковым. Поляков

недавно прибыл из академии в чине еще капитана, а я в

это время исполнял обязанности НШ. Встретил

случайно его у казармы. НШ майор Степанов ушел в

отпуск перед увольнением в запас. А Поляков нежданно

и негаданно

явился и представился мне совершенно случайно.

Он свалился, как снег на голову.

– Здравствуйте, – поздоровался, подошедший ко

мне капитан, слегка горбатый и немного с впалой

грудью, и с вздернутым вверх лицом, на котором

загорелая кожа, как капроновым чулком, обтягивала

кости. – Я новый начальник штаба, капитан Поляков. –

Он бросил окурок сигареты, выковыряв его, из

мундштука, и тут же закурил другую сигарету. Такого

заядлого курильщика я увидел впервые. Он, как мне

показалось, от табака почернел. Стимулировал мозг и

отравлял желудок, который вскоре и не выдержал такой

нагрузки. Я потом его встретил в штабе округа. Он так

же курил. Невозможно было дышать в его кабинете,

будто стены помазаны никотином.

Итак, будучи помощником начальника штаба, я

теперь писал планы, составлял различные документы,

вел книгу приказаний, которую от имени командира

подписывал, как начальник штаба, а если его не было,

то подписывал сам и за комбата. И как-то, составив план

отпусков офицерского состава батальона, я подал его

своему начальнику. Поляков читал, делая пометки

карандашом. Себе он в пустой графе тут же проставил

дату отпуска.

– А когда же ты пойдешь в отпуск? Тут не

указано. – Он пристально посмотрел на меня, как всегда

серьезно. Его улыбку заменял мягкий тон голоса,

дружелюбность и непринужденность.

– Товарищ майор, я подумал, что это нужно

согласовать с вами и с моей учебой. В общем-то, решать

вам, а как вы думаете?

– Хорошо, я согласую с комбатом. Но

предупреждаю, что я поеду в отпуск летом, а ты в

пределах зимы.

Командиром батальона после Мыльникова стал

подполковник Сильченко. Это мужчина в плечах косая

сажень, рослый, здоровенный. Кажется, житель он,

Гомельской области, белорус. Он левую руку отводил

назад и выворачивал ладонью назад, чуть приподнимая

плечо. Это его характерная черта здорово была заметна.

Можно сказать, что я его знал более или менее хорошо.

Много раз ездил с ним на рыбалку на озеро Вечору. Так

что уху я с ним хлебал и спал бок о бок на берегу.

Человек он, был спокойный, с приглушенной

интонацией голоса. Уживался с подчиненными, но при

общении с начальством, видимо, иногда срывался и это

ему обходило дорого, о чем я только догадывался.

Несомненно, загадочно, что Сильченко Валентин

Тимофеевич прибыл в Слуцк, в наш саперный батальон,

в чине подполковника на майорскую должность из

Группы войск в Германии, а это понижение. Потом он

получил должность командира батальона, равную

подполковнику,

Забегая, вперед скажу, что все мы ходим под

волевой рукой начальства, так что пока я был в

очередном отпуске, его снова понизили, назначили

бригадным инженером на майорскую должность. Это

говорит о том, что взаимоотношения с начальством у

него не всегда хорошо складывались.

Через пару дней Поляков говорит мне:

– Николай Иванович, в отпуск пойдешь в

феврале, числа пятнадцатого, так что готовься. Учти, я

пойду в отпуск летом. Ясно, что ты останешься за НШ.

Вопросы есть?

Какие могут быть вопросы. Как скажет

начальство, так и будет. Я пришел домой и рассказал

Тамаре, что начальство планирует для меня отпустить в

отпуск в феврале. Что мне думать? Начальство думает

за меня.

2 СПЕЦНАЗ

– Ну, я, Коля, конечно, в Устюжну зимой не

поеду. Уже ездили. Ты пешком шел всю ночь пятьдесят

километров от Пестова до Устюжны, а я на дровнях

катилась, на лошадке, мерзла с ребенком на руках.

Хорошо, что у хозяина был тулуп, так как-то я выжила.

Летом бы поехала.

Я настойчиво продолжал учебу заочно в БПИ. К

отпуску я все работы за семестр выполнил, отправил в

институт, и многие получил с зачетом. Осталось поехать

и сдать экзаменационную сессию. Так что я, оказался

свободным. И мог поехать куда хотел. В Устюжне делать

нечего. В Москве я был уже сто раз.

– Ладно, – сказал я дорогой женушке, – поеду я в

санаторий, благо доктор предлагает путевку. Правда,

далековато, на озеро Иссык-Куль. Это за город Фрунзе,

где-то около китайской границы. А что? Повидаю

страну, посмотрю на лошадь Пжевальского. На Востоке

я еще не бывал.

Про санаторий и о пребывании там, я, как-

нибудь, расскажу потом, как придется к слову. Сейчас

рассказ о деле другом, так как колесница событий

набирала скорость, катилась с горы и сметала все на

своем пути. Под ее колесами окажусь и я.

Приезжаю из санатория, а в батальоне полный

бедлам, идет перетряска офицерских кадров. Комбата

Сильченко убрали и направили бригадным инженером в

местечко Цель, недалеко от города Осипович.

Прекраснейшие места, там только и заниматься

рыбалкой, повсюду леса и речки. Вместо него на

должность комбата пришел подполковник Хорев. Я

никогда его не видел и не знал о его существовании. И

вот он, Хорев, мне предлагают вернуться на прежнюю

должность, зампотехом инженерно-технической рот.

– Николай Иванович, – говорит мне Хорев, –

сложилась такая обстановка, что тебе надо вернуться на

прежнюю должность.

Все дело в том, что сократили помощника

дивизионного инженера и Минаева хотят поставить

помощником начальника штаба, на мое место. Он с этой

должности уходил в помощники дивизионного

инженера. Таким образом, начальники манипулируют

мной, как хотят. Причем, без зазрения совести

сталкивают меня с должности. В общем, за моей

спиной, пока меня не было, при новом комбате, Поляков

и Минаев сделали дело в своих интересах. Ну, Минаеву

надо тоже куда-то деваться? Уже без меня, даже

подготовили представление на новые штаты. Вот так,

без меня – меня женили. А я не хочу, чтобы мной так

бессовестно помыкали. Но оружия для борьбы с ними у

меня нет. И тут уж я один в поле не воин. Мне

предельно понятно, что я никому не нужен, только

потому, что учусь в институте. А из этого следует, что

когда я на сессии, то кто-то должен исполнять мои

обязанности.

Я пришел домой опечаленным и расстроенным.

Все рассказал своей женушке Тамаре Федоровне. Долго

вы разговаривали, взвешивали, как быть? И я решил

уволиться из армии в запас. Буду работать, буду учиться,

тем более, хорошо, что целый год мне будут платить

выходное пособие сто рублей ежемесячно в течение

года.. Шестнадцать лет службы в Советской Армии при

увольнении не дают никаких льгот и прав. Тот, кто не

служил в армии, тот не знает, что это значит для

здоровья и жизни человека. Шестнадцать лет в строю, в

войсках, а не в штабе. Служба в войсках, в саперном

2***

батальоне – это свободная каторга. Тем более, что

последние годы, требования были за пределами норм

Устава. Армия живет на приказах, на иголках и нервах,

будто перед грозой, перед смертью или последний день.

Каждый день до предела насыщен работой и занятиями

свыше человеческих сил. Уставы, как законы, уже не

работают. Приказ начальника – закон для подчиненного.

И вот, прихожу в батальон к Хореву и начинаю

спокойно с ним беседовать. Командир должен уметь

смело и решительно принимать решение. Я это свойство

имею и обладаю этим качеством в совершенстве. Я не

боюсь ответственности. Такова роль и обязанность

командира.

– Товарищ подполковник, я на понижение по

денежному окладу в должности не пойду. Я не имею за

собой проступка или провинности, за что понижают в

должности. Если нет для меня подходящей должности,

так выводите меня за штат батальона. Пусть кадровики

решают мою судьбу, увольняют меня из Армии в запас.

Я готов уволиться из армии в запас. Я благодарен

государству и армии, что они сделали из беспутного

мальчишки человека. теперь я на гражданке не пропаду.

И тут Хорев набросился на меня с кулаками, я как

понял, по праву земляка, я – вологодский, а он –

архангельский.

– Ты что, дурак, что ли? Тебя уволят из армии. Ты

прослужил шестнадцать лет. Что ты будешь делать?

Взрывать? Мины ставить? Чем ты будешь кормить жену

и детей? В Слуцке нет рабочих мест. Девять лет можно

и взводным прослужить, и ты получишь пенсию. С

женой-то хоть ты посоветовался? Ты спросил у нее, что

делать?

– Не надо кричать на меня, товарищ

подполковник. Десять лет можно прослужить и

взводным и уволиться в запас с пенсией в 43 года. Это

так. Да, конечно, я с женой

посоветовался. И мы так решили, коли, должности нет,

пусть увольняют. А насчет работы? Так я же сапер, на

все руки мастер, и механик дипломированный и

строитель. Конечно, с армией мне жалко расставаться.

Но, я – командир, решение принято.

– Ишь ты, какой обидчивый! Должности ему нет!

Есть должность! Иди и служи! Должностью зампотеха,

надо гордиться!

Хорев выскочил из-за стола, бегал вокруг меня и

обкладывал меня разными словами, которые не пишут.

Я понял, что на это он, был мастер.

Хорев маленького роста, щупленький мужчина, но с

волевым лицом и характером. Я его совсем не знаю,

сегодня вижу всего второй раз.

Я не скажу, что решение выйти за штат и

уволиться, я принял с легким сердцем, где наша не

пропадала, но, частично, конечно, от обиды, что меня

двигают вниз, а на мое место ставят другого, который ни

разу не заменял начальника штаба. Сговор против меня.

Да, нет. Просто Минаев был хитрее и сидел ближе к

начальству.

Я, в какой-то мере, боялся и страшился

последствий необдуманного поступка и поспешного

решения. Я же не знаю, что такое гражданка. Я там не

жил и понятия не имею об укладе той жизни. Я был

военным до последнего вздоха. Я другой жизни не знаю,

кроме жизни солдатской. Такова моя судьба. И ее

придумал не я, а государство. С самого начала жизни, не

армия мне была нужна, а я армии был нужен, нужен был

государству. С семнадцати лет меня научили быть

солдатом. Солдат тоже артист, только военный. Солдат

играет свою роль в натуральном спектакле на реальной

сцене. Он, своеобразный гладиатор, нового века.

Сначала я любил артиллерийское дело. Я об этом

писал в книге "Северное сияние". А теперь я сапер с

десятком профессий. Понтонер, минер, взрывник,

дорожник, мостостроитель, механик разных машин.

Человек, привыкает к укладу жизни, даже к такому

тяжелому, как саперному, становится автоматом. Я с

семнадцати лет в строю, с подъема до отбоя, с шести до

одиннадцати вечера в строю с автоматом на плече, с

пистолетом на боку.

Другой жизни, я не знаю. Это же песня в моей душе:

– Взвод, подъем! Взвод, в две шеренги,

становись! Равняйсь! Смирно!

Вольно!Оправиться!Слушай приказ!

Я изучил, и знал, не хвастаясь, вполне

удовлетворительно, десяток уставов и наставлений,

устройство боевой и специальной техники. Знал от

орудия ПУАЗО и до электростанции, мостоукладчика,

грейдера, скреппера, переправочных парков,

транспортеров, плавающих машин, не говоря об

автомобилях американских и советских марок. А минно-

взрывное дело для меня семечки. Я знаю все мины

Советской Армии и мины Армий иностранных

государств. Трудно сказать чего я не знаю. Всему на

белом свете учила меня армия. А теперь я учился в

институте на строителя и не страшился круто изменить

свой жизненный уклад. Хотя и замирало мое сердце.

– Военное дело – это дело всей моей жизни в

войсках. Однако, товарищ подполковник, я ухожу.

Выводите за штат, – твердо сказал я.

– Смотри, Скатулин, прогадаешь, жалеть будешь,

– изрек комбат.

– Смотри, Скатулин, подумай, еще раз, –

посоветовал НШ Коля Поляков, мой начальник и мой

теска. И я ушел,

откозыряв по всем правилам военного устава, щелкнув

каблуками.

Сужу дома, почитываю книги, готовлюсь к

семестру. И вдруг, ко мне, через два дня, приходит

посыльный, докладывает, что вызывает комбат. Ну,

думаю, что-то важное поступило по решению моей

судьбы. Докладываю, что прибыл по вашему

приказанию.

– Новости какие-нибудь? Хорошие или плохие?

– Никаких новостей у меня нет, – отвечает Хорев,

– собирайся, завтра поедешь на машине на гродненский

полигон рубить лес с саперным взводом. Там у нас нет

взводного. На пару недель.

Я, услышав это, так и присел. Меня буквально

бросило в жар. Мне сначала хотелось сказать, что он

ищет – дурака? Но сказал спокойно, как подобает

подчиненному, однако, твердо и решительно.

– Товарищ подполковник, я никуда не поеду.

– Это почему же? – взвинтился Хорев. Он не

ожидал моей такой прыти. – Не поедешь? Я тебе

зарплату платить не буду. Деньги получаешь в

батальоне, значит, на батальон и должен работать.

– Во-первых, я за штатом и денег еще не

получал. И не дурите мне голову. Порядки я знаю не

хуже вас. Меня не обманете. Зарплату, пока я за штатом,

мне государство платит три месяца полностью, а потом

в течение года за звание. И это, не зависит от вас. В

командировку вы меня посылать не имеете права,

командировочные мне нельзя выплачивать. Я не состою

в штате. И, извините за выражение, мне на ваши дрова

наплевать. Мне надо устраивать свою судьбу. Я должен

подыскивать работу на гражданке. Неужели вы, умный

человек, этого не понимаете? Честь имею! – Я

щелкнул каблуками и вышел. Больше Хорева я не

видывал никогда в жизни.

Я, нахожусь дома, живу без происшествий,

выхожу утром на улицу и, через два-три дня, встречаю

начальника отдела кадров подполковника Бельчика.

– Вот, хорошо, что встретил.

– Я готов уволиться из рядов Советской Армии,

товарищ подполковник.

– Никто тебя не уволит. Ты учишься и грамотный

офицер. Таких офицеров не увольняют, даже при

бедламе. Я тебя ищу, я подыскал тебе должность, –

весело заговорил он, но, как всегда, заговорщически, на

то и кадровик. – Совершенно секретное дело. Ни слова

никому. Будешь инструктор специальной подготовки.

Должность как раз для тебя, для учебы. Больше ничего

сказать не могу, потому что сам ничего не знаю. Допуск

к работе с секретными документами по второй форме у

тебя есть. Если, желаешь занять эту должность, то все

дела оформлю я сегодня же. Согласие комбата не нужно.

Жди приказа. Твоя судьба в твоих руках.

– Хорошо, товарищ подполковник, секрет, так

секрет. Я вам доверяю, что для меня, как студента,

подходящая должность.

Дня через два прибежал посыльный из

батальона.

– Товарищ старший лейтенант, вам приказано

явиться в штаб дивизии, срочно, сейчас же. – Довольно

весело отрапортовал посыльной.

Я и Тамара обрадовались, кончилась

неизвестность, определяется дальнейшая судьба нашей

жизни. До штабного военного городка километров пять.

Ходил автобус,

и я вовремя успел на прием.

Документы были готовы, я только расписался в

получении. Я получил предписание, в котором

было сказано, что я должен явиться в распоряжение

командира воинской части 74899 в городе Марьина

Горка. Вот так, оказывается не надо далеко ехать к

новой должности. Этот городок расположен под

Минском в шестидесяти километрах, на

железнодорожной станции Пуховичи. Совсем близко от

института. Из Минска в Пуховичи ходят электрички. Но

это, вообще, я подумал, классно. И сейчас, мне надо

ехать кругом через Старые Дороги, с пересадкой и

ждать целые сутки. Или можно ехать из Слуцка в Минск

на автобусе два часа. А там нга электричке до станции

Пуховичи.

Я попрощался со своим семейством и уехал в

бодром и веселом настроении к новому месту службы,

договорясь с Тамарой, что вернусь, как только

представится возможность в гости или за семьей. Ехал

поездом, по проездным документам. Вышел из поезда

на станции Пуховичи. Передо мной лежала пустынная

площадь, примыкающая к улице с булыжной мостовой,

за которой стояли деревянные домики с покосившими

заборами. Разумеется, деревня деревней, а я и не мечтал

служить в красивом городе. Мне это не приходило в

голову. Меня это не волновало. Город Слуцк тоже

деревня, но только очень большая, на десять

километров, с десятком военных городков, с

кирпичными казармами. Последние годы украсили

центральную улицу кирпичные здания. Город Слуцк,

мне очень нравится, и я, к нему по-своему привязан, и

люблю его, как свой город. Я прожил в городе десять

лет.

В военном городке в Пуховичах, я как-то был

один раз проездом ночью, на учениях. Кроме булыжной

мостовой, казарм, расположенных в одном ряду, как

солдаты в строю, да вековых деревьев по обочинам

дороги, ничего не помню. Я исходил и изъездил всю

Белоруссию, все не запомнишь.

– Скажите, пожалуйста, как пройти к военному

городку? – Спросил я у дамы, сошедшей вместе со мной

с поезда.

– А вот, направо, идите до хозяйственного

магазина, а там налево и прямо по улице к военному

городку, упретесь лицом в проходную, – доложила мне

дама четко и точно по-военному. – А можете поехать на

автобусе вместе со мной. Мой муж служит в танковом

полку. Так что я, все тут знаю.

– Спасибо, красавица, спасибо, за милую

любезность и прекрасную информацию. Мне нужно

осмотреться вокруг, и изучить маршрут движения.

Мудрецы говорят, что прежде чем войти, подумай, как

выйти.

Когда я подошел к проходной, то передо мной

закрылись железные ворота, пропустив городской

автобус. Дорога к домам офицерского состава была

только одна, через казарменный городок. Я пошел через

двери КПП, но у меня на пути встал дневальный. Он

приложил руку к пилотке и отрапортовал:

– Не могу вас пропустить, товарищ старший

лейтенант, – сказал он.

– Это почему же, так строго, без всякого

основания?

– Вы офицер не нашей воинской части, а мне

запретили пропускать посторонних лиц без пропуска. А

дежурный скоро придет. Он у дежурного по штабу. Если

вы торопитесь, то я позвоню и вызову его.

– Во-первых, молодой человек, откуда вы знаете,

что я не вашей воинской части? Вы что, знаете всех

офицеров дивизии? И потом, следуя уставу, вы должны

пропускать офицеров на территорию городка по

удостоверению личности. – И я тут же замолчал. Не мое

дело обучать и воспитывать чужих мне солдат. – Вот

мое удостоверение. – И я опять за свое, взяло верх

любопытство. –И третье, молодой

человек, интересно, вы только что пропустили в городок

полный автобус пассажиров, гражданских лиц не

военнослужащих. Что это значит? Их можно, а меня

офицера, пропускать нельзя? Тут какая-то неувязка.

– Товарищ старший лейтенант, мне так

приказано.

– Ну, если приказано, то вызывайте дежурного.

Минут через десять пришел капитан, посмотрел

предписание.

– Кажется третья казарма, первый подъезд, если я

не ошибаюсь. Я больше ничего не знаю. Это какая-то

секретная часть.

По этому адресу в казарме, меня встретил сержант,

рослый и подтянутый.

– Дежурный по части сержант Корольков, –

козырнув, и, приняв стойку смирно, представился он. –

Здравия желаю! Вам кого? Вы к командиру?

– Да, к командиру части, товарищ сержант.

Он подошел к двери слева от входа, постучался,

открыл дверь и громким командирским голосом

отрапортовал;

– Товарищ старший лейтенант, разрешите

обратиться? К вам – офицер.

Я, через несколько минут, официальных

формальностей, познакомился со многими офицерами

воинской части и с самой частью, так как меня тут же

записали в штат. Воинская часть – это звучит очень

громко. На самом деле оказалось – это всего лишь рота.

Это 22-я рота спецназ, рота специального назначения.

Слово спецназ, я слышу впервые. А при расшифровке

или переводе на открытый текст, это рота

разведывательная и диверсионная, с подчинение ГРУ

ГШ. А значит ГРУ ГШ, о котором я и не слыхивал,

Главное Разведывательное Управление Генерального

Штаба, Советской Армии. А я в ней, в роте, по

штату, инструктор по специальной подготовке. То есть,

разведчиков я должен учить подрывному и минно-

взрывному делу, уничтожать объекты в тылу

противника.


Дело прошлое и уже всеми забытое, поэтому, я

хочу сделать некоторые пояснения относительно

секретности воинской части. Да, действительно,

создание такой воинской части было на виду

обусловлено секретностью. Такое было время, шла, так

называемая, холодная война. Но через некоторое время я

ездил в Нахабино под Москву, на сборы, таких

инструкторов и начинжев, как я. и там, генерал,

организатор и руководитель частей спецназ, заявил:

– Никакого секрета о наличии частей спецназ

делать не надо. У нашего противника есть голубые

береты, разведчики – диверсанты, пусть противник

знает, что есть подобные войска и у нас.

Лично у меня, непосредственных подчиненных

нет. С одной стороны, это обстоятельство облегчает мою

работу, с другой стороны я отвечаю за знание

специального дела всех разведчиков, от рядового до

командира. И это на меня накладывает большую

ответственность. Любой командир, всю вину мог

свалить на меня, если разведчик что-то плохо знает. Так

и бывало.

– О, этому учу не я, этому учит Скатулин, с него и

спрашивайте.

Итак, я познакомился со своими новыми

сослуживцами и штатом роты. Командир роты старший

лейтенант Сазонов, замполит – капитан Куприянов,

инструктор десантной подготовки, он же и заместитель

командира – старший лейтенант Олиферук. Они, все

трое, десантники, прибыли из витебской десантной

дивизии.

Каждый уже имеет, где-то до пятисот прыжков с

парашютом. Да и тактика десантников в тылу

противника чем-то схожа с действиями разведчиков. Так

что, эти ребята, что называется, уже готовы к бою,

могут научить многому. Они на своем месте. А мне

надо, свою инженерную саперную тактику, с фронта,

переносить в тыл противника. Я не воевал в тылу

противника, и подобной теоретической подготовки не

имею. Руководств и наставлений нет, даже по

партизанскому движению. И с парашютом, я тоже не

знаком, и не прыгал. Да и минами я давно не занимался.

Последние годы я был зампотех. Так что всю работу

начинать мне надо с нуля. Подумал я об этом, но не

расстроился. Где наша не пропадала.

В роту пришел переводчик немецкого языка,

старший лейтенант Тупысев, оказался он земляком, как

и я, из Слуцка, из штаба дивизии, так сократили эту

должность, но я его, раньше, не знал. Мало ли офицеров

в дивизии. Уже был на месте и командир взвода связи,

прибывший прямо из училища. Были и два командира

взвода – разведчиков. Один танкист, старший лейтенант

Токаренко, а другой, кажется из пехоты, старший

лейтенант Калнинш. Третьего взводного не помню. О

других, мелких подразделениях, я не упоминаю. Они

для меня не имеют значения.

В первый же день, я познакомился и с городком

офицерского состава, в ДОСах которого проживали

семьи военнослужащих. Улица ДОСов, расположена

перпендикулярно к солдатским казармам. Выйдя, за

вторую проходную или КПП, я увидел Дом офицеров,

перед аллеями и декоративными кустами и высокими

деревьями. Справа, напротив Дома офицеров,

одноэтажная столовая военторга для офицеров. С вновь

обретенными боевыми товарищами

разведчиками, я пообедал в столовой. Кормили

хорошо, конечно, за приличные деньги. У военторга

хорошие наценки.

После трапезы, мы все отправились в гостиницу,

которая была на самом краю городка, возле болота, за

досами и за школой. Вечером, лежа в постели, я пришел

в себя, в рассудительное расположение духа, от избытка

впечатлений я не сразу смог собраться с мыслями.

Внутренне, с самого отъезда из Слуцка, я волновался и

переживал. Моя судьба, развернулась на сто

восемьдесят градусов. Она теперь могла ударить

оглоблей по голове или погладить материнской рукой.

Как-то получится? Я стал штатным разведчиком и

главным диверсантом в роте. И не очень понял, как и

когда это произошло. Об этой роли я никогда не мечтал.

И сейчас не мог осознать, хочу я этого или нет? Плохо

это или хорошо? С одной стороны – это военная служба,

как и всякая служба. Разве что, в случае войны, воевать

придется в тылу врага. Казалось бы, не все ли равно, где

воевать, на фронте или в тылу? Но ко всему надо быть

внутренне готовым. Есть ли мобилизация твоего разума

на данное дело? Подвиг может совершить каждый, но не

каждый сейчас к нему готов. Я на фронте, у меня за

спиной свой тыл. А в тылу противника, со всех сторон

фронт. И, конечно, средства и возможности

вооруженной борьбы разные. Поэтому возникал вопрос,

смогу ли я овладеть новой профессией? И более того,

смогу ли я научить воевать, по своей саперной

профессии, других людей, товарищей по оружию. В

тылу, каждый разведчик, не зависимо от чина, мой

боевой товарищ. Там другие отношения между бойцами.

От меня требуется не вдохновение бойцов на

ратные подвиги, а обучить практической работе на

войне, что и как делать, наверняка, без ошибок. Я

пришел к выводу, что мои успехи будут складываться и

зависят от предыдущих моих

возможностей. Во время войны я был артиллеристом.

Знал хорошо орудие и немного ПУАЗО, неплохо владел

ими.

После войны стал сапером. У этой профессии

очень много специальностей. Я освоил дело взрывное и

минное, понтонное и мостовое, дорожное и

фортификационное. Владел многими видами

инженерной техники. И я тяжело переживал переход из

артиллерии в саперы. Я помню, как сопротивлялся,

когда «покупатели» на пересыльном пункте в

Мурманске, в первом военном городке, стали вербовать

в саперы. Нас, призывников из города Устюжны, из

семнадцати человек, после войны, вместе осталось

двенадцать. Я был, как и прежде, командиром группы.

– Мы, товарищ старшина, устюжане, – азартно

говорил я, – воевали артиллеристами и пойдем только в

артиллерию. Поймите нас – артиллеристов. Вы – сапер и

не можете чувствовать команду: – Заряжай! – Огонь!

Вы, наверно, не знаете песню. Как там поется:

И сотни тысяч батарей,

За слезы наших матерей,

За нашу Родину:

– Огонь! Огонь!

Убеждал я, старшину сапера, старшину Огнева,

который расхваливал службу в саперных войсках, как

красную девицу, невесту, мол, женитесь на ней и будете

счастливы. Только и всего – надо пойти в саперы,

соглашайтесь, записывайтесь. Сразу, все будете

зачислены в учебный взвод.

– Вот я служу сапером с довоенных лет. –

говорил он. – Мы три дня в неделю занимаемся боевой

подготовкой, а три дня работаем. Вот этот,

многоэтажный дом, что перед первым военным

городком, построили мы. Так что, к выходу на

гражданку, овладеете профессией строителя. А это

пригодится в жизни.

И мы сдались в плен саперному старшине. Он

нас в тот же день увез в знаменитый поселок Колу, в 83

саперный батальон. Судьба – это священный крест,

который всю жизнь несешь на плечах, то сожалеешь, то

радуешься, то плачешь, то смеешься. И на нем, своей

священном кресте, когда-нибудь тебя распнут. Такова

жизнь – шельма.

И вот опять крутой поворот в жизни, снова надо

овладевать, почти что, новой профессией, новыми

способами ведения вооруженной борьбы, учиться новой

тактике ведения боевых действий. Почти пять лет, я был

командиром взвода понтонного парка. Во взводе 29

автомобилей и все шофера. А затем, был заместителем

командира роты по технической части. В роте

землеройная, электротехническая и лесопильная

техника. Подрывным и минным делом я не занимался.

Хотя, в 1958 году, в Ленинграде, в инженерном

училище, экстерном, полковнику Шапире, мины и

подрывное дело, я сдал экзамены отлично.

А нынче я – диверсант. Командиры взводов учат

своих подчиненных разведке, а я – диверсиям, как

Заслонов, в тылу противника. При этом, раньше я

никогда не интересовался, что такое мина Заслонова и

прочие всевозможные сюрпризы, о которых не пишут в

книгах. Теперь сюрпризные мины мне нужно делать

самому и учить этому ремеслу других. А в

диверсионном деле в тылу противника главное оружие,

кроме прямого захвата и уничтожения объекта, это

установка мин сюрпризов, Но их же, как сам себе я

признаюсь, знаю не достаточно. Я познакомился с

программой обучения разведчиков и пришел к

неутешительному выводу. Нет у меня, ни литературы,

ни материальной базы. Так сказать, на

ровном месте, дом надо строить сначала и по своему

проекту. Сначала стал собирать материальную базу,

всякий примитив в частях 8 танковой дивизии, в

основном в саперном батальоне. А главное,

материальную базу стал делать сам. Конечно, к

изготовлению макетов привлекал разведчиков,

мастеровых ребят.

Посильную помощь оказал НШ саперного

батальона майор Петухов и дивизионный инженер

подполковник Кореньков 8 дивизии, но у них,

подходящего для меня было мало. У них свое – оружие,

а у меня – свое. Я выпросил у них кое-какие книги и

засел составлять схемы и таблицы. Нашелся чертежник,

который написал их на ватманской бумаге. Таким

образом, были сделаны плакаты, стало работать легче.

При обучении разведчика включалась уже, в процесс

усвоения учебного материала, не только моторная, но и

зрительная память. Лучше один раз увидеть, чем сто раз

услышать. Я стал, вроде бы, какого-то преподавателя.

Вскоре, систематизация учебного материала, в

наглядные пособия, в схемы и таблицы, плакаты и

макеты, дали свои отличные результаты. Многая

загадочная и непонятная сущность, стала простой и

доступной для каждого разведчика. И они у меня стали

отличниками.

И надо было решать вопрос с квартирой. Ой,

какой он был болезненный. Я и думать не хотел о

частной квартире. Хватит и того, сколько я с семьей в

Слуцке нагоремыкался, пока скитался по частным

квартирам. И как-то, мы, все офицеры части, сговорясь,

наведались к начальнику тыла 8 дивизии. Начальник

тыла полковник, щупленький, невысокого роста, но

шустрый, весьма подвижный, встретил

3 СПЕЦНАЗ

нас любезно. Со всеми офицерами поздоровался,

каждому сказал комплимент, усадил за стол. Этот

полковник,

невысокого роста, чернявый, и на данную минуту очень

был доброжелательный.

– Квартиры вам надо? Так в чем же дело?

Пишите заявления. Хоть сегодня получите. Нашу

дивизию частично кастрировали и кадрировали.

Квартиры есть. Получите все, что вам надо.

Мы тут же написали заявления и получили

резолюции на получение квартир. Я вышел из штаба и

вытер лысину. Еще бы, такого быстрого решения

вопроса с квартирой я не ожидал. Правда, как я потом

узнал, квартиры были зарезервированы для офицеров

нашей части разведывательным управлением штаба

КБВО, вероятно, полковником Свешниковым, нашим

непосредственным начальником, как я потом узнал.

Вот так, одни попадают под сокращение, а другие

получают их квартиры. Мне, через неделю, комендант

городка предложил две комнаты, в трехкомнатной

квартире, на четвертом этаже Я был рад донельзя, как

говорил Маяковский. Одна комната большая, а другая –

поменьше, кабинетка. На первом этаже, под нами,

продовольственный магазин. Мне больше ничего не

надо, нравлюсь своей жене и этого достаточно.

Я от радости настолько торопился, что не стал

заниматься ремонтом. Приедет Тамара и все решит на

месте, что делать и как делать. Я, через Минск, в Слуцк,

немедленно отправился за своей дорогой семьей. Я не

хотел жить долго один. Тамара с дочкой Таней, даже на

разминировании Гомельской области, каждый год все

лето жили со мной. Мы, не как цигане, а как минеры,

ездили по деревням все лето.

Это было чудесное время. Мы были молоды. Природа в

Гомельской области превосходная. А народ – золотой. Я

был лейтенант, с взводом минеров, и нас встречали, как

дорогих гостей, спасителей.

Сколько было радости, в моей семье, когда я

приехал в Слуцк, и сказал, что получил квартиру. И я

объявляю суточную готовность на переезд. Девчонки

мои, Таня и Женя, прыгали от радости.

– Ура! Мы уезжаем. Отец приехал. –

Беспредельно рады были, я и Тамара. Жили в одной

комнате, теперь будем жить в двух комнатах, в квартире

с ванной и туалетом. Правда, на кухне ничего нет. Как и

прежде нужно ставить керогаз. В квартире печек нет,

отопление батарейное. Прекрасно. Я раньше с

заготовкой дров и топкой печи – измучился.

Как говорится, не секрет, мне тридцать четыре

года, а я в квартирах с удобствами еще и не жил. Туалет

всегда на улице, на морозе, а летом с мухами. В баню

городскую, если схожу, раз в месяц, считаю, что

повезло. Другой жизни я не знал, и не думал я о лучшей

жизни. Плохо ли? Если можно в ванной полежать в

теплой водичке, под душем ополоснуться и тут же лечь

в постель. О чем речь? У нас, да и у других, наших

знакомых, не было телевизоров и холодильников. Это в

1961 году, мы понятия о них не имели. Но мы и без них

были счастливы. Живем и все. Как на праздник ходим в

кинотеатр в Дом офицеров. Всего за десять лет в Слуцке

ходил я с Тамарой один раз на спектакль приезжих

артистов. И то, неудачно. Во время представления в

театральном зале, Дома офицеров, началась стрельба.

Какой-то пьяный офицер пришел в зал и хотел сесть,

будто бы, на свое место. А на

3***

этом месте сидел уже другой офицер и место ему не

уступил. Или из-за ревности к своей жене. Тогда он

вынял пистолет и выстрелил в спину. Одной пулей

пробил грудь навылет офицеру, а другим выстрелом

убил сержанта в переднем ряду, случайно. Так что в этот

вечер мы посмотрели два спектакля

Первую половину спектакля мы смотрели про

любовь. А во второй части смотрели убийство. В то

время офицеры постоянно носили оружие и хранили

при себе. Я даже в отпуск ездил с личным оружием,

пистолетом ТТ. В Москве не пустили в мавзолей,

вывели из очереди, заставили сдать оружие в комнате

Исторического музея временно. А вот, после этой

стрельбы в Доме офицеров, пистолеты мы стали сдавать

дежурному по части под роспись.

Наши соседи по дому в Слуцке, тоже были рады

за нас, что мы уезжаем в хорошее место и в хорошую

квартиру. Так, встретил меня на улице мой старый

знакомый поклонник, что живет надо мной, начальник

тыла 29 танковой дивизии Беспалов, крепко руку пожал

и поздравил с переездом к новому месту службы.

– Ну, Николай Иванович, я рад за тебя, что все

хорошо устроилось. – Несмотря на разницу в чине и

занимаемом положении на служебной лестнице, он ко

мне относился, как к равному товарищу. Что немало

меня удивляло, так это, не каждый военный чиновник,

бывало, подвозил младшего офицера на служебной

машине.

– Говоришь, устроился в Пуховичах? Хорошо.

Иди к комбату Хореву. Я позвоню, чтобы он дал тебе для

перевозки машину с прицепом. Складывай все свои

пожитки и кати напрямую, через Валерьяны в

Пуховичи. Два часа пути, и ты

благополучно будешь на месте. В случае, каких либо

трудностей, немедленно звони мне. Я разберусь и

помогу все устроить лучшим образом.

По закону, воинская часть, в которой я служил, то

есть 193 Саперный батальон, обяэан предоставить мне

проездные документы для перевозки семьи и имущества

к новому месту службы, а так же транспорт для

подвозки имущества до ближайшей станции. Так что

проблем никаких не возникло. Заместитель по

технической части дал мне машину с прицепом, без

разговоров.

В кузов автомобиля я загрузил имущество и сел

сам. А жену Тамару Федоровну и детей, Таню и Женю,

посадил в кабину рядом с водителем. Утром рано было

прохладно. И мы тронулись в путь, распрощавшись с

соседями, и получив справку о сдаче квартиры.

– Ну, давай, потихонечку езжай до Валерьян, а

там направо по булыжной мостовой до Пухович. Я

постучу тебе по кабине, когда надо будет делать

поворот. – Сказал я водителю. – Наверно ты и сам

дорогу знаешь?

Трудности нас не пугают. Вся семья окрылена

новостью переезда и перемены места жительства. В

военном городке в Пуховичах, с квартирой мы получили

и сарай, рядом, справа от дома, Так что устроились

замечательно. Я с Тамарой, устроился в большой

комнате, а девочки – в маленькой, так называемой,

кабинетке. У нас большая кровать, а у девочек две

новые казарменные койки на панцирной сетке. У дочек

свой стол, за которым можно делать уроки. Что еще

нужно человеку для счастья? Только с большой буквы

Любовь!

А служба пошла полным ходом. С взводами

разведчиков я проводил занятия два раза в неделю по

шесть

часов. И сам, все время ходил на десантную подготовку,

которую проводил Олиферук со всем личным составом

роты. Начали с того, что мы начали изучать парашют,

его устройство, складывание и правила пользования.

Мучался я, на физической десантной подготовке,

досаждало приземление, после полета на парашюте в

воздухе. Это приземление, прыжки с высоты, сначала с

метра, потом с двух, меня выводили из равновесия. Мои

бедные мозги в голове стряхивались. Казалось, что кто-

то по затылку ударял кувалдой. Мой позвоночник гудел,

пятые позвонки, снизу и сверху, давали о себе знать. Я

не знал, что диски у них раздавлены еще во время

войны. При бомбежке присыпан был землей. Я думал,

что у меня радикулит. В наше время, все болезни в

пояснице валили на радикулит. Бешенная физическая

подготовка к прыжкам с парашютом, была не что иное,

как погоня. Бешеная погоня до пены на устах, как будто

завтра будем жить последний день, а сегодня надо

рвануть последний раз, и пусть играет музыка. Служил

ты недолго, но честно, на благо родимой земли, как

поется в посне. Почему-то властям понадобились

разведчики позарез. Будто завтра собирались воевать.

Как всегда, нет разумной и плановой подготовки. Есть

только спешка и горячка. Подготовка на пределе

физических сил. Кому это надо и зачем? Стали

возникать вопросы в умах простых людей. Тем более,

что Советскую лодку, Хрущев уже раскачал.

Наша малюсенькая воинская часть, встала на

довольствие по инженерному обеспечению,

непосредственно в штабе Белорусского военного округа.

Раньше я бывал в штабе военного округа, то сдавал

машины, то получал имущество, со складов в Красном,

и знал в лицо некоторых офицеров. А тут я очень близко

познакомился с подполковником Безугловым. Это

весьма умудренный

человек, невысокого роста, средней комплекции, очень

подвижный. Он проникся ко мне уважением и доверием,

выписал все, что мне положено по штату. И кроме того,

еще сверх штата давал все, что я просил. Например,

выписал мне два десятка малых саперных топориков,

плавательные костюмы и многие средства взрывания.

Даже, не надо было убеждать Безуглова, что не может

разведчик носить большой саперный топор в тылу

противника. Он был всегда на моей стороне, как по

материальному обеспечению части, так и моих личных

интересов. Я не скажу, что кто-то из офицеров штаба

округа на меня нападал. Наоборот, все офицеры ко мне

относились чутко, внимательно и предупредительно.

Сапер, их коллега, разведчик и диверсант. Это звучит

гордо.

Я, такой маленький чин, как старший лейтенант,

по команде Безуглова, был представлен Начальнику

инженерных войск, генерал-лейтенанту Абашину.

Генерал встал, поздоровался за руку, усадил меня за

стол.

– Ну, сапер разведчик, рассказывай, что у тебя

там, хорошего и плохого?

Он бросил на меня боковой взгляд, сверкнув

белками, приседая, как-то пригорбился, свалив голову

немного набок. Густой чуб волос, свешивающийся на

левую часть ровного лба, стряхнулся в сторону. На этом

месте обозначилась довольно глубокая вмятина. Это

заметное ранение, так подумал я. Он прикрывал его

чубом. Видимо, не хотел хвастаться немецким подарком

или японской наградой. Показался он мне, человеком

деловым и деятельным. А в то же время, спрашивается,

какие я могу решать вопросы с начинжем округа? У нас

разный уровень работ и забот. Но, конечно, он

начальник у себя в своем ведомстве, а я тоже начальник,

тут, на своем месте, прямой исполнитель. Без обоих нас

армия не полная и не боеспособная. Я еще, потом,

много раз встречался с генералом Абашиным, уже,

находясь, в другом чине и другой должности, и всегда

он был для меня служебным человеком, и чутким, и

корректным.

О нем я еще, дай судьба здоровья, упомяну не

раз, но сейчас замечу. Погиб он. Погиб он, можно

сказать, погиб случайно, при исполнении службы,

трагически погиб. Во время урагана летел на вертолете,

и вертолет упал. Немцев, если они напали, можно

побить, а вот с природой воевать не стоит. Во время

урагана надо сидеть дома или в окопе, а не махать

руками, стоя на бруствере, и не летать в небе. Но это так

к слову, не более того, философские рассуждения на

досуге. А воевать приходится днем и ночью и в любую

погоду.

Я никогда не забуду, выученную фразу, из устава,

о том, что бой – это самое большое испытание

моральных и физических качеств и выдержки бойца,

часто в бой приходится вступать после утомительного

марша, и вести его, днем и ночью, несколько суток

подряд. В бою маме не пожалуешься на трудности и у

папы не попросишь доброго совета. Сам все решай на

месте, по обстановке.

Мы, как всегда, все время куда-то торопимся.

Через месяц, как только сформировались и мало еще

чему научились, но уже в июле отправились на прыжки

с парашютом, под Полоцк, в Боровуху, на базу, кажется,

десантного полка и аэродрома. И тут обнаружилось, что

меня с собой не берут. Сазонов оставил меня для

ремонта казармы и переоборудования секции под

классы, с несколькими разведчиками, разумеется, с

разрешения полковника Свешникова. И получилось, что

пока я, зря занимался десантной подготовкой, напрасно

бил затылок и позвоночник.

Полковник Свешников был начальником, так

называемого, кажется, четвертого отдела в

Разведывательном Управлении округа. Разумеется, это

был диверсионный отдел. С этой структурой и

хозяйством Свешникова я не знаком. И не стремился

что-то знать. Это не мой хлеб. И чем я меньше знаю, тем

лучше для меня, так мне казалось тогда. Он, Свешников,

старый разведчик диверсант. Биография его мне

неизвестна. В наше время, история его деятельности,

умалчивалась. Но вот, как человек, он замечательный

человек. Он приезжал в роту и практически занимался

только со мной, интересовался, как и чему, я учу

разведчиков. И инструктировал меня, чему надо учить

диверсантов.

Когда рота уехала, надо приступать к работе, но

обнаружилось, что для ремонта и постройки

перегородок, ничего нет. У нас только одни руки. Вот

здорово, хоть матку репку пой. И пошел я в штаб 8

танковой дивизии. Я подумал, что казармы их, а мы у

них квартиранты. И тут я хорошо познакомился с

начальниками служб. С начальником тыла полковником

Брайтманом, начальником медицинской службы

подполковником Райблатом, и начальником инженерной

службы подполковником Кореньковым. Познакомился я

и с командиром 8 танковой дивизии, генерал-майором

Бочаровым. Я встречался и с начальником политотдела

полковником, но забыл его фамилию. Каждый из них

оказал добрую услугу. Особенно много сделал

начальник тыла. Он обеспечил нас всем необходимым.

Он даже сам купил и привез сухую штукатурку. Часто

приходил в казарму и интересовался ходом ремонтных

работ.

В институте я узнал расписание

экзаменационной сессии и наездом сдавал зачеты и

экзамены. А однажды несколько дней жил во втором

общежитии политехнического института, надо было

сдавать сопромат и термех. Должен

сказать, что мне трудновато давалась высшая

математика. Все-таки, сказывалась неполноценная учеба

в средней школе. С восьмого класса по одиннадцатый, я

учился в вечерней школе при Слуцком Доме офицеров.

Мне зубами и сиденьем пришлось грызть науки. После

окончания каждого класса, все лето, до следующего

учебного года, я решал задачи по математике и физике.

Я хотел выучиться, во что бы то ни стало. И мне задачи

решать помогала Тамара, разъясняла при решении задач

всяческие всякости, если да, да если. И результаты

сказались. Я превзошел своего учителя в решении задач.

В институте трудно давалась аналитическая

геометрия, уравнения кривых и прямых. Они мне не

нужны были, и я халатно отнесся к этой дисциплине.

Зачет сдал, а экзамен нет. Принимала экзамен молодая

дама, красивейшая и умнейшая дама, каких я встречал

на своем пути, Александра Матвеевна Маркина. Я что-

то не знал или недопонимал, да плюс не сошлись

характером, и Александра Матвеевна поставила мне

двойку.

– Придете в августе, Николай Иванович, надо

еще кое-что подучить.

Вот тебе – на, бабушка, Юрьев день, – красивая

и милая дама. Никакого компромисса. А я боялся

отчисления из института. Я хотел учиться, чтобы мне

это не стоило.

Да, так и пришлось к ней приходить в конце

августа. Сдал, но она сказала, что больше тройки,

дескать, поставить не может. В дальнейшем все

экзамены по математике я сдавал хорошо. И в

дальнейшем с Александрой Матвеевной я познакомился

поближе. Как-томой хороший приятель Качановский,

преподаватель металлических конструкций, пригласил в

гости. И вот, мы, оказались на квартире у Маркиной.

Она его приняла, как родственника, а заодно и меня.

Дома был муж и дети. Мы пировали допоздна, нас

хорошо угостила Александра Матвеевна. Было кофе,

отлично

приготовленное, и домашнее печение. Мы стали

прекрасными знакомыми. Ее образ я всегда вспоминаю с

симпатией, как море, которое увидел я первый раз, и

оставил его навсегда, в своей памяти и в своем сердце,

как добрую хозяйку и удивительную учительницу.

Потом, будучи в институте, я к ней обращался не раз, и

она любезно мне оказывала помочь. Спасибо

Александра Матвеевна.

Однажды, когда я сдавал экзамены на весенней

сессии, в комнату второго общежития, что на Ленинском

проспекте, ко мне пришел полковник Свешников. Я был

буквально приведен в изумление. Во-первых, в

институте более десяти тысяч студентов, и найти кого-то

целая проблема. А во-вторых, что ему от меня срочно

потребовалось? А он ввалился в студенческую, тесную

комнату, грузный, высокий, в фуражке набекрень,

удивив студентов.

– Пойдем Скатулин, надо поговорить.– Какой

ужас, я буквально оторопел. Что ему срочно

понадобилось, что он отыскал меня в институте. И мы

пошли. Свешников повел меня в штаб округа. И там, в

бюро пропусков приказал выписать мне пропуск, чтобы

я прошел в его комнату и получил оружие. Он хотел

направить меня нарочным с пакетом. А у меня не

оказалось удостоверения личности, и пропуск не

выписали. В бюро пропусков темновато и я счастлив,

что не видел его лица, думаю, возмущенное до

крайности. Так что я, вернулся восвояси в общежитие.

Удостоверение личности я сдал коменданту общежития

в залог за постельную принадлежность. Иначе не

выдает кастелянша, или коменданша белье. Такое было

дурацкое правило.

Я к его образу буду обращаться снова и снова.

Свешников – пожилой дядька, повоевавший немало в

тылу

врага. Он, по своей профессии, а посему и ко мне, был

неравнодушен, и просто другие дела его не занимали в

нашей роте..

– Ну, как? Как ты научил ребят подрывать

рельсы на железной дороге? А сможет, кто-нибудь из

разведчиков, подорвать опору моста? Кто может

установить мину на дороге? Кто ответит? – Задавал он

вопрос ребятам. Мы переходили из класса в класс, где

занимались разведчики.

– Здравствуйте, молодцы! – Хорошо! Вольно!

Садитесь! – И тут же обращался он к одному их

разведчиков, а сам, энергично вращаясь, занимал весь

проход между столами, как грузный человек в летах.

Разведчик быстро вставал, не каждый день доводилось

разговаривать с полковником, принимал стойку смирно

и рапортовал свою фамилию.

– Значит, рядовой Каменев. Как тебя зовут? Коля!

Хорошо Коля. – И начинался подробнейший допрос,

как? да что? – У дороги стоит дерево, надо перекрыть

дорогу, идущей машине. У тебя есть ВВ. Как ты

рассчитаешь заряд, и с какой стороны его привяжешь? –

Он быстро оканчивал разговор с одним учеником,

поняв, что он знает, и подходил к другому.

– Хорошо, молодец, а мину Заслонова можешь

сделать? – Он со всеми разговаривал доброжелательно и

поощрительно. Мудрый старик, но настойчивый и

въедливый.

– Хорошо, Скатулин, вижу, что ты уже научил

разведчиков кое-чему. А мину Заслонова они умеют все

делать?

– Конечно, товарищ полковник. Макет ее лежит

на полке.

– Кто из вас, молодцы хорошие, покажет мне

мину Заслонова?

Возвращаюсь к описанию сцены в бюро

пропусков.

– Подавай, Скатулин, удостоверение личности в

окошечко и получишь пропуск. Я давно подал заявку.

Потом зайдем ко мне в кабинет, получишь пистолет и

пакет. Поедешь в Полоцк, вручишь его Сазонову. И ты

свободен, пойдешь опять в институт. Ну, давай!

– Товарищ полковник, у меня удостоверения нет.

– С трудом я выговариваю фразу, чувствуя, как краснею,

и как между лопаток по спине потекли капли пота.

Свешников повернулся ко мне с раскрытым ртом, но в

полутемноте, не узнать было мне его лица.

– А… а…, где же твое удостоверение? – Он

подался ко мне всей своей большой массой, руки

вперед, готовый схватить меня за плечи и потрясти.

Но Свешников был мудрый человек, он обладал

качествами педагога, адвоката, защитника. Он не давил

человека, а защищал. Многие начальники, стоящие у

власти и имеющие власть над людьми, не понимают и

не хотят сознавать принцип величайшей силы духа

человека. Каждый человек должен быть защищен. Я

должен чувствовать защищенность: товарища,

командира, начальника, власти, закона, устава,

инструкции. Тогда я – не победим. Знает ли Свешников

свои эти качества, но он ими обладает в полной мере. И

он мне нравится, и я люблю его сыновней любовью.

Как известно колесо природы, явление

естественное и неотвратимое, и колесо истории явление

необходимое и обязательное, и если иметь голову, то оно

управляемое, наступает в свое время. И вот пришла

осень, которую мы в роте ждали и к встрече которой

были готовы. Признаться, что такое не часто бывает.

Обстоятельства судьбы иногда не дают загадывать

вперед. А тут рота в полном составе,

укомплектована по штату, и в полном сборе. Нет

еще в роте только комсомольской и партийной

организации. Ну, комсомольскую первичную

организацию мы создадим сами. А вот партийную

организацию приехал создавать сам, наш босс, глава

нашего ведомства, начальник Разведывательного

Управления, сам генерал. Я его фамилию не упоминаю

по простой причине, а вдруг ему это не понравится.

Человек он не простой.

К подъезду нашей казармы в Пуховичах,

подкатила черная Волга, мягко покачиваясь на

булыжниках мостовой, как птица, примеряясь сесть на

болотистую почву. Половина роты высыпала на улицу.

Сазонов, подал команду – Смирно! – Бегом побежал

навстречу генералу, по асфальтированной дорожке

между газонами. Все кругом замерло. Было слышно, как

цокали подошвы сапог Сазонова. Такое высокое

начальство не часто, а может быть, один раз в жизни,

посещает нас, смертных. У каждого человека свои дела,

и своя жизнь, свои обязанности. Мы – все люди, живем

вместе, и все отдельно друг от друга. И в атаку бежим

вместе, а умираем – врозь, каждый в свой черед, и на

своем месте. Кого и где успела настигнуть роковая пуля.

Но я иногда видывал высокое начальство.

Генерала Калиниченко, командующего 5 Гвардейской

танковой армией, я видел один раз в Слуцке, в Доме

офицеров, на партийном активе. Он выступал с итогами

боевой подготовки, после проверки 29 танковой

дивизии. Поставил удовлетворительную оценку. Как

мне показалось, это солидный генерал, коренастый, в

роговых очках, с залысинами. Говорил он с трибуны

ровно и уверенно, как хозяин своего дела, поглядывая

иногда в написанный доклад.

А вот, командующего округом маршала

Тимошенко и начальника штаба Пулко-Дмитриева,

кажется, я никогда не

видывал. В тоже время, с другим начальником штаба

округа, генералом Арико, первый раз я разговаривал по

телефону, наверно в 1953 году. Я был на

разминировании со взводом саперов в Гомельской

области. Мы разминировали деревню. Ко мне подошла

старушка и пожаловалась, что вот, во время войны упала

бомба у самого входа в хату. Бомба пробила дощечки и

ушла в землю, осталась только дырка в земле.

– А я засыпала ямку землицей и положила новые

дощечки. Так вот, и живу, по бомбе хожу каждый день.

И все думаю, а вдруг она бабахнет. Ведь от хаты ничего

не останется, только яма будет большая, а где же я буду

жить? Сынок мой, дорогой, уж вы что-нибудь сделайте

для старухи. Бомбу-то проклятую, выкопайте.

Меня буквально сразил вопрос старушки, где она

будет жить после взрыва, если на месте хаты будет

большая яма. Ведь, если во время взрыва бабушка будет

в хате, а хаты после взрыва не будет, то спрашивается:

останется ли бабушка жива, или нет? Тогда нужна ли

бабушке хата? Я был поражен наповал наивной

бабушкиной логикой. Хоть стой, хоть падай. Но я не

смеялся. Она стояла передо мной, маленькая,

щупленькая, совершенно беззащитная. Я машинально

обнял за плечи и прижал ее к своей богатырской груди.

И у меня едва слезы не покатились из глаз, я

почувствовал, что они влажные.

– Бабушка, все будет в порядке. Обязательно

найдем эту проклятую бомбу и изничтожим. Мы для

этого к вам и приехали.

– Сынок, вы уж постарайтесь, выкопайте ее

окаянную. А я за вас, век Богу молиться буду, свечку

поставлю.

Бомбу мы выкопали, стояла она, как

двухметровое бревно, величиной в обхват, перед дверью

в хату в сорока сантиметрах от порога. Два дня копали.

Образовалась яма

глубиной на три с половиной метра, как раз на всю

высоту хоты. После взрыва не только одной хаты, а еще

бы двух-трех поблизости было бы не найти на месте.

Килограмм пятьсот, не меньше. Осмотрел я эту

бомбовую дуру. Взрыватели боковые стерты, смяты

землей. Послушал, приложил ухо к корпусу, молчат

часики, не тикают. А что дальше с ней делать? Не знаю!

Я никогда не изучал бомб, у нас, их в программе нет.

Вот я и позвонил из сельсовета по гражданскому

телефону в штаб округа. Подключили мне к телефону

генерала Арико. Связь была плохая, но он все понял, в

чем дело и где я нахожусь. И обещал прислать команду

бомбежников.

– Сынок, не волнуйся, не торопись, жди, я

вышлю специальную команду. Береги солдат. До

свидания. – Сказал он ласково мне на прощание. А ведь

мог бы меня обругать самыми поносными словами.

– Ты что, сукин сын, сам не знаешь, что делать?

Еще сапер, называется. Лезешь со своими глупостями, с

какой-то бомбой, к начальнику штаба округа. – Но он

этого не сказал. Наконец, мог бы сказать, что позвони

своему инженерному начальнику, которому я звонил, но

которого мне не подключили военные связистки.

Времена были жесткие, еще живы были порядки и

законы Сталина. С гражданских телефонов в военные

входа не было.


В деревне мы живем уже неделю. Всю округу

разминировали. Но надо что-то делать, не зимовать же

тут? Команда приехала через два дня. А я к этому

времени вытащил бомбу и подорвал. Сделал покатую

аппарель, положил доски, а на них, на веревках

опустили бомбу, зацепил тросом и машиной вытащил.

Сделали это дело двое,

я и шофер. Я по обязанности, а он – добровольно.

А о личной встрече с генералом Арико расскажу как-

нибудь потом. А сейчас о встрече еще с другим

начальником.

Командира 29 танковой дивизии, генерала

Мельникова, встречал много раз. Он ближе всего к нам,

труженикам войны, чернорабочим войны. Но первую

встречу мне никогда не забыть. Это была потрясающая

встреча Мы только что прибыли с разминирования из

Гомельской области, в город Слуцк. И меня тут же

назначили дежурным по батальону. Это было в первом

военном городке за Домом офицеров. Я стою у

подъезда. Неожиданно подкатила Волга, и из нее

вывалился генерал. Ну, не дать, не взять, Черчиль. Не

хватает только сигары во рту. Я его еще не видывал. А

во-вторых, я – молодой лейтенант. Конечно, немного

растерялся, но, однако, в последнюю минуту подал

команду.

– Смирно! Товарищ генерал.… – А он идет в

шинели нараспашку прямо на меня, весь в красных

лампасах и шафранах; двигается, как бульдозер, в

прожекторах и огнях. – … За время моего дежурства

происшествий не случилось. Батальон на занятиях. –

Генерал меня уже животом толкает, а я продолжаю

докладывать.

– Вольно! Не видишь, что ли? Я – иду.

Вдруг он, не совсем вежливо на меня

рявкнул. Левой рукой махнул, мол, прочь с дороги,

тараканьи ноги. А правой рукой, большим пальцем

ткнул мне в солнечное сплетение. Я так и присел от

боли. Но пересилил себя и стою навытяжку. – Дай

закурить? – сказал он дружелюбно с улыбкой,

протягивая ладонь. А может, он смотрел

насмешливо, потому что левый глаз был у него

прищурен. Лицо у него менялось, и я не

4 СПЕЦНАЗ

успевал читать его мимику. Потом, как мне

показалось, произнес, усмехаясь язвительно и

вопросительно, чисто по-солдатски, неположенное

замечание. Я все-таки напишу эту фразу, хотя,

может, и не должен ее писать.

– Не пи…ди, на левый глаз! – Брякнул он мне

прямо в лицо, как будто отвесил оплеуху по щеке

со всего маху. Я поперхнулся. Мы, приятели, в

курилке, так между собой не разговаривали, хотя

вольности допускались довольно грубые. Конечно,

я спешно достал Беломор, подал генералу пачку. А

он ждал, сунув в рот папиросу, пока я чиркну

спичку. Я на него не в обиде. Это был военный

генерал, чисто окопный. А на войне, как на войне.

Субординация окопная. Хотя с подчиненными надо

разговаривать повежливее.

Вообще-то, генерал Мельников большой

шутник. Я не могу не рассказать его выходки без

улыбки. Как-то на полигоне в Уречье, на штабных

учениях, я был свидетелем некоторого

потрясающего конфуза. Собралось офицеров,

человек сто. По снегу по целине пешком мы

поднялись на высоту. Ветер свищет, метет поземка,

и надо же, Мельникову захотелось оправиться. А

по этой нужде тут укрытий нет. Адъютанты и

порученцы разгребли снег ногами, и он снял штаны

с лампасами и преспокойненько сел делать свое

дело, абсолютно не обращая на нас никакого

внимания, будто нас и нет. А что тут такого? Да,

ничего. Шутник, да и только. На такой поступок не

каждый способен.

Рассказывали, что в Доме офицеров,

Мельников приказал поставить ящики с опилками у

писсуаров. Кто-то, при большой кампании

офицеров, в офицерской столовой, а он любил

ходить в столовую пить коньячок, по простоте

душевной спросил, мол, товарищ генерал, зачем

ставить ящики с опилками под писсуарами.

– Зачем? Как зачем?– Рявкнул генерал, как

медведь, а он был похож на сибирского медведя. –

Затем! Вот, когда упадут твои яйца на опилки,

чтобы не разбились.

Потом я встречал и другой тип генералов и

полковников: величайших пижонов, непомерных

вельмож. Да что там генералов? Иной полковник

было, с полигона на служебной легковой машине

не подвезет, из Уречья в Слуцк, как, например,

Жора Живолуков. Один, как барин, едет. Я стою на

перекрестке в Уречье. а он едет мимо в Слуцк,

глядит на меня, как на столб, и катит дальше. А я

еду, 40 километров на попутной гражданской

машине. Если мне повезет остановить попутку. И

ничего, совесть у него спала мертвецки, как дохлая

рыба. Ну да, ладно, я ему не судья. Ему по штату

положена машина, а мне положен горб и ноги.

Привилегия – одних, и беззащитность – других,

приводит к расслоению общества, и, когда-нибудь,

к его гибели. Когда он проехал, я только и мог

выговорить в сердцах и с ненавистью:

– Ну и сволочь! – А ведь есть кого

ненавидеть.

Наш генерал, разведчик, невысокого роста, почти

со спортивной осанкой, абсолютно седой, с обычной

простой прической, ежиком. Сними с него

генеральскую форму, и он на улице, среди толпы, ничем

не будет выделяться, обычный гражданин. Может быть,

настоящие разведчики такими и должны быть. Это их

кредо. Говорил он спокойно и тихо, чувствовалось, что

он знает себе цену, но был он, неподкупно прост и

естественен. Генерал со всеми офицерами поздоровался

за руку, при этом, слегка пожимая руку, и чуть-чуть

кивая головой. Лицо, несколько круглое, с незаметными

чертами, но глаза задумчивые, как будто, подернуты

рассеянным утренним туманом. Может быть, закрыты

глаза в

глубину, для доступа посторонних лиц. Он ничего не

говорил, но почему-то, казалось, что тебя он

спрашивает:

– Как дела? Говоришь – хорошо! Но я-то, знаю.

Не надо хвастаться. Я вижу по лицу. Хорошо, поговорим

потом.

Собрались мы – коммунисты, а офицеры все

коммунисты, вернее сказать, собрались мы – члены

коммунистической партии в Ленинской комнате. Все

было к собранию приготовлено, как у порядочных

людей. Капитан Куприянов потрудился на славу. Кстати,

фамилия Куприяновых знаменитая. В Слуцке, в 58

мотострелковом полку, есть герой Советского Союза

Куприянов. В городке Жодино, стоит скульптурный

семейный мемориал Куприяновых, во главе с матерью,

героев Великой Отечественной войны. Слава им,

Куприяновым, совершившим подвиги, и павшим на

поле боя.

На этот раз, я встретил генерала нового типа,

весьма благородного, порядочного, как и надлежит быть

разведчику. Вообще, разведчик – это человек первого

класса, если, конечно, он – разведчик. Правда, в том, что

нельзя же сравнивать генерала, Начальника

Разведывательного Управления округа по всем уровням

и параметрам, с генералом, Начальником Вневойсковой

подготовки округа, который спекулировал волгами.

Попался и был уволен.

Наш генерал, Начальник Разведки, сейчас

осматривал казарму, классы, а по ходу движения,

тихонько, учтиво беседовал с личным составом. Потом

прошел в Ленинскую комнату, и сел не в президиум, за

красный стол, а рядом с офицерами, в общем зале. Я не

мог помыслить и предположить, что этот день – мой

день, и что, этот час – мой звездный час.

Организационное собрание открыл наш, так сказать,

комиссар, капитан Куприянов. В президиум

предложили кандидатуру и генерала. Он сначала

попытался отказаться.

– Ваша организация, вы и управляйте.

Настаиваете? Хорошо. Кто собрание будет вести?

Куприянов? Давайте, за дело. Секретарь, тоже есть?

Хорошо. Я посижу, послушаю.

Я не буду излагать подробности собрания, а

расскажу только то, что касается меня и для меня имеет

значение. Я пишу о себе. На собрании решили, что,

поскольку в организации мало членов партии, чтобы

избрать бюро, то, для руководства достаточно одного

секретаря. Когда дело дошло до выдвижения

кандидатуры в секретари, то все по очереди предлагали

только мою кандидатуру, что для меня было полной

неожиданностью.

– Скатулина Николая Ивановича, – как будто бы

сговорились заранее.

– Скатулина Николая Ивановича, – повторяли все

офицеры.

Генерал сидел в президиуме и молчал,

приглядываясь, к выступающим товарищам, а иногда

поглядывал на меня. Видимо, пытался понять, как я

реагирую. А я припрыгивал на своем месте, я не

ожидал, я никак не хотел заниматься партийными

делами. Это целая бесплатная должность. Большая

обуза для меня. Зачем мне это надо? Ясно, что, когда

очередь дошла до меня, я заявил решительный отвод.

– Я даю отвод своей кандидатуре, я занят

другими делами. И не хочу занимать пост секретаря

партийной организации. И предлагаю кандидатуру

старшего лейтенанта Тупысева, нашего переводчика

иностранного языка.

Мы начали торговаться и пререкаться. А я все,

не глядя, поглядываю на генерала, что он скажет, что

будет. Буду я секретарем или не буду, я должен выиграть

в обоих случаях. Если секретарем не выберут, то я буду

более свободным человеком, у меня будет больше

времени

заниматься своими делами. А если выберут, то я должен

получить больше прав, даруемых генералом мне, как

секретарю. Я должен быть перед лицом командира роты

Сазонова в какой-то мере независимым. После долгих

пререканий, установилась тишина.

– Почему вы, товарищ Скатулин, даете отвод

своей кандидатуре? – Спросил меня генерал, всем

телом подаваясь на стол, все время до этого молчавший.

Голос его звучал ровно и тихо. В то время как Сазонов,

Куприянов и Тупысев в один голос повторяли:

– Скатулина! Скатулина! Скатулина!

Я хотел, было сказать, что он переводчик, имеет

дело с бумагами, что он учитель немецкого языка. А я

подрывник, имею дело с взрывчатыми веществами, а не

с политической и воспитательной работой, но

передумал. Мне в голову пришла счастливая мысль,

может быть впервые, что это мой звездный час, и я могу

торговаться, а секретарем меня все равно изберут. А уж,

если я буду секретарем, то должен выхлопотать, сейчас

или никогда, льготы и преимущества. Один раз в жизни

может подвалить фортуна и ею надо воспользоваться,

если она идет к тебе с протянутыми руками. Сейчас не

воспользуюсь шансом по глупости, то потом поезд

уйдет, и его уже не догонишь. Нет, я тут не дам маху.

– Товарищ генерал, – обратился я к своему

высокому начальнику, – надеюсь, вы читали мое личное

дело офицера?

– Да, все аттестации читал и скажу, что не очень

лестные. Но, товарищ Скатулин, вы в новой части и

страницу службы, пусть и в аттестации, можно начать

сначала. Мне Свешников доложил, что вы на своем

месте. Работайте так и дальше, и вы получите хорошую

аттестацию.

– Вот, вот, товарищ генерал. Я стану секретарем,

и у меня будет много недостатков. А почему? А потому,

что секретарь – это живая, ходячая правда и

справедливость. И с

командиром


роты


обязательно


возникнут

недоразумения. А командир роты, у нас мужчина

боевой, даже строптивый. А вся власть надо мной у

него. И он мне напишет такую аттестацию, что в

санаторий не примут. И все правильно, потому что он,

будет писать со старых аттестаций. Тогда ни о каком

выдвижении, на вышестоящую должность, не может

быть и речи. Я ротой командовал, начальником штаба

был не раз, а все, находясь в должности взводного,

старший лейтенант. А в армии служу семнадцать лет,

воевал. И в роте, я один – вояка.

Так я закончил первый свой монолог. Передохнул

немного.

– Нет, товарищ генерал, на новом месте я хочу

выслужиться, я с этой целью ушел из старой части. И к

увольнению в запас, надеюсь, что буду, жив да здоров,

стану хотя бы полковником.

Моя серьезность разговора и в заключении

шутка, стать полковником, всем понравилась. Генерал

заулыбался первый раз. Обстановка напряженности

разрядилась, официальность исчезла. В комнате

потеплело, сердца оттаяли. Все сидели скованно, а

сейчас зашевелились. Но продолжения собрания нет.

Генерал посмотрел на Куприянова, приподнял лицо и

руки кверху.

– Можно, – обратился генерал в Куприянову, – я

выступлю. Довод, товарищ Скатулин, у вас

основательный. Я вас понял хорошо. И я сейчас, при

всех, говорю Сазонову, не трогать и не притеснять

Николая Ивановича. Если Сазонов с вами, Николай

Иванович, не найдет общего языка, то он сам не получит

капитана, а то и лишится должности. Так что беритесь

за партийную работу и не бойтесь, не оглядывайтесь

назад, что там скажет Сазонов, понравится ему, что-то в

вашей работе или нет. Аттестацию он вам напишет без

единого недостатка, с чистой страницы. Свешников дал

мне о вас, Николай Иванович, отличную характеристику.

Вы тот человек, который нужен разведке. Видите, я уже

дал вам аттестацию. – Генерал умолк на минуту. Обвел

аудиторию взглядом.

– Работайте, Николай Иванович, смело и

решительно, не оглядывайтесь на Сазонова. У него свое

дело, а у вас свое. Он десантник, и только номинально

он у вас начальник. Вы подрывник. Если возникнут

вопросы, недоразуменья, то обращайтесь к Свешникову,

он вас в обиду не даст, а сочтете нужным, звоните прямо

мне. Я найду время с вами побеседовать. Вот, все здесь

присутствующие должны знать, у нас, в разведке,

дисциплина сознательная, и нет места солдафонству.

Вы, Николай Иванович, за мной, как за каменной

стеной. Так, как? Согласны? Быть секретарем?

– Так точно, товарищ генерал, вопросов нет,

согласен. – Только я и мог сказать. Такой позиции

генерала я не ожидал. Я понял, что в разведке свои

порядки. И, прежде всего, о порядочности разведки, я

сужу по Свешникову. Надо думать, и в разведке

интриганства немало. Борьба умов, за чины и ранги, за

право и власть – бессмертна. Вот это – афоризм.

Взаимоотношения между разведчиками, отличаются от

взаимоотношений между саперами. Тут каждый делает

свое дело. Практически получается, что генерал

исключил меня из подчинения Сазонова. Я, как

инструктор по специальной подготовке, и раньше

чувствовал, по поведению Свешникова, что я, в какой-то

мере, независимое лицо от крылатой пехоты. У

десантников служба жесткая и там немало удалых и

арапистых людей, готовых выслужиться любой ценой.

Как-то, Свешников, Сазонов и я встретились в коридоре.

– Ладно, ладно, Сазонов, ты не лезь не в свое

дело. – Резко изрек Свешников. – У тебя есть взводные,

вот с ними и

работай. У меня со Скатулиным свои дела. Я с ним сам

разберусь. Пошли, Скатулин. Мне надо с тобой решить

некоторые вопросы.

Вот так, поставил Сазонова на свое место и

полковник Свешников. Ну, думаю, дела. С начальством

не соскучишься. Да, я понимаю, диверсанты в разведке

на особом положении. А я, как сапер в разведке, лицо в

единственном экземпляре. Но, нельзя зазнаваться. Я уже

возрастной мужчина, мне тридцать четыре года. И

нужно вести себя прилично, не срываться. Скромненько

делать свое дело. Так, решил я про себя. Мне лучше

быть в тени солнечных лучей. Ах, какая фраза. Это

прекраснейший афоризм. И для претворения его в жизнь

потребуется много изобретательности, и даже искусства.

Но, хватит ли у меня ума? Отец мой, Иван Яковлевич,

сотворил меня открытым и беззащитным. А надо было

сотворить во мене еще два качества: Любовь и

Ненависть.

На собрании за меня проголосовали все члены

партии. Я стал секретарем партийной первички. В

прошлом, секретарем комсомольской первички я был в

227 саперной роте, корпусного подчинения, еще, будучи

сержантом, когда мы стояли в Петсамо, Коле и на Мысу

Мишукова в Мурманской области, на Кольском

полуострове. А теперь, я – парторг, но тоже в роте, в 22

роте специального назначения. Везет мне на роты. Но,

заметьте, пехотных и танковых рот много, а вот таких

рот мало. И я, этим, горжусь, Пусть у меня маленький

чин, но таких должностей, как у меня, во всей

Советской Армии, всего не более десятка. Так что я –

первый парень на деревне, хотя в дерене один дом.

Генерал тепло поздравил меня, пожал крепко

руку, только что не обнял, пожелал успеха в работе и

уехал вместе

со Свешниковым на чернокрылой Волге, которая мягко

покачивалась на булыжниках. Разумеется, мы все

провожали наших высоких и дорогих гостей.

Я, не радовался, что стал секретарем. Мне эта

должность, в принципе, только лишняя обуза. Я полагал,

что теперь, всю партийную и политическую работу, как

Куприянов, так и Сазонов, свалят на меня. Ты, дескать,

партийный вождь, ты всем и руководи, и все делай сам.

Составляй планы и сам выполняй. Так оно и

получилось. Политическую информацию, один раз в

неделю, провожу я. И часы партийной и политической

работы, ежедневно, тоже, провожу я. В это время, ЦК

КПСС в газетах печатал решения съезда, и много

разных постановлений. Целые тома партийной

информации надо было переварить мне с разведчиками,

которая к военному делу не имела ни малейшего

отношения. Зато политически мы были все подкованы и

вполне могли быть членами маленького ЦК. А

разведчики у нас, были все на подбор. Каждый солдат

имел среднее образование, а некоторые и институт. У

нас вся рота разведчиков и диверсантов, я не боюсь

этого слова, была на подбор призвана из воекоматов.

Я, конечно, уже дорос до понимания, что офицер

– это командир, это воспитатель, учитель, обязательно

политработник. Армия – это орудие политики

государства. И командир – руль политики, он

осуществляет политику государства на практике, среди

личного состава. Командир – это, прежде всего,

политработник. И этого слова бояться нельзя. И сам бой

– это осуществление политической работы, претворение

в жизнь политики государства. А всю политику, одному

командиру, сделать трудно. Поэтому, у него должен

быть замполит. И это, емкое слово, не заменить никаким

другим словом, как воспитатель. Должность

воспитателя

уместна в детдоме, в школе. Но не в армии. В

армии солдат, и он, не только должен быть воспитанным

человеком, гражданином умным, культурным,

вежливым, тактичным. Солдат, прежде всего,

гражданин-воин, предан государству и верен присяге, он

– орудие политики государства и оружием в руках.

Отсюда, следует, что солдат – это политическое лицо

государства. И это, солдат, должен понимать. И без

политработника армия, но с воспитателем, – это

детский дом, в лучшем случае, школа интернат.


Не в упрек, будь, сказано, но ни Сазонов, ни

Куприянов, ни Олиферук, не хотели заниматься с

личным составом вечерами, во время политико-

массовой работы. А, тем более, Сазонову пришла

хорошая идея, ввести дежурного офицера по вечерам. В

общем, ребята устроились хорошо, я не отрицаю, что

забот и работ у них много. Целое хозяйство, как у

большой воинской части. Хотели, было, ребята навалить

на меня проведение политических занятий с

хозяйственным взводом.

– Ну, уж нет, ребята, – возмутился я, – хватит мне

и одной нагрузки. – Тогда проводить политические

занятия, с хозяйственным взводом, поручили проводить

переводчику Николаю Тупысеву.

За выполнением распорядка дня, и внутренним

порядком, следил старший лейтенант Олиферук. У него

должность, инструктор по десантной подготовке и

заместитель командира роты. Я видел, все трое

несколько сачкуют, но решил, что мне не следует

вмешиваться в их служебную деятельность. Я не

начальник, а их подчиненный. Это не мое дело.

Свешников сам увидит. Он солидный мужчина, на вид

простоватый, а на самом деле, он – себе на уме.

Через три месяца, как сформировалась рота,

пришло дополнение к штатам. Моя должность стала

именоваться: помощник командира роты и инструктор

по специальной подготовке. А зарплата увеличилась на

5 рублей.

Первое время, как сформировалась наша

воинская часть, курировал роту несколько месяцев,

подполковник, из общевойскового отдела,

Разведывательного Управления. У меня о нем осталась

память по встрече и одной беседе, которую он проводил

с офицерами. Подполковник, старый разведчик еще с

финской войны. Ему было задано несколько вопросов,

но на один вопрос, он отвечал уклончиво, в конце увел

разговор в сторону.

– Товарищ подполковник, как вы поступали, и

что делали с человеком, встретив его в тылу

противника? – Этот вопрос задал командир взвода,

старший лейтенант Токаренко. Этические нормы его

волновали больше всего.

– Ничего. Допрашивали и все. Ориентировались.

Спрашивали. Где? Что?

Как? Ну, и тому подобное. Какие нужны сведения.

– Я хочу знать, что мне делать, если я встречу в

лесу лесного жителя?

– Это по обстоятельствам, сами думайте. Скажу

для примера, представьте себе, что вы рубили в лесу

дрова, и встретили во время войны, группу людей,

скрывающихся от вас, или вас допрашивающих. Придя

из леса, вы бы поставили в известность местные власти?

Рассказали бы милиции, военным, что встретили в лесу

чужих людей или диверсантов. А отсюда, ясно, что

обнаруженный разведчик, будет поставлен на край

гибели. Власти организуют поиск и уничтожение

группы. А в Германии, мы этого не боялись,

допрашивали немцев и отпускали на все четыре

стороны. А

что делать? Поступали по совести. Немецкие

граждане для нас были не опасны.

– Я хочу знать, как вы поступали в финскую

войну? – Настаивал Токаренко. – С немцами, что

делали вы, сказали. И что мне делать?

– Серьезный вопрос. Я обычно на него не

отвечаю. Нужны конкретные условия и решение может

быть разное. Где мы находимся, в тылу противника, на

нашей территории или вражеской? Или дружественной

страны? Гипотетические рассуждения мне не хотелось

бы вести. Давайте этот вопрос закроем.

Так мы и остались каждый со своим мнением, не дай

судьба мне когда-нибудь принимать решение, быть или

не быть. Подполковник оказался интересным

собеседником, немало поведал нам секретов

разведчиков, о которых не принято говорить вслух. Не

обо всех свершениях надлежит исповедываться.

Большая часть нашей жизни остается за кадром.

Но вот, через неделю, к нам приехал новый

куратор, в пехотной форме, разумеется, разведчик,

полковник Тоневицкий. Пятидесятилетний мужчина,

спортивного телосложения. Он был в шинели с

иголочки, застегнутой на все пуговки и при всех ремнях,

в малиновой фуражке и в малиновых погонах. Бравый

командир, штабник, а в хромовых сапогах. Он хорошо

бы смотрелся перед полком, на строевом плацу, как

Волконский на Бородинском поле.

Дело было в августе, стояла теплая погода,

разгоряченное солнце каталось по небу, осенью еще не

пахло. А у нас, завершающее ротное учение. Полковник

Тоневицкий приехал к нам не с пустыми руками, а с

разработкой учения на целую неделю, и задал нам

настоящего трепака. Он курировал нас не долго, но

запомнился навсегда, главное, своей беспощадностью.

Будто мы, и в самом деле, на войне. Знаем умную

Суворовскую фразу, что тяжело в учении –

легко бою. И мне хотелось бы, чтобы это испытывал на

себе, и тот, кто говорит, делал, это же самое, трудное

дело, что и я. Но почему-то, говоривший на себе этот

опыт не проводит, то ли ленится, то ли стесняется себя

утруждать.

Я запомнил Тоневицкого на всю жизнь, не тем,

что он хам и грубиян, а наоборот, он ни разу не повысил

голоса, не сказал ни одного обидного слова. Все слова и

поступки были правильными. Он ровен и тактичен, как

порядочный учитель священной гимназии, как человек

высшего общества. Он – нейтрален, как закон,

прописанный до буквы и точки, параграф в параграф.

В соответствии с его разработкой, мы

отправились на учения, как в кругосветное путешествие

пешком. Я не могу сказать точно маршрут движения. До

нас это не было доведено. Как на войне, маршрут знал

только командир роты. Но, примерно, поход начался из

Пухович через все полигоны, на Урученский,

Борисовский, Дретунский, и все пешком, на своих

двоих. А мне казалось, что в будущей войне, мы все

будем вооружены машинами. Ну, не то, чтобы до

Ламанша совершим увлекательное путешествие на

комфортабельных автобусах. А, по крайней мере, на

танках или на грузовиках. Неужели опять воевать

вручную? Да мы умеем воевать, как сказал поэт,

вручную, а как на машинах? Мне, смертному, будущая

война видится, как война взрывов и моторов. Но никто

не знает точно, и не тренируемся. Бережем горючее и

технику. А ноги казенные, не жалко.

Полковник Тоневицкий, выражаясь грубовато,

нас загонял в доску, на занятиях и учениях. Он создавал

условия выживания на маршрутах движения по тылам

противника. Ничего себе? Начальству особенно

нравится, создавать условия максимально

приближенные к боевой обстановке. Жалко, что они

сами не хотят приближаться, так же близко к

этой обстановке, как приближаются подразделения.

Приехал на машине в поле, поездил на машине, и уехал

на машине. А Суворов-то, небось, пешком ходил вместе

с солдатами, не полковник, а генералиссимус. Я тоже не

хочу ходить пешком, но когда хожу, то хожу с

удовольствием, ради здоровья. Но хожу, не ради

умопомрачения.

Наша рота, вот уже сутки двигается по тылам

противника, без отдыха и сна, поедая сухари и консервы

на ходу. При этом, управление роты идет по середине, а

группы и взвода идут по разным маршрутам, на десятки

километров от нас. Они держат связь с нашим центром,

докладывают обстановку. Движение не прекращается

ночью, я, все-таки, старик, уже идти не могу, еле

передвигаю ноги. Они подпухли, налились свинцом.

Видимо, сказывается то, что нет тренировки.

Втягиваться в ходьбу надо постепенно и каждодневно. А

зимой бегать на лыжах. А так нельзя, встал на старт, и

беги стометровку. Мышцы не тренированы,

перенапряжение, и они просто лопнут. Да и далеко не

уйдешь? У человека ограниченные тактико-технические

возможности физических сил.

А Тоневицкий ждет нас в определенной

контрольной точке встречи и в указанное время. У него

копия нашего маршрута, нанесенная на карте. Мы тоже

идем по карте. У нас предводитель, вместо Суворова,

Сазонов. Он, десантник, поджаристый, в спортивной

форме, выносливый мужчина. С картой работает

хорошо, легко ориентируется на местности. А, что вы

хотите, крылатая пехота. Прыгнул, на неизвестную

землю, десантник и уже знает карту, повернулся и

прочитал местность. Связь с Тоневицким по рации идет

постоянно, но он нас, хочет еще зрить визуально. Он

видит, в каком мы плачевном состоянии, но на его лице

отсутствуют какие-либо

эмоции. Даже, у древних скульптур, и на картинах, есть

застывшие на века, но говорящие, как у живых,

выражения.

Я абсолютно не специалист в области

партизанского движения, и не берусь судить и рядить, а,

все-таки, у меня возникал вопрос. Что, Тоневицкий

думает, что противник позволит, вот так, разгуливать по

своим тылам целой роте, в сотню разведчиков, да еще

диверсантов? Тыл противника, не безвоздушное

пространство. Слыхивал я, что у американцев написан

устав партизанского движения, из практики наших

партизан. Надо же, до чего ушлый народец. В уставе

изложены все достижения и возможности партизан. А

что, Тоневицкий думает, с нас писать новый устав?

Проводит эксперимент? Пусть проконсультируется у

американцев. Они лишнее в устав не написали, и ничего

не упустили. Я уверен, что американцы, не будут бегать,

сломя голову, по тылам противника, а станут

действовать спокойненько и маленькими группами.

Внезапность, поиск, засада, наблюдение, подкуп,

информация, вот главные принципы действий

диверсантов в тылу противника.

От ходьбы у меня распухли ноги. Они стали

тяжелее меня, мне просто их не поднять. Идем не по

дороге, а по самым глухим местам. Под ногами болото,

кочки, торф, трава, лесные завалы и коряги. А

Тоневицкий нас гонит вперед и вперед. По пути группы

выполняют учебные задачи.

До этого, я думал, что я, инструктор по

специальной подготовке, и только. Инструктирую

разведчиков, как надо подрывать тот или иной объект.

Или непосредственно руковожу подрывниками и

диверсантами, по выполнению задачи на месте поля боя.

А оказалось, что я не только исполнитель, но и пешеход.

И, на некоторых участках, я сопровождал группу по

разведке. Взаимозаменяемость

хорошо, но полного успеха достигает тот специалист,

который занимается своим делом.

Я видел, что десантники пешие переходы

преодолевают легко. Олиферук бегал вдоль колонны,

решая походные вопросы. И шел, казалось, настолько

веселой походкой, что создавалось впечатление, он

подпрыгивает и пританцовывает. Несколько выглядел

усталым, спортивный, но менее жилистый, наш

комиссар,

капитан Куприянов. А Сазонов,

раскрасневшийся, как девица, и, как Чапай, на лихом

коне, впереди. Ребята наши, молодые десантники, и в

походы, в какой-то мере, втянуты. Хотя я сомневаюсь,

что можно ходить по сто километров без отдыха и сна.

Однако, кому это нужно и зачем? Нам, офицерам, это не

надо. Может это нужно Тоневицкому? Очень

сомневаюсь. И создается впечатление, что кто-то там,

наверху, сидит в бункере и гонит нас в окопы.

Мне тридцать пять лет, я не натренирован в

походах, и чувствую, что мое здоровье дает трещину, но

признаться, я об этом не могу, не только Сазонову или

Тоневицукому, но и себе. Стыд и срам, сделать отказ от

выполнения своих обязанностей. И я, тупея от

переутомления и усталости, шел и шел до

умопомрачения. Иногда падал, под улыбку Тупысева, с

которым я шел и держался рядом. Однако, вставал и

полз дальше, еле передвигая ногами, до безразличия ко

всему, с застывшей железной маской на осунувшемся

лице. Я сапер, а саперы пешком не ходят.

Мы, конечно, змей и лягушек не ели, как это

делали американские, зеленые береты. Питались сухими

пайками, а вот, воду пили, какую попало, из болота и

озера. Населенные пункты, которые попадались на пути

движения, мы обходили.

5 СПЕЦНАЗ

Запрещено было встречаться с местными жителями. Я

уже говорил, что группы разведчиков, по ходу

движения, выполняли учебные задачи. Уничтожали

пункты управления, штабы, ракетные установки,

условно сооруженные кем-то по указанию Тоневицкого.

И я, все свои мучения и радости, принимаю с любовью

в сердце и с ненавистью в разуме.

И с тех пор, Тоневицкого, который, после учения,

к нам не заявился даже на разбор, узколицего и

бледнолицего, в красной фуражке и красных погонах, я

вижу во сне и наяву. Не знаю я, хороший он человек,

правильный или нет? Слава судьбе, что из

общевойскового отдела, пехотного, нас передали в

четвертое, диверсионное, к Свешникову, у которого

были команды СТО. А что это такое, аббревиатура или

число, я не знаю, а только догадываюсь. А это не

основание для разговора.

Вернулись мы после учения, не успели

отдохнуть, и опять за дело. Повседневный быт и

бешеная текучка заедают так, что некогда оглянуться

назад и спросить:

– Ты кто такой? Что ты делаешь и зачем? Куда

спешишь? – Только и слышишь: – Давай! Давай! – Нет

счета времени и прожитых лет. Я еще не видел

жизни. Одна – кутерьма. И чем дальше, тем больше.

Как будто перед смертью, кто-то хочет надышаться

жизненного нектара. Боится, что, если я остановлюсь и

увижу его, то выдерну из-под него стул. Видимо,

сильнейшее средство удержаться у власти, жми да дави.

На что я намекаю, да я и сам не знаю. А так, на все и на

всех. Иногда хочется спросить, когда мы будем жить по-

человечески?

Зимой, несколько раз, я выезжал на учения с

группой разведчиков в виде посредника или вернее

сопровождающего. Правда, тут было по-другому. Я с

группой разведчиков, с рацией дальней связи, ездили на

газике по тылам противника, участника учения. Вот это

дело.

Дерзкое и стоящее. Мы, среди условных врагов,

были своими, с их документами. Находили реальные

ракетные и танковые части, и их координаты передавали

в штаб своих войск. Там командир, будто бы, наносил

условно атомные удары. Для нас, сложным оказался

вопрос, ночлега зимой. Не было никакого снаряжения.

Мы были в повседневной форме одежды. А мороз стоял

под двадцать градусов. Почему-то было не принято о

нас заботиться. Задачу передо мной поставили, дали

карту, и выполняй, как хочешь. Сам себя обеспечивай и

заботься о себе сам. А если, по-умному, планово, всякое

дело состоит, как минимум из трех этапов: подготовка,

исполнение и заключение. А в подготовку входит

экипировка и создание жизненных условий. Потом были

наши штабные учения, в них тоже много мороки. И

некогда оглянуться назад.

Незаметно снова наступило лето. Я сдал

экзамены в институте, дела с учебой у меня шли

хорошо. Я досрочно выполнял учебные задания. И по

многим предметам экзамены сдавал заранее. Как-

нибудь, я об этом расскажу и познакомлю с

прекрасными людьми в институте. Тем более, мне очень

важно о них рассказать. Хотя бы, потому что, через

несколько лет я стану преподавателем

Политехнического института на военной кафедре, а

затем и на кафедре Начертательной геометрии. Вот ведь

как!

И вот, на лето наша рота уехала в Боровуху на

прыжки с парашютами. Дошла, таки, и до меня очередь

прыгнуть в бездну, сломя голову. Только этого мне в

жизни и не хватало. Судьба, судьба, как ты громоздко,

булыжниками, стелешься мне под ноги. К прыжку нас

готовил Олиферук долго. Беспощадно, как космонавтов,

тренировал на различных, спортивных снарядах. Опять

эти дурацкие прыжки с высоты на полные ступени ног,

так что стряхиваются в голове мозги.

Ох, уж, это приземление, у меня оно до сих пор сидит в

печенках. Я слышу иногда команды по ночам с земли:

– Развернись по ветру!

– Ноги! Ноги!

– Вынеси ноги вперед!

Первый прыжок с парашютом я сделал в

Боровухе. Он мне не принес ни радости, ни

удовольствия. О разведчиках, что говорить? Они

молодые люди. Они жаждут острых ощущений, не то,

что я. Я – старик, мне хочется покоя, творческой работы

на земле. Я мастер изобретать, что-нибудь творить. Не

приведи судьба к новым испытаниям, но я – человек

ответственный, да еще секретарь, я набираюсь мужества

и прыгаю. Страшно, даже очень страшно мне прыгать.

А в детстве я мог с черемухи с пяти метров прыгнуь без

страха и сомнения, только живот сверкнет под вздутой

рваной рубашкой, да черные пятки промажут черту в

воздухе.

Лучше умереть, чем показать свою трусость.

Можно это насилие над собой рассматривать, как

дикость, не более того, но таков мой характер. Я эту

черту, силу воли, не оспариваю у других. Из ста

пятидесяти человек только один юноша не смог

выпрыгнуть из самолета. Даже двое выпускающих не

смогли его выкинуть физическим насилием. Так велик

страх, что юноша, судя по лицу и глазам, обезумел. Его

пришлось отчислить из роты.

Прыгают, конечно, смельчаки, любители острых

ощущений. Прыгают по молодости, по дикари, как я, по

старости. Я часто задаю себе вопрос, что это Пушкин

пошел на дуэль? Глупость, дикость, защита чести и

достоинства, что это? Думаю, что объяснить все можно.

А я полагаю, что Пушкин пошел на дуэль потому, что он

экзальтированная натура. Ему не хватало чуть-чуть

трезвого раздумья, и было у него излишки

восторженной ревности. Сыграла свою роль и ложная

честь, обусловленная обществом. Но на то и поэты:

Есенины, Маяковские и Фадеевы. Честь – превыше

жизни. Правда, смерть многих поэтов остается загадкой

и неразгаданной тайной. Мне думается, что Есенина и

Маяковского убили.

А что мной всегда двигало в нелегкой жизни?

Признаться, я и не знаю. Служба и жизнь в саперном

батальоне, это проклятая жизнь. Нисколько не буду

лукавить, я горжусь тем, что я офицер. Но что сапер, то

не очень. Хотя я доволен саперной судьбой. Хотя с

горяча, когда все осточертеет, можно сказать, все, что

угодно. У меня было поверхностное представление об

офицерской саперной службе. Да я проклял день и час,

когда я попал служить в часть, в Слуцкий, саперный

батальон. Раньше я служил сержантом в 83 и 724

саперных батальонах и в 227 отдельной саперной роте,

проходил временно службу в 20 гвардейском саперном

полку. Я видел, что офицеры – это господа. Почти все

занятия с саперами проводили сержанты. Тогда еще

маршал Жуков сказал, что армией командуют

сержанты. Он был прав. У нас командиры взводов

проводили политические занятия по два часа, два раза в

неделю. Два раза в неделю и то, не всегда. Я часто

проводил за взводного занятия.

Вот у меня был командир взвода старший

лейтенант Сторжевский, как и другие, придет на развод,

походит, поговорит, и взвод отправит на занятия с

сержантами. А что еще надо? Проверки мы сдавали

всегда на оценки отлично или хорошо. Все довольны.

Всем хорошо. Никаких пожарных команд саперам никто

не давал. Я никогда не строил мостов, дорог, окопов,

укрытий, командных пунктов, Кому надо, тот сам строит

для себя.

В Слуцке, в саперном батальоне, не было покоя

ни днем, ни ночью. Каждую неделю, дежурю сутки

дежурным по батальону, да в месяц один раз начальник

гарнизонного

караула, у черта на куличках, на военных складах или

гауптвахте. К тому, получалось так, что всегда

начальству надо что-то строить, то мост, то дорогу, то

склад, то казарму на полигоне, то лес пилить в лесу, то

доски пилить на пилораме.

Был даже потрясающий случай. Начался учебный

год. А меня с взводом всю зиму отправляли строить

склад взрывчатых веществ. Ну, я и строю, приказ, куда

денешься. А весной, свое же батальонное начальство,

решило проверить у меня во взводе строевую

подготовку. А какая, хорошая или плохая, может быть,

строевая? Если мы ни одного часа не занимались, Всю

зиму клали кирпичи, да штукатурили стенки. И кто

проверяет? Прибыл к нам в батальон из Германии,

Группы войск, подполковник Сильченко Валентин

Тимофеевич, хороший мужчина. Вот он и стал

проверять у меня во взводе строевую подготовку.

Солдаты во взводе были молодые, они

совершенно не умели делать на ходу повороты,

правильно по уставу подходить к начальнику и многое

другое. В общем, новый заместитель командира

батальона, подполковник Сильченко, поставил взводу

плохую оценку. Но этого начальству показалось мало,

мне в приказе объявили пять суток ареста с

содержанием на гауптвахте. Мне было невыносимо

обидно, но я махнул рукой и сказал про себя, что

наплевать. Тем более, что на строгость дисциплинарного

взыскания жаловаться военнослужащему запрещается.

И я действительно плюнул на все, бросил взвод с

радостью и ушел отдыхать на гауптвахту. А она

располагалась рядом, за городком и школой, у реки

Случь, по дороге мне домой. Я набрал книг и лежу себе

на казенной койке, почитываю себе книжечки. Никогда

на курорте не был. Три раза в день хожу домой, на

квартиру, принимать пищу, за 800 метров, как на

прогулку. Одно неудобство,

немного стыдно жены, вроде бы я нахулиганил. И

потом, сплю один, без жены, как холостяк Мне

понравилось, я вздохнул облегченно в новой жизни и

забыл свою каторжную службу. И вдруг, на третий день,

является командир батальона, собственной персоной.

– Хватит, Скатулин, дурака валять. Чего лежишь?

– рявкнул подполковник Мыльников Александр

Васильевич. Про себя офицеры звали его Суворовым.

Вообще, он несколько строптивый мужчина. Всю войну

провоевал офицером, дослужился до чина майора,

начальника штаба саперного батальона. У него, как

обычно, взгляд глаз бегал по потолку. Почему-то зрачки

он закатывал к верху. Он не смотрел на уровне глаз или

в лицо говорящего человека. Мне всегда казалось, что

он смотрит на меня и не видит меня.

– Что вы хотите, товарищ подполковник? Я

арестованный, могу не вставать. – Засмеялся я. Почему

мне пришла в голову такая глупость для ответа, я не

знаю. Он немного опешил, как бы раздумывая, что

говорить и что делать? И продолжал скользить взглядом

по потолку.

– Ты что, Скатулин, нездоров? – вдруг спросил

он, понизив тон голоса до шепота. Он впервые

посмотрел на меня, видимо, пытаясь прочитать, что-

нибудь, на моем лице. Видимо, мой ответ ему показался

неуважительным.

– Товарищ подполковник, с вами можно стать

психом, записку об аресте подписывали вы. И меня

могли, по вашей милости, упечь в женский монастырь

или в желтый дом. А вы как будто не знаете, что я делал

всю зиму?

– Записку подписывал не я, а НШ, и взыскание

объявил Сильченко. А он только прибыл и не знал, чем

занимается твой взвод всю зиму.

– Но ваше молчаливое согласие было?

– Было. И ты знаешь, что по уставу, я старший

командир, не имею право отменить взыскание

младшего.

– Да, ситуация, – вымолвил я, собирая, свои

манатки. – Я что-то вроде козла отпущения? Или вроде

верблюда? Что же вы хотите от меня?

– Собирайся и иди на службу. Взвод брошен на

произвол судьбы. Не мне же твоим взводом

командовать? Скоро инспекторская проверка. Проверять

будет округ. Зададут нам трепака и зададут жару. Тогда

мне придется на гауптвахту идти. Или скорее выгонят из

армии. А мне год надо дослужить до пенсии. Ты это

понимаешь?

И странно было, когда я встал, он мне запоздало,

подал руку, здороваясь. И как только, на другой день

утром, я пришел на службу, мне командир роты капитан

Тихомиров говорит:

– Скатулин, заместитель командира батальона

сказал, чтобы ты с утра ехал достраивать склад,

приказал дивизионный инженер.

– Товарищ капитан, никуда я не поеду. Пусть едет

Сильченко. – И я не поехал.– Пусть пишет письменный

приказ: освободить от занятий и направить на

строительство сарая. – Добавил в сердцах я.

И как не странно меня больше не тронули. Я стал

учить своих солдат как-нибудь и чему-нибудь. Надо

было натаскать, примерно, по проверочной программе,

которая повторялась из года в год. Менялись постоянно

солдаты во взводе. Текучесть кадров в армии очень

большая. Осенью одни солдаты увольняются, другие

переводятся на другие должности, или повышаются в

звании.

И действительно, вскоре, из округа приехала

инспекторская комиссия во главе с подполковником

Мозжухиным, с которым я потом встречусь на военной

кафедре в БПИ. Моэжухин, мужчина богатырского

телосложения. Он – детина крупный, высокий и

полный. Просочились слухи, что Мозжухин только что

приехал из

академии, из Москвы, а именно, из инженерной

академии, в штаб округа, на должность старшего

офицера. Конечно, он должен показать себя, какой он

умный да требовательный, а в батальоне неучи да

лентяи.

Как мы и полагали, что новая метла всегда метет

по-новому. Сам Мозжухин проверял саперную роту.

Командиром роты был только что назначенный,

прибывший из Алжира, старший лейтенант Старынин,

мой приятель. Он занимался в Алжире

разминированием французких минных полей на границе

с Тунисом. По всем проверяемым дисциплинам

саперная


рота


Старынина


получила

неудовлетворительные оценки. Минное поле, мы

установили из учебных мин, и ни одна из них не

сработала. И мост, подготовленный к взрыву, с боевыми

электродетонаторами, не взорвался, оказалось, что на

линии было не контактное соединение проводов и не

калиброваны электродетонаторы. В общем, полный

завал. Но Старынина с должности не сняли, поскольку,

только что он назначен на командную должность. А

Командира батальона подполковника Мыльникова,

достигшего пенсионного возраста, уволили в запас. А

мы, трое взводных, не пострадали. Правда, мой взвод не

проверялся по основным предметам. Да и взводного

понижать в должности дальше некуда. А уволить из

армии нет смысла. Кто будет служить? Взводных

катастрофически не хватало. Их делали на курсах,

присваивали звания младших лейтенантов в частях.

Командиром батальона был назначен

подполковник Сильченко Валентин Тимофеевич, с

которым я, вскоре, подружился. А что нам делить? Я

человек исполнительный и дисциплинированный. Мне

предложили другой взвод. Только что ввели в штаты

ДПР – десантную переправочную роту. Я стал

командиром взвода понтонного парка. Теперь у меня

были не саперы, а двадцать девять шоферов. И на

вооружении двадцать девять автомобилей студебекеров.

Командиром роты стал капитан Степанов. Так началась

моя инженерная и техническая служба.

Это вторая моя попытка стать техническим

человеком осуществилась. Во время войны, я был на

водочном и спиртовом заводе, в городе Устюжне, моем

родном и любимом городе, слесарем и кочегаром,

водопроводчиком, подмастерьем слесаря Петровича.

Потом сбежал с завода, спал на котлах в кочегарке, есть

нечего, с трудом стал таскать ноги. И поступил

учеником в школу шоферов. Но выучиться не дали. За

самовольный уход с работы посадили на три месяца в

тюрьму. Были курсы шоферов от военкомата, но

военком мне сказал, словно прикрикнув на

непослушного сына.

– Шофера обойдутся без тебя. Будешь таскать на

спине минометную плиту, а может быть и ПТР.

Здоровый парень, захотел кататься. Кто будет воевать?

Я? Так я уже раненый. Твоя очередь воевать. Понял?

Иди!

А на завтра пришла повестка в суд. Меня и

упекли на три месяца в тюрьму. Раньше я жил за рекой

дома, напротив тюрьмы, а теперь стал жить напротив

дома. Из тюрьмы как вышел, так через неделю пришла

повестка в армию. А через десять дней я был уже на

фронте.

А теперь исполнилась старая моя мечта, правда,

немного с запозданием. Я сдал на права водителя. И

командовал шоферским взводом. Но это меня уже не

радовало. Если можно так выразиться, то я вырос давно

из шоферской рубашки. Так как уменье водить

автомобиль, это не более, как элементарная вещь, варить

щи и кашу.

Так я хочу сказать, что служба в Слуцком

саперном батальоне не то, что служба в Заполярье, в

Мурманске, в Петсамо. Если сравнивать, то там рай, а

здесь ад. Моя

дорогая жена, Тамара Федоровна, до сих пор бросает

упреки мне:

– Да ты и дома не жил. Все на службе был, утром

уходил с темна и до темна вечером. Я одна и детей

воспитывала и учила. Служака, а не отец.

В этом кошмаре я прожил ни много, ни мало, а

десять лет. Я и себя не помню, как прожил эти десять

лет, то ли я был, то ли меня не было. А это были самые

лучшие мои молодые цветущие годы, с двадцати трех до

тридцати трех. Я не знаю, что такое молодость, поцелуи

и свидания с девушками. Служба. Погоня! По коням! А

у меня кобыла? Кобыла не кобыла, а команда была.

Можно считать, что это были счастливые годы, я носил

золотые погоны, а вот по солдатской лямке, то

несчастные. Я это костантирую, как факт, а не жалею. Я

горжусь и дорожу золотыми погонами. Я всегда говорю,

что лейтенант может быть ассенизатором. А вот,

ассенизатор не может быть лейтенантом. Судьба!

Возвращаюсь к воспоминаниям, как я прыгал с

парашютом в Боровухе, под Полоцком. Первый прыжок

был свершением, настоящим подвигом. Воистину,

мужчину украшает оружие, а не утварь. Мужчину

украшает подвиг, а не страх и трусость. Я думаю, что

командование ВДВ недооценивает значение первого

прыжка. За первый прыжок нужно награждать медалью:

* За первый прыжок *. А внизу: + Парашютист +. Вот

было бы здорово. Мне, конечно, в тридцать пять лет

лучше не начинать прыжки. В принципе, я боюсь летать

на самолете, не только прыгать с парашютом. Боюсь

летать не только потому, что самолет грохнется и

разобьется; боюсь плавать на корабле в море, не потому,

что он утонет, а вместе с ним и я. Полет в воздухе,

высоту и качку в море – не переносит душа. Я рожден –

ползать. Ну, не

певец я. Я сто раз совершал рейсы по Баренцому

морю из Мурманска в Линохомари и обратно. Меня

тошнит и болит

голова, я умираю от качки. Я думаю, что не легче

и другим. Они терпят. Поэтому, терплю до потери

сознания и я. В детстве я на качели не любил кататься.

Рожденный человек ползать, может быть, и летать не

может. Но приходится насиловать себя, ради любви к

делу. Чувство сохранения чести присуще всем людям, да

и всем живым существам. Но чувство долга в сознании

человека выше страха. Конечно, певца из меня не

выйдет, но если потренироваться, как следует, то запою

и я.

Наш инструктор по десантной подготовке, Коля

Олиферук имел более 1500 прыжков с парашютом,

говорил нам по-свойски, будущим прыгунам:

– Ой! Вы, знаете, – тут он морщил лоб в

гармошку, кривил губы и махал рукой, со скрюченными

пальцами, – всегда переживаю. Прихожу домой, жена

мне говорит, только взглянув мне в лицо.

– Что? опять прыгал? Не ври, я по лицу вижу.

– Вот так. – продолжал он. – Но вы не очень

бойтесь, парашюты Д-8 хорошие и надежные. Да у вас

будет с собой запасной парашют на груди. В случае чего

откроете. Но не волнуйтесь, все будет в порядке.

– Коля, я не буду волноваться, если ты мне,

вместо сердца положишь булыжник. А вместо мозгов –

насыплешь пригоршни песка.

– Ха, ха-ха-ха! – Смеются все мои боевые

товарищи по службе: Тупысев, Сазонов Токаренко,

Куприянов. Мы рядом укладываем парашюты.

А жена у Коли Олиферук была золотая, говорила

с украинским акцентом, хохлушка. Годы спустя,

встретил ее в Минске, пожаловалась: утешить, не знаю

как. Хоть сам

плачь. У Коли, я помню, часто тряслись руки. Возьмет,

было, папиросину, беломорину, в руки, и мнет

трясущимися пальцами. А он молодой. Моложе меня.

Он ходил и жил, подпрыгивая, как на иголках. Сто раз

бросал курить и опять начинал.

Я видел лица Сазонова и Куприянова, во время

прыжка и после прыжка. Они были красными, и по ним

ходили нервы, а руки с папиросами в руках дрожали и

не находили себе места. Это у коренных-то десантников.

Да, человек не только сильное, но и слабое существо.

Но у человека есть могучая сила чести и долга. А

хорохориться мы все умеем, особенно перед девчонками

и перед начальством. Герои! – Куда там! Но мне,

кажется, что хорохориться – это прекрасное свойство

души человека, если оно к делу, достойному

человеческого образа. То можно и похорохориться.

Перед прыжками по взводам разведчики, а

вместе с ними и мы, офицеры, несколько раз

складывали свои парашюты. Тренировались.

Привыкали, осваивали, как свою одежду. Надевали на

себя и распускали, дергая за кольцо, как это надо делать

в воздухе. Каждый на площадке расстилал брезент, в

виде половика, а на него растягивал парашют. И только

по команде Олиферука складывали по этапам. Каждый

этап, сложенной части парашюта, Олиферук проверял

лично сам у всех, включая своего командира и

замполита. И только потом, для всех подавал команду:

– Приступить к укладке следующего этапа.

И так работаем мы по этапам, до самого одевания

парашюта на себя, до положения рук и ног при

выпрыгивании из корабля, как говорят десантники,

включая, выполнение команды ревун. До ужаса

противно ревет сирена.

Тут уж не зевай. Выпускающий открыл дверь. И вот,

ревун. Летчик нажал кнопку.

– Пошел! Пошел! Пошел! – Кричит Коля

Олиферук. Больше в ушах никаких звуков нет. И мысли

нет. И памяти нет. У меня и сознания не было. И я – это

уже не я. Рывок – вперед. Тело отделено от души. Вот

как, это было.

Вездесущий командир роты, старший лейтенант

Сазонов нас поднял с солдатских кроватей в два часа

ночи. Быстренько оделись в зеленые десантные

комбинезоны. И бегом побежали на склад за

парашютами. Они лежат у каждого на своем месте и

опечатаны после укладки лично своей печатью, как

основной, так и запасной парашют. Только успели

приторочить на себя всю амуницию, как команда:

– По машинам! – И прощай мама. Засвистел

ветер за спиной, не за ушами, на голове десантный

шлем. Едем по асфальтной дороге в сосновом лесу.

Светлая ночь, как в Ленинграде, когда мы утром сдавали

кросс на Дворцовой площади. Едем. Жизнь, все-таки,

прекрасна и удивительна. Я ни о чем пугающем и

страшном не думаю, я просто радуюсь этой ночи. А что

еще надо? Живой и ладно, как говаривал мой отец, Иван

Яковлевич. А он-то, кое-что понимал в жизни. В первую

мировую воевал в Брусиловском прорыве и в плену у

немцев был. Так что поел шилом патоки. Но – вперед.

Будь, что будет. А там посмотрим. Я вспомнил

матушкиного бога, но креститься мне не к лицу. Сейчас

я сам, уже скоро, буду ангелом в воздухе.

Приехали на аэродром, такая рань, перед

рассветом стало еще темнее ночи, особенная темень

перед рассветом, а

аэродром живой. Все кругом шевелится,

подсвечивается и гудит. Ну, у летчиков и жизнь!? Я хоть

иногда, утром сплю

без задних ног до рассвета. А они в два часа утра, то

есть ночи, на аэродром являются каждый день. Когда же

с женой-то целоваться? Да, сказал я себе, такой веселой

жизни, не позавидую, как прянику. Я знал, что страна

спит, солдаты до шести спят, а что летчики не спят в это

время, не знал. Ну, понятно, солдат на посту бодрствует.

Я сам стоял на посту и знаю, что я чувствовал. Я видел

мысленно всю спящую страну, всех видел спящих

людей. И крепко сжимал в руках винтовку наперевес. А

у летчиков ночная жизнь.

Посадили нас на опушке аэродрома, у самого

леска, по десять человек в ряд и в глубину рядов на

двадцать. Самолет, то есть корабль, как говорят летчики

и десантники, берет на борт только по десять человек.

Если два корабля будут выбрасывать десантников, то

летчикам придется сделать по десять заходов. Работать

будет карусель. Один самолет сбрасывает десантников, а

другой взлетает с пассажирами десантниками. Мы

сидели на земле, привалившись на основной парашют

на спине, запасной на животе. Первый большой –

перкалевый, кремового колера, второй поменьше –

шелковый, белый. На запасном спустишься, спасешься,

но можно поломать ноги, он снижается быстрее. Но это

определяет судьба. И чертов случай. Точка, по теории

вероятности.

Сидим, видим и слышим, там, за полем

аэродрома, самолеты и машины гудят, люди – бегают.

Мы ждем рассвета. Мне нравится, что я человек. Я не

всегда помню, что я человек. Об этом, как-то, некогда

подумать, нет досуга. Мне нравится смотреть в небо.

Мне нравится, что я люблю жизнь. Мне нравится, что я

понимаю, что стоит жить и

воевать за жизнь. Какое глубокое, кажется,

бездонное небо. Вот уже звезды на небе пропали. Сидим

два часа, подают первый корабль. За это время я открыл

в себе удивительное

психологическое состояние взволнованной и

трепетной души, открыл в себе необыкновенные

качества, о которых и понятия не имел, и не сознавал. В

разных ситуациях, на протяжении всей жизни, все время

постигаю себя, и постигнуть не могу окончательно.

Прежде всего, я не знал раньше, каково состояние моего

организма. Не успел сесть на свое место в ряду, как

позарез хочется отправить естественную надобность.

Побежал за кусты, брызнул десять капель и все. Только

сел на место, как опять хочется позарез в туалет. Жмет,

нет терпения. Я не исключение, так бегают все.

Четверть парашютистов все время находятся за кустами.

Я понимаю теперь, что у десантника чувство

ощущения себя, своего живого существа, более

обнаженно, чем у сапера. Мне над миной некогда думать

о себе. У меня в заряде, с взрывчатым веществом

зажигательная трубка метровой длины, а значит до

взрыва, то есть до смерти, сто секунд. Эти сто секунд –

вечность, целая моя жизнь. Практически сто секунд –

это мгновение между жизнью и смертью. Есть время

думать, рвануть рубаху на груди, но нет времени

переживать часами, годами, любить и ненавидеть.

Счастье, что мертвый не знает, что он умер, а то со

страху бы, снова бы умер. А десантник ждет то, что

будет или, может быть, неминуемо, и сжигает свою

жизнь заживо. Я убежден, что жизнь у десантника –

горит синим пламенем.

Я, обычно всегда, рядом с переводчиком

Николаем Тупысевым. Мы в одной комнате живем,

вместе ходим в столовую. Рядом укладываем парашюты.

По воскресениям, бывает даже пешком, посещаем

ресторан в Полоцке. По выходным, военторговская

столовая, не работает, питайся,

как хочешь. А в магазине поесть купить нечего. Что за

порядки, черт его знает? В Новом Полоцке за рекой тоже

нечего есть, кругом закрыто, неземная пустота. А

автобусы ходят не более двух раз в день. Вот какая

забота о нас, смертниках. И, все-таки, жизнь прекрасна

и удивительна.

И тут на аэродроме, мы – Коля и я, сидим рядом и

вместе бегаем за кусты.

– Ну и жмет, – жалуется мне Тупысев.– Только

что ходил в туалет и хоть беги снова. Я вижу, что ты

тоже переживаешь?

– Волнение, переживание требует большого

количества энергии. – Начинаю я философствовать. –

Сейчас у меня в организме, виноградный сахар, с

помощью кислорода, разлагается на воду и углекислый

газ, при этом, выделяя энергию, которая дает мне силы и

мужество. Уехали без завтрака, неплохо бы поесть. –

Оба смеемся десантным оскаленным лицом. Вы не

знаете, что такое десантная маска? На лице одна маска

сменяет другую гримасу. Но вновь и вновь появляется

затравленная гримаса. Свою остекленелую рожу я не

вижу. Я вижу физиономию приятеля. И его зовут так же

Николаем, как и меня. А лица у нас разные, но равные,

чем-то сейчас похожие, как я думаю, коробочка в

коробочку. Правда, он постарше меня, офицер еще с

войны, переводчик немецкого языка. И все-то еще

старший лейтенант. А я, в то время, был только

красноармейцем. Для меня слово красноармеец звучит,

как музыка, как вальс в лесу прифронтовом. Я горжусь

званием красноармейца, почему, не знаю.

– Черт меня дернул, – исповедуется мне

приятель, понизив голос, почти на ухо шепчет он мне, –

согласиться

6 СПЕЦНАЗ

пойти в диверсанты. Но куда деться? Надо как-то

и где-то дослужить до пенсии.

– Пошел бы учителем немецкого языка, а может

и переводчиком.

– У меня военные курсы, нет учительского

диплома. Мало ли, что я говорю и пишу по-немецки.

Без бумажки – ты букашка, а с бумажкой – человек.

– Да, конечно, ты извини, – попросил его я –

подаю глупые советы, нарочно, чтобы поддержать

разговор. Надо пустыми хлопотами отвлечься от

томительного ожидания. А то, с нетерпением ждешь

первого шага, чтобы броситься в воздушную пропасть.

– Тебе хорошо, ты учишься. Скоро получишь

диплом. И будешь дверь открывать ногой. А нашего

брата, переводчика иностранного языка, часто

увольняют без пенсии. Раз-два и под зад ногой. А

будешь брыкаться, то по пункту Е уволят без пенсии,

даже при наличии пенсии, по знаменитому Жуковскому

приказу. Он – храбрец, много дров наломал. И сам

получил под зад.

– А ты сказал жене, что уехал на прыжки? –

Переменил тему разговора я.

– Нет! Не сказал. Она бы меня не пустила. А ты?

– Нет, конечно. Зачем говорить? Она будет

переживать, беспокоиться. А так, когда человек в

неведении, то живет счастливо. Просто сказал, как

обычно, еду в командировку, на месячишко, на сборы.

И вот мы дождались, следом за первым

самолетом на взлетную полосу, вырулил второй. Уже

рассвело. Свежая утренняя прохлада действовала

обворожительно, успокаивала нервную систему. Но

губы у приятеля были сжаты, и на лице висела

остервенелая маска. Я четко заметил, что когда он

заговорит, то у него на лице гримаса, а если молчит, то

маска.

Когда нам подали команду на посадку, то

естественно начались действия, а тут не до

размышлений, забываешь себя, какие могу быть

переживания. Вперед! И только вперед! Вперед и все!

Светить всегда! Светить везде!

Светить до дней последних донца!

Светить! И никаких гвоздей!

Вот лозунг мой и солнца!

Мне на корабле досталось место второе,

напротив двери. О! это здорово! Не надо бежать по

салону. Всего два шага, они на полу помечены краской,

вот раз, два, три – и оттолкнулся. А в песне поется, что,

а смерти четыре шага. А у меня только три. Значит, в

этот раз, опять пронесет. Я завидую тому, кто верит все

еще в приметы. Выпускающим, на наш корабль, пошел

сам Коля Олиферук. Он был повеселее, чем мы. Но,

поскольку он разговаривал, то на лице висела гримаса.

По очереди, начиная с Тупысева, мы подали в руки

Олиферуку, скажем, фалы, веревки с замками, с

собачками. А он старательно зацеплял за трос и дергал

за веревку, мол, смотрите, держится крепко. И

подергивал рукой для уверенности я сам. Он вселял в

нас уверенность, что мы на веревочке, и, как собачки,

на коротком поводку, никуда не денемся.

Летим, самолет покачивается с крыла на крыло,

мол, не забывайте, где вы находитесь. Он сейчас живой

организм для меня. Я его составная часть. Скорее всего,

я продолжение его, временный нарост. Вот скоро

оторвусь, и нас ничто не будет связывать. За окном

видна картина города Полоцка, точно похожая на

топографическую карту. Хотите, – верьте,

6***

хотите, – нет, а я на самолете лечу второй раз. Рожден я,

смертный, ползать, а вот тебе человек – нако, лечу, да

еще

буду прыгать. Вдали показалась лесная панорама, а за

ней большое поле за деревней. Это, не первое мое –

Куликово поле. Так что, думаю, победа будет за мной.

Сколько раз я был на грани подрыва и ничего, все еще

живой.

Первый раз на самолете я летел из санатория, на

озере Иссык-Куль в город Фрунзе. И именно, до поселка

Рыбачьего летели над озером. Буквально самолет

скользил над морской гладью. Озеро очень большое, его

можно называть и морем. А потом, вторую половину

пути, летели над горами. Разница примерно такая, как

езда на автомобиле по асфальтной дороге и по

танковому маршруту. Самолет то и дело проваливается в

ямы на пять или десять метров. Сердце, легкие и

печенки отрываются от тела, дыхание захлебывается.

Смотришь в окно и, кажется, что вот-вот, сейчас,

самолет грохнется на огромные глыбы каменья,

скалистых гор. Черт меня дернул, сесть в самолет, в эту

драную полетуху. Он, еще на полевом аэродроме, не

вызывал доверия, скорее внушал опасение. Изношенный

корабль, с обшарпанной краской, ну ни дать, ни взять,

колхозная машина, не чищенная, не мытая и не

обслуженная. Толкни ногой и развалится.

А вот, этот, десантный корабль, чувствуется, что

содержится в полном боевом порядке. На нем более и

мене уютно. Конечно, краска на полу, в дверях и

сиденьях истерта ногами и боками десантников до

шелкового и лакового блеска. По бокам самолета две

длинные скамейки сияют сизым истертым железом.

Сколько тут перебыло нашего брата? Счастливых и

сомневающихся.

И вот ревун. Сердце мое вздрогнуло, екнуло и замерло, а

может быть, и остановилось. Я стараюсь сохранить

спокойствие, но тело мое, дрожит всеми фибрами, от

пяток до носа и ушей. Я отмечаю, что у ребят, сидящих

напротив меня, бледные, каменные лица, с

остекленелыми глазами. Меня можно опровергнуть и

можно очернить, что я пишу не совсем верно, и даже

неправильно. Но я описываю свои впечатления и

ощущения. Если заядлые десантники скажут, что я

преувеличиваю, то, все просто. Пусть они свои

ощущения опишут сами. И потом, каждый человек, сам

себе человек. Я не десантник и никогда им не буду. Я –

диверсант. А сегодня временно парашютист, только и

всего. Мне для боя надо прыгнуть только один раз.

Долгожданная очередь наступила и для меня.

Мгновенно пришла в голову дерзновенная мысль

посмеяться над собой. Оказывается, что в жизни бывают

случаи, когда и за смертью – надо стоять в очередь. Я

второй в очереди, сижу за Тупысевым. Только успел я

это отметить, как ревун выбил из мозга заумные

всяческие шуточки. Но я отвлекся и это хорошо. Думать,

не вредно.

– Пошел! Пошел! Пошел! – Повторяет команду

Коля Олиферук настойчиво и требовательно, что в это

время никакой мысли в голове нет и впомине. Какой

там страх? Душа моя отлетела от тела. Вот только после

этого я понял, что атом неустойчивая величина. Он,

атом, есть, и его нет. Он мельтешит, мигает бесцветным

очком. Материя, как и всякая энергия, – это иллюзия. Но

я еще мигаю. Судьба.

Когда открылась дверь, и Тупысев выскочил, я

увидел сначала его ноги, а потом его самого плашмя,

этакой сгруппировавшейся куклой, руки прижаты к

груди, а ноги скрючены, И мне показалось, что глаза у

него закрыты от страха, будто кто-то на него замахнулся.

Инстинкт – вредная штука, удар надо встречать с

открытыми глазами. А как-то

будет у меня? А у меня еще хуже. Я сделал два

шага по напечатанным на полу следам, и после

третьего, как учил Олиферук, выбросился. Но это мне,

так кажется, ибо я не помню ни печатных следов,

которые я видел перед этим, ни как выбросился, и как

оказался в воздушной бездне. Я потерял сознание. Вот,

такой я, слабонервный человек. Какой я есть, и в этом,

признаться мне не стыдно. Память отделилась от

разума, не по моей воле. По своей воле я прыгнул. Я

сознательно преодолел себя. Перед прыжком я вспомнил

маму и сказал себе на уме, прощай матушка. В трудную

минуту я вспоминаю мою бедную маму. Она после

войны, бедняжка, умерла с голоду. Даже трудно

поверить, в центре России, пленных немцев власти

кормят, а своих граждан морят с голоду. Это при том,

что у нее три сына в действующей армии, правда, один

убит уже, и муж мобилизован, служит в рабочем

батальоне.


Как мне рассказывали соседи, лежала матушка на

кровати, раскинув руки, будто протягивая к кому-то,

призывая на помощь, а трех лет дочка Галя, ползала по

матери и сосала мертвую грудь. А где же сыновья? Что

ж, они, сукины сыны, бросили беспомощную мать?

Родина-мать важнее родной матери? Что это за страна?

Что это за народ? Так за кого же они воюют? Разве не за

свою, родившую их мать, воюют, а позаботиться об их

матери некому. Вот такая у нас страна, какой народ,

такая у нас и власть. Интересно, мы на этой земле сами

себе свои или чужие люди? Власть-то у нас, всегда

чужая, это известно, а мы-то сами, все-таки, должны

быть себе своими. Бог, может быть, власть имущим,

простит прегрешения. Но мы, сами, никому, ничего не

должны прощать.

Я пришел в себя, ко мне вернулось сознание, в

тот момент, когда провалился я под купол парашюта.

Как в

детстве, на качели сердце екнуло, и я все вижу,

слышу и понимаю. Я только потом понял, что фал,

зацепленный в самолете за трос Олиферуком, вытащил

парашют из рюкзака, и мы летели горизонтально земли,

а потом, как парашют раскрылся, я под собственной

тяжестью, тяжелее парашюта, провалился под купол.

Так что, быть без памяти, это все равно, что побывать на

том свете. Могу с уверенностью сказать, что там ничего

нет, ни света, ни водки, ни женщин. Все-таки, живым

быть хорошо, но жить хотелось бы лучше без

потрясений. Но кто-то должен, это дело делать. Не я, так

кто-то другой. И если выпало это дело на мою долю,

значит, я должен это дело делать, как положено по

уставу.

Я где-то читывал, как два карфагеняна исполнили

свои обязанности. То было дело, до нашей эры. В

Африке два города Карфаген и Кирен вечно враждовали,

не могли разделить пустыню, провести границу. А как-

то договорились, что граница будет там, где встретятся

послы, одновременно вышедшие из своих городов.

Киренцы в пути задержались из-за песчаной бури, и

встреча произошла в 80 километрах от Кирена и в 180 –

от Карфагена, в то время, могущественного государства.

Споры ни к чему не привели. И тогда киренцы

поставили условия. Карфагенцы могут провести

границу своей страны там, где позволять себя зарыть

живьем в землю, либо на тех же условиях киренцы

пойдут до того места, где их зароют, и там будет

граница. Карфагенцы, послы, два брата Филены,

согласились, и позволили себя принести в жертву

отечеству, – они были заживо зарыты. В том самом

месте, докуда они дошли. Вот, что такое долг.

Я огляделся, радуясь, что я живой, слышу

отчетливо голоса, как будто люди летят со мной рядом,

ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. В небе, как я

понял тут же, нет предметов, и звук не гасится, очень

хорошая проводимость.

Зачем я думаю об этом, не знаю? Не дурак ли я?

Сказал я сам себе. Сейчас у тебя есть более важные

дела. Через минуту надо приземляться, а к этому надо

быть готовым. Прежде всего, надо развернуться по

ветру и вынести вперед ноги. Смешно, я начинаю искать

ветер. Наконец, сообразил, ветер дует справа. Поднимаю

руки вверх, и начинаю переплетать стропы

трясущимися руками. Ни в зуб ногой, не получается.

Пробую еще и еще. Смотрю вниз, земля стремительно

летит на меня. Вот тебе и закон Ньютона – Всемирного

тяготения. Кто на кого падает? То ли – земля на меня, то

ли – я на землю. Нет, не летим, а снижаемся, как

одуванчики. Ага, вот оно, граждане, в чем суть. Как это

делается? Даже очень просто. Развернулся. Теперь

понимаю и чувствую, что ноги болтаются, как у

тряпочной куклы, в разные стороны на лямках

парашюта. Поджимаю ноги и выношу вперед по ветру.

Все освоил, как надо. Ощущение такое, что земля

крутится подо мной. Чувствую, что сердце бьется ровно.

В руке не дрогнет пистолет.

– Ноги! Ноги! Ноги!

– Держи ноги по ветру!

– Ноги вместе!

Кричат на земле специальные дежурные по

площадке. Их тоже слышно, довольно хорошо. Надо же,

какая проводимость? Удивляюсь я. И в этот миг я

хватаюсь за другие стропы, лечу как-то полубоком.

Земля совсем близко. Она ко мне стремительно летит,

такая огромная, Она раздавит меня. И вот я, развернулся

и вынес ноги в последнюю секунду. И со всего маху

бах-трах о землю ногами, и ноги мои не выдержали, я

не устоял, кубарем покатился по земле, путаясь в

стропах, и меня накрыло парашютом, и потащило. Лежу

я скрюченный, и сгруппированный в три погибели. И

усмехаюсь, ага, живой.

Придется отметить этот успех чаркой водки в

следующий выходной.

– Скатулин, что лежишь? Ты живой? – кричит

мне Тупысев.

Слышу, продолжающиеся крики дежурных по

площадке


приземления,


в


наступившей,

необыкновенной, я бы сказал, березовой тишине.

– Ноги! Ноги! Ноги! Развернись по ветру!

– Вставай, Николай Иванович, – говорит мне мой

приятель, Николай Александрович Тупысев. Он как

всегда, говорит спокойным и ровным голосом. У него

слова, как буквы в строчке, говорят, но не кричат, кроме

них нет ни каких знаков препинания. Вот бумажная

душа. – Вставай, вставай, Николай Иванович, еще

повоюем.

Вообще, Тупысев очень выдержанный человек.

Одним словом, он – переводчик. Все время вращается

среди крупного начальства. Как у нас был переводчик

китайского языка Галямов. Так он говорил, что в Порт-

Артуре, часто был переводчиком при жене

командующего нашими войсками, когда она ходила на

базар или в магазины. В отличие от меня Тупысев не

лысый, он носит данную матушкой черную шевелюру,

правильные черты лица и плотную фигуру. Статный

мужчина, за которым девочки бегают и сейчас. Такова

жизнь, в службе не везет, двадцать лет старший

лейтенант, зато везет в любви. Тупысев стаскивает с

меня парашют, я поднимаюсь и мы обнимаемся. Мы –

побратимы, не десантники, только парашютисты.

– Повоюем, говоришь? Да, видно, кто-то очень

хочет повоевать, Раз мы понадобились. А что?

Повоюем. Не первый раз. Американцам нас не запугать,

они к нам не сунуться. Другое дело, если немцев опять

на нас натравят. Нет, сами они воевать не будут. А что

они, дураки, что ли? Руки чешутся еще у кого-то. Одни

мечтают о мировом господстве,

другие – о мировом коммунизме, а третьи – о славе,

четвертые – благодетели, мечтают войти в историю. А

история их не пускает на порог. Так они лезут, ломая

наши головы. А мы с тобой мечтаем дослужить до

пенсии. Какая меркантильность, грошовая мелочность.

– Затеять бы маленькую войну, – как шутят

некоторые господа, – да сменить жен на молодых

связисток. Конечно, можно, как Тоневицкому, который

ездит на машине по контрольным точкам, а я триста

километров топаю пешедралом. Меня после этого, на

девочек не очень тянет.

– Для кого-то есть смысл сменить старую жену,

на женщину молодую, а у меня и так молодая, я не брал

возрастную. А сейчас я в комбинезоне с рюкзаком за

плечами. Мои китель и сапоги, желательно, чтобы

выглядели получше. Хватит, дружище, тратить время на

пустые разговоры. Давай собирать парашюты, да

пойдем искать машину, чтобы доехать до столовой.

– Опоздали в столовую, уже десять часов.

Перехватим хоть хлеба в Полоцке. Но, наверно, тут еще

проканителимся до обеда. Никто не завтракал.

Я поднялся на ноги и молча стал собирать свой

парашют в охапку. Вытяжные парашютики собирали

дежурные по площадке приземления. Полотнище очень

большое – сорок два квадратных метра. Сколько можно

нашить для девчонок юбок и кофточек?

Нам говорят, одно и тоже, враги готовятся к

войне, хотят напасть на нас. Вполне вероятно, вполне

возможно. И мы должны, не щадя живота, готовиться

отразить нападение. В этом я, не сомневался никогда.

Хотя бы потому, что на свете белом, всегда найдется

один жаждущий бандит, группа или целая страна,

которая захочет поживиться за счет другого человека,

других народов. Этим пропитана вся история

человечества со времен Римского государства, которое

первое сумело организоваться в первую самую крупную

бандитскую шайку. Почитайте историю, это произошло

еше триста лет до нашей эры, и поймете, что в истории

излагаются только военные события. Как-то я Тупысеву

сказал:

– Мир делится на людей прекрасных,

удивительных и замечательных.

– А что, плохих людей нет?

– Все остальные – нелюди.

Ладно. Подвиг – сделан. Я преодолел себя и

совершил то, что должен был сделать. Слава мне вовеки

веков. Никто не оценит меня так, как я могу оценить сам

себя. И никто не наградит. Награды очень редко

попадают рядовым и достойным. Я не говорю, что

начальство награждают за красивые глаза. Любое

начальство шишек получает не меньше, чем я. Но

награды они могут делить между собой. Все-таки, эти

железяки в их руках. А кто делит, то тому достается

больше. Своя рубашка ближе к телу.

Города сдают – солдаты,

Генералы их – берут.

У каждого в рюкзаке – маршальский жезл.

Возможно и так. Только жезл достается очень не

многим. Видимо, так и должно быть.

– Поехали на завтрак и обед. По дороге надо

прихватить пару бутылок в городе. Отметим по-русски

счастливое приземление, – предложил я.

– Николай Иванович, я хочу отметить коньяком.

– Я не против рюмки прекрасного вина, наливай.

Тем более что за первый прыжок дают на бутылку

коньяка, по четыре рубля.

И так мы через день, а чаще через два, в

зависимости от погоды, совершали практические

экскурсии по утрам на аэродром. Смотрели на город с

высоты птичьего полета. Сидели на опушке, бегали в

лесок по нужде. Складывали парашюты. Три раза в день

ходили в столовую за километр по песчаной дороге, как

вброд по воде. Не ворчали и не жаловались на судьбу. И

по-прежнему, так же изменялись в лице после прыжка.

Маски на лице, когда молчим, гримасы, – когда

разговариваем.

И все бы не что, да вот третий прыжок я

совершил неудачно. Меня понесло к деревне, и я чуть

было не сел на крышу сарая. Под парашютом меня

качало, Я оттолкнулся ногами от стенки сарая. Грунт

под ногами оказался неоднородным, и при нижней

амплитуде качания меня ударила спиной о землю. Не зря

говорят, что где тонко, там и рвется. Во время войны

при бомбежке меня присыпало землей в окопе.

Фельдшер, по военному санинструктор, сержант

Курылович, пощупал мою спину, я жаловался, что

болит, и ничего не обнаружил, заверил, что все в

порядке. На войне, как на войне. Жив остался – не

горюй, это малый сабантуй.

– Ничего, Скатулин, полежишь денек-другой, и

все пройдет. Знаешь, до свадьбы все заживет. Ты молод,

организм твой победит. Вон возьми плащ-палатку,

полежи на бруствере пару суток и все пройдет.

Действительно, все боли прошли относительно

быстро. Поясница иногда побаливала, а я все относил,

да и врачи тоже, к радикулиту. Я был молод, а организм

могуч, достался он мне от предков по наследству, от

крестьян, Устюженского уезда, Крутецкой волости,

хутора Верхний Остров, на реке Мологе. Там у нас

жили одни здоровяки да богатыри, недюжинные лесные

люди. Устюжна – железная, а

люди – каменные, так величали потомки предков. Это

устюжане остановили продвижение поляков в глубь

России, и разгромили наголову, не сдав город. В лесах

остались следы, и сейчас можно найти курганы

захоронения пришельдцев.

А мои дела были плохие. В последствии

оказалось, что диски позвоночника подраздавлены. А

рентгена тогда не было, и мы не знали, что это за штука.

После этого прыжка долго болел позвоночник и

поясница. А откуда знаешь, что болит и почему? Когда

укладывали парашюты, мне очень трудно было ползать

на четвереньках, на коленках. А известно, что эта работа

четвероногих людей. И два раза Тупысев мазал мне

спину вазелином с растиранием спины тряпкой. А потом

Тупысев, на удивление целой роты, жарил спину мою

крапивным веником до волдырей. Что такое крапива

всем известно. Но помогало мало. Я изнывал от боли,

ибо одна боль переходила в другую, только и всего.

Что произошло с позвоночником, я узнал позже,

через два десятка лет, когда в Минском окружном

военном госпитале 432 меня обследовали. Сначала

ничего не нашли, но потом, через три года, главный

терапевт округа, полковник Комаров, нашел, что боли

между лопатками оттого, что имеется трещина на

позвоночнике в области пятого позвонка. И потом еще

обнаружилось, что диск пятого позвоночника снизу

раздавлен. И его пришлось удалять. Но об этом еще

расскажу потом, как-нибудь, к месту.

А сейчас я не мог отказаться от прыжков с

парашютом. Меня бы не поняли или не захотели бы

понять ни товарищи, ин начальники. Если не сказали

бы, то подумали, что я струсил и уклоняюсь от

прыжков, ссылаясь на болезнь. И мне пришлось

преодолевать боль, скрипя зубами, и выполнять свои

обязанности до последнего вздоха. Такова жизнь! Такова

судьба! Теперь я хожу скрюченный, как Андрей

Леонтьевич Скатулин, двоюродный брат моего

деда Якова Трофимовича. Мой отец Иван Яковлевич

всегда не чаял души к своему двоюродному дяде.

– Андрей Леонтевич, мой дорогой дядя,

здравствуй! Как я рад тебя видеть. Хорошо, что пришел.

Я сейчас, минутку. – И отец обнимал его, как родного и

дорогого человека, откуда-то приносил бутылку водки,

вяленое мясо и хлеб. Роднее духовно, чем этот дядька

никого не сыщешь у него. У отца было очень много

родственников, а самым ближним был Андрей

Леонтьевич. Видимо, в жизни иногда родство

определяется не только дальней родственностью, но и

созвучной симпатией душ, заложенной изначально в

детстве. А у дядьки Андрея Леонтьевича, всегда руки

были скрещены за спиной, туловище и голова

наклонены в три погибели. Так он и остался

вопросительным знаком в моей памяти. Добрейший

дядька, на него можно прыгать и вешаться ему на шею.

Это ли не чудо жизни?


Свои впечатления по прыжкам с парашютом я

изложил в стихотворении «Прыжок». Я полагаю, что в

какой-то мере они точно отражают мои чувства и

мысли. А может и не совсем так. Все-таки,

стихотворение это выдумка. Оно написано вольным

стилем. И мне иногда кажется, что пересказать все свои

чувства и мысли не только трудно, но и невозможно.

ПРЫЖОК

Ревун. Я – пятый, напротив дверей.

Левой, правой – два шага.

Выбрасываюсь, зверя зверей,

На белые острова – облака.

Я оттолкнулся, что тут такого,

Левой ногой от корабля.

Я оторвался от всего земного,

Хотя самолет и не был земля.

Ты знаешь об этом? Молчишь? А зря!

Я взял в карман нагрудный тебя.

Закон, смысл, утверждения –

Поэтические нагромождения.

Теперь я – точка, координата,

Икс, омега или бета,

Величина в океане пятом

Самая малая, но планета.

А с боку, поодаль – шар земной.

Плывем рядом – куда надо.

То ли я над ним, то ли он надо мной,

Ни дороги тебе и ни камешка,

Он сам по себе. Я сам по себе.

Катись – к бабушке.

Да это же – жизнь, как мельница,

Кручу руками, машу ногами.

Нам разойтись бы, ветреница,

Не стукнуться бы лбами.

Противоречие******

Ему не задашь вопрос,

А сердце мое – человечье,

Может пойти в разнос.

Закон, смысл, утверждения –

Поэтические нагромождения.

А вдруг***** мимо ковра

Как мимо стенки,

Родного двора,

Подогнув коленки,

Не с крыши, не с башни,

На землю – страшно!?

Во Вселенную – нет,

Согласен лететь – хоть на сто лет.

Там нет мостовой,

О которую – головой*****

Ты не знаешь, как тебя я люблю,

Прости, за годы не объяснился.

Бывало, дров наломаю, нарублю,

А приласкать, будто стыдился.

Часов не хватало для дел сердечных,

То аврал, то громы полундры*****

А тут у меня в запасе вечность…

Одна минута и три секунды.

И если без завихрений и ветра,

Всемирного тяготения рысью,

Секунда – это пятьдесят метров

Полета, работы, движенья мысли.

Закон, смысл, утверждения –

Поэтические нагромождения.


Спорно. Вижу, не я к нему,

А шар на меня прет.

Ему, да что там, ему?

Он вряд ли меня поймет.

Он летит. Ему хорошо,

В него, хоть – бомбу, он без обид.

Мои глаза – во! В колесо!

Выкатываются из орбит.

Шар – клюква, яблоком в рот.

Читаю землю по буквам.

Арбуз – у носа. И все наоборот:

Арбуз, яблоко, клюква.

Угол наклона – тата,

Навстречу – земные виды,

Неужто, моя планета,

Сходит с орбиты?

Ты не волнуйся, что за беда?

Твою карточку тебе пришлют*****

Сейчас или никогда

Раскроется парашют.

Ура! Шапка над головой, как зонт.

Разжимаю пальцы, кольцо запасного,

Еще пригодится он –

Для дела земного*****

Вернулись мы домой, в Пуховичи, с полной

победой, у нас не было никаких чрезвычайных

происшествий. И только тут, жена моя Тамара

Федоровна узнала, от своих знакомых жен офицеров,

что я прыгал с парашютом. Хотя разговоры по городку

ходили, что наша рота – это десантники. Я не сказал, а

зачем расстраивать дорогого мне человека, как жену, а

может быть, единственного в жизни человека мне

самого

7 СПЕЦНАЗ

дорогого. Она опять будет переживать, как переживала

всегда за меня, когда я уходил на разминирование,

расстраиваться,

как, да что, а вдруг что-нибудь случится. Хватит, она

наволновалась со мной, когда была на разминировании

два года в Гомельской области, да когда, я был один еще

два года. На разминировании мы были почти что, как на

войне. Каждый день по несколько раз дело имеешь со

смертью. Да плюс ответственность, во взводе 21

человек, молодые ребята, порой пренебрегающие

опасностью.

Молодость – это великое чудо, но молодость –

это и незащищенность. Я прожил с молодежью в

возрасте от 17 до 20 лет, 33 года в армии, да со

студентами и учениками 15 лет. Я чувствовал себя

рядом с молодежью молодым. А что чувствовала жена?

Она каждый день могла стать вдовой. Она это знала и

чувствовала это своей кожей. Я уходил на работу с

шутками и прибаутками, а она долго смотрела мне в

след, будто прощается, что видит сейчас последний рас.

– Коля, ты там смотри, поосторожней, со своими

минами да бомбами. Не забудь, что я здесь одна с

дочкой. Подумай, что с нами будет? Мы – попадем!

Жить, на дыбе – не каждому дано. Но женщины

военнослужащих живут на гибельном пятачке. Иногда,

когда погибает любимый муж, погибает и душа

любимой жены. Жизнь не только – Хлебная Сущность,

но и Этилентная Веста, то, что нельзя объяснить ничем,

никому, и никогда.

А жена у меня тоже молодая, и я убежден, что

она не хочет потерять мужа, с которым познакомилась

еще в третьем классе. А теперь имеет двух дочерей, их

надо кормить, поить и учить, да живет не дома, а в

военном городке временно, можно считать, что на

чужбине. При этом, скользком положении есть, о чем

беспокоиться, переживать

и волноваться. Каждая жена военного – живет на бочке с

порохом. Жена – украшение мужа, но и муж –

украшение жены, а не только кормилец. У офицеров

погоны золотые, девушки, завидуйте офицерским

женам. Офицер – это историческая личность.

Государство держится счастливо на офицерском составе,

так же надежно, как дом стоит прочно на расчетном

фундаменте. Государство – это Армия. Пусть со мной не

спорят спорщики, что государство – это народ и земля.

Это так, но то так.

У офицеров жена – опора мужа. Вот поэтому, я и

не хотел волновать и расшатывать свою надежную

опору. Я, за своей женой, как за каменной стеной. Кроме

службы, у меня по дому нет никаких забот и хлопот.

Жена меня кормит, поит, обмывает, обшивает, и спать

укладывает. Взаимная забота друг о друге, делает семью

счастливой. Вот такая моя жена. Жена моя, верный и

преданный мой друг, товарищ и моя мать.

Наверно, заметно, что место или квартиру, где

живет моя семья, я называю домом, это в силу

привычки. Жил я в городе Слуцке, и там был мой дом.

Теперь живу в Пуховичах в военном городке, и здесь

мой дом. Так что под домом подразумевается место, где

я живу сейчас. А на самом деле – это временное

жилище, служебное жилище, предоставленное мне на

время моей службы в армии. После окончания службы я

должен уехать, скажем, на родину, где я родился, вот

там, мой дом был и будет. Я это говорю к тому, чтобы

понять, что армия, это часть моей жизни, мой дом. А

может быть армия – это вся моя жизнь. Но если я не

погиб, то армия не стала моим кладбищем, как

последним прибежищем. Она была мне домом родным.

Полковник Свешников еще раньше, когда

приходил ко мне в общежитие в институт, скользкими,

тайными,

непонятными намеками, предлагал мне

должности и звания, но ничего конкретного не говорил.

Он вообще, скрытый человек, а теперь и я. Я ни скажу

слова о том, что знал, как бы, вообще, ничего не знал. А

вообще-то, я ничего, на самом деле, ничего и не знаю,

кроме того, что пишут в газетах. Тайные шпионы-

диверсанты, подготовленные мной – это просто смех.

Они меня не знают, а я их. И вот, как гром ударил на

ясном небе. Появился опять полковник Свешников

перед моими очами с таинственной улыбкой,

пронизывающей насквозь душу человека.

– А что, Скатулин, ты засиделся на маленьких

должностях, все-то старший лейтенант. А пошел бы на

выдвижение? А как ты смотришь занять майорскую

должность? – И он заглядывал мне в лицо, стремился

прочитать на нем какой-то текст или отгадать, какие у

меня мысли, И как я буду реагировать на его слова? А я

что? Думаю. А в моих извилинах серого вещества

головы шевелятся черви надежды и сомнения. Мой

непосредственный начальник командир роты, теперь

капитан Сазонов, выполнил обещание нашего генерала.

Мне написана блестящая аттестация, как говорят, в

тюрьму не возьмут с такой аттестацией. В ней сказано,

что я достоин выдвижения на должность полкового

инженера. Это майорская должность, а в кадрированном

полку капитанская. Аттестацию утверждал председатель

комиссии. Правда, начальство наверху думает всегда

иначе, как бы не переборщить, как бы чего не вышло?

Председатель генерал, помощник начальника штаба

округа. Он утвердил аттестацию с понижением на

целый ранг. Собственной персоной написал, что

достоин выдвижения на должность командира роты.

Ему и невдомек, он-то генерал, что а я давно дорос до

командира полка. Но ему на это наплевать. Он меня

никогда не видывал и не увидит. Откуда он знает, какой

я должности достоин? Ну, и чиновник, хуже, чем в

царской армии, а чем хуже? Я не знаю.

Я в ней не служил. Вот так и такими людьми иногда

управляется армия. Хотя он, как военноначальник,

блестящий командир. Я это знаю. А он меня нет.


Повторюсь. Мне пара командовать, ну, если не

полком, то дивизией. Начальство не позволяет

перепрыгивать последующую должность. А чтобы

занять должность инженера бригады, надо миновать

должность командира роты, полкового инженера или

начальника штаба батальона.

Как только мы приехали из Полоцка с прыжков, у

нас тотчас появился полковник Свешников, мой прямой

начальник, великий мудрец диверсионного дела. И он,

опять стал меня мурыжить, то и дело, всякий раз при

встрече, в один день по несколько раз, намекал на

должности и звания, которые он может представить мне,

но опутывая намеки иносказаниями и тайнами. Но, все-

таки, подобные разговоры меня радовали, а вдруг, да

что-то и будет, чем черт не шутит, пока начальство спит.

Все мои намеки, чтобы вытянуть из него какие-либо

сведения не давали успеха. Одним словом, Свешников

разведчик, а у него все тайны в могиле, которая

неизвестно и неведомо где находится.

– А что мне бояться, товарищ полковник? Я не

маленький. Вы сами знаете, что я – инженер, а в своем

деле, скажу, не хвастаясь, я – профессор в полном

смысле. А командовать сначала мне хотелось бы полком.

– Ну, как, Скатулин? – Он тут на пару секунд

задерживался, – Николай Иванович, пойдешь ли ты на

майорскую должность? Не побоишься? –

– Товарищ полковник, вы же, знаете, что я по

военному и гражданскому образованию инженер, а в

своем деле, сегодня диверсионном, скажу без ложной

скромности, повторюсь, я – профессор. А что касается

должности, то я пойду с удовольствием на генеральскую

должность, пойду командовать дивизией хоть сегодня,

но жаль, все места заняты. А революции не

предвидится. Хотя, кто его знает, товарищ полковник, на

этом свете, нежданно-негаданно, все может быть.

Низвергаются в пропасть, великие, ложно

процветающие империи, и образуются на рабском пепле

могучие государства.

– Скатулин, ты брось свои анархистские

замашки. Ты знаешь, за такие разговоры, куда можно

попасть. – Тут он усмехнулся правой щекой лукаво и

погрозил пальцем. – Ишь ты, нашелся генерал. Нам

кажется, что мы все можем быть генералами. Полком

или дивизией командовать, это тебе не рукавами трясти,

Для этого нужно иметь в разумной голове – ума целую

палату. А ты стань сначала капитаном. Генеральскую

должность обсудим потом.

– Стану капитанов, обязательно стану, товарищ

полковник, конечно, не с божьей помощью, а с вашей. А

потом, товарищ полковник, что я совсем уж дурак?

Разве не гожусь в генералы? Посмотрите? Голова

тыквиной – генеральская.

– Да нет, почему же? Голова у тебя нормальная.

Годишься. Может, и будешь генералом, только не сразу.

Но ступенечек надо пройти тебе еще много, а лестница

крутая, не ровен час и загремишь вниз. Помни, вверх

идут по ступенькам, чем выше, тем труднее идти. Часто

ноги болят, сердце болит, голова кружится, и вниз,

начальники, скатываются кубарем, с шишками и

синяками, а то и без головы. Так что подумай, стоит ли

стать тебе для начала, хотя бы, майором?

– Я знаю, майор переводится, как мэр города.

Высокое звание и ответственная должность, и я готов

занять эту должность и оправдать ваше доверие. Но,

скажите, что это за должность и где? На видимом

горизонте не просматриваются звездочки, не видно – ни

четырех маленьких, ни одной большой. Только ковш

вращается вокруг Вечной звезды – Полярной.

– В аттестациях недостатков у тебя много, –

изрек полковник, как будто я об этом не знаю, не

ответив на мои вопросы. Мы стояли у классной доски, в

моем классе специальной подготовки, в подрывном и

минном классе. Полковник, то опирался руками на стол,

то ходил между столами.

– Да ты садись, чего стоишь? – И он сам сел,

грузный и тяжелый. Чувствовалось, что он в летах и

прожил не легкую жизнь. Всю сознательную жизнь не

только служит, но главное – воюет. Конечно, он тоже

наивный, простодушный человек, как и я. Мне

подумалось, что он диверсант, и в моем лице, готовит

себе замену. Он нашел, на кого можно взгромоздить

свою ношу диверсанта. Он нашел непосредственного

исполнителя боевых задач в тылу противника. Я

понимаю по разговору, и вижу по его лицу, что он

заботится о будущем своей профессии, что он рад

встрече со мной и готов оказать мне посильную помощь.

Но он глубоко ошибается, что так можно решить

кадровую задачу. Сейчас не семнадцатый и не

тридцатый год. Власть делает кадры на

профессиональной основе, в институтах и академиях, а

не дедовским, доморощенным способом. Но,

простодушное, наивное заблуждение – не подсудно.

– А Сазонов написал тебе хорошую аттестацию.

Я не знаю, нашел ли с тобой Сазонов общий язык, как

того

требовал генерал, но выдвинул на должность

полкового инженера. Должность при полном штате, в

кадровом полку – майор, а в полку кадрированном –

капитан. А я тебя планирую на другое место. У меня для

тебя есть хорошая должность. Я думаю, что ГРУ ГШ,

тебя на эту должность утвердит. Эта организация, со

званием и со ступеньками должностей, не считается, как

в войсках, офицера ведут по ступенькам, она ценит

профессиализм высокого класса. – И он постучал

пальцами по крышке стола, будто играя на фортепьяно.

Я не очень верил в его басню про должность,

потому что, по моему мнению, вера без доказательства,

без картины, без факта, не научная величина, она

относится к мировоззрению, а это идеология. Победим

врага и точка, если у тебя есть, кем и чем побеждать.

Одной духовной силы мало, нужна материя. Одними

кулаками можно драться, но не воевать. Поэтому и

сейчас я должен видеть конкретную должность. А

верить в то, что я буду генералом или президентом –

иллюзионная глупость. Каждый может мечтать о короле

или королеве. Многие беды у Российского народа в том,

что он верит в гипотетичность предсказаний начальства,

живет только будущим, а не сегодняшним днем, живой

материей насущного хлеба. Как-то наш народ не

воспринимает, что рай и ад на земле, а не под землей.

– Товарищ полковник, вы меня мучаете, что за

должность? Где эта должность? Скажите, наконец,

хватит темных тайн. Который раз вы говорите что-то. И

не говорите точно ничего. Все намеки на прекрасное

будущее – пугают меня.

– Не торопись и не пугайся. Все в свое время

узнаешь. А пока секрет.

– Вы, я слыхивал, собираетесь увольняться в

запас? Вот я и боюсь, что вы уйдете, а я останусь при

своих

интересах, как говорят цыганки при гадании. На вашу

должность не поставят, хотя я и диверсант при главном

диверсанте.

– Моя должность уже занята. А вот тебя я хочу

протолкнуть на твою должность. Мой генерал сказал,

что не уволит меня до тех пор, пока я не сделаю начатое

дело. Так что, ты будешь на той должности, на которую

я тебя запланировал. Я сейчас, вон смотри, подъехал

начальник тыла 8 дивизии, ты тоже поедешь со мной,

мне надо подыскивать и выбирать казарму для воинской

части. Пошли.

Так вот оно, что? Подумал я и улыбнулся.

Формируется новая часть. Мы побывали в нескольких

пустых практически казармах. И только, когда пришли в

дальнюю казарму, что стоит справа на отшибе, за

песчаным карьером, Свешников обрадовался и сказал:

– Вот эта казарма подойдет. Это то, что мне надо.

– А в этой казарме был склад вещевого имущества. Все

помещения забиты ящиками и мешками. Что интересно,

так это то, что, когда потом стали перевозить, несколько

ящиков оказалось пустых, а в них были солдатские

кирзовые сапоги, не хватило более сотни штук. Ну,

видимо, мужчины счастливо пропили.

После посещения казармы полковником, у меня

возникли догадки, что формируется новая часть, по

принадлежности к разведывательному управлению. Не

исключено, что мне там найдется место. И вскоре, эта

догадка подтвердилась. К нам приехал в роту капитан из

Москвы, по окончанию курсов, при Институте

международных отношений. У него на руках

предписание в новую часть 89417, но он, пока пришел к

нам в роту. И был это капитан Харьков по имени Феликс

Иванович.

А я, в это время, собрался в отпуск, но Тамара

Федоровна не захотела никуда ехать, тем более, что

сентябрь, дети пошли в школу. Поэтому я и решил

поехать в санаторий. А Свешников сказал, что на нас, на

каждого офицера роты, выделены путевки в санатории.

Путевки можно получить у начальника медицинской

службы 8 дивизии, у них есть санитарная рота. Ну, раз

так, то я пришел к подполковнику Райблату, начальнику

медицинской службы, а там и Харьков пришел, тоже за

путевкой. Жена его, Антонина Васильевна, а для него

Тонька, жила еще в Москве. Райблат нам предложил

путевки в Лепельский санаторий. Это северо-восточнее

города Минска 140 километров. Харьков предложил

поехать вместе. Он с первого дня проявил ко мне

внимание, буквально днями не отходил от меня, был

наслышан обо мне, как о великом диверсанте, человеке,

знающем кое-что, в этом деле.

Путевки нам Райблат дал безоговорочно, но

предложил не те путевки, которые нам были выделены в

КБВО, в округе. Об этом мы узнали значительно позже.

А как говорят, – после драки кулаками не машут. Мы на

этот подлог махнули руками. Нам путевки были

выделены в южные санатории, в Крым и на Кавказ.

После этого я понял, что при общении с этими

ребятами, как Райблат, надо держать ухо востро, а не то

быстренько тебя наколют. Это не прикол, а накол.

С Феликсом Харьковым я прекрасно подружился

в санатории. Жили мы в одной палате. По стечению

обстоятельств, с нами в палате санаторствовал

заместитель командира полка по политической части

Иван Абрамович Савченко, общительный товарищ. И

еще был с нами в одной палате адъютант командира 8

дивизии генерала Бочарова. Мы подлечились и весело

провели отпуск. Санаторий расположен на полуострове,

в сосновом лесу, его омывает с

трех сторон рыбное озеро. Прекрасное лечение и

хорошее обслуживание. За озером большой военный

городок, с домами для офицеров, и с казармами для

воинских частей. А вот, в сельский магазин,

приходилось ходить за три километра в деревню. Водку

продавали только там. И кто отправлялся в сторону

деревни, то того спрашивали:

– Ты куда пошел? – А больной, отдыхающий,

отвечал коротко и просто.

– Как, куда? Приглашаю. Пошли со мной к

сельскому врачу.

Феликс Харьков моложе меня, года на два. Он

попал на курсы диверсантов по набору, по случайному

совпадению, из танкового полка, этой же, 8 дивизии, с

должности командира танковой роты. Я не знаю, и

никогда не спрашивал, мне это делать было неудобно,

будто бы он испанец, возможно только отец испанец.

Для меня это не имело значения. Мы были не только

приятелями по службе, мы были друзьями. Феликс

очень красивый мужчина, с загорелым кремовым лицом,

с правильными чертами, среднего роста, плотный

парень. Феликс имел весьма дружелюбный, уживчивый

характер, спиртное употреблял в меру, Он человек

высокой работоспособности, активной деятельности.

Любил свое военное дело. Службе отдавался полностью

и целиком. Как видите, я ему пишу почти аттестацию на

музыкальных нотах.

Феликс служил когда-то в Германии в Группе

войск. Там он познакомился с будущей женой,

Антониной Васильевной, спортивной и симпатичной

девушкой. Она работала в воинской части, по набору

военкомата из России, и была заведующая, секретной

комнаты полка. Я потом, с Антониной Васильевной

отлично ладил по службе, и по

дружбе. Она была у нас заведующая тоже секретной

комнаты. Детей у них не было, и жили они хорошо.

Когда я и Феликс приехали из санатория, бригада

развертывалась, и уже находилась в дальней казарме, в

ней шел полным ходом ремонт и перестройка секции

казармы под штаб. Делались кабинеты для начальников

служб и отделов. Надо было разместить в казарме целое

управление бригады. Вскоре, полковник Свешников

уволился из рядов Советской армии, и кажется, уехал в

Ленинград на постоянное место жительства. А у нас

появилось в округе новое начальство, некто,

знаменитый Василий Васильевич, тоже заядлый и

отчаянный диверсант. На базе нашей роты

сформировалась 5 бригада специального назначения, в

которой и для меня нашлось местечко.

Я был назначен начальником специальной

инженерной службы с припиской, инженер бригады.

Утвердил меня в этой должности, конечно, только по

представлению Свешникова, начальник ГРУ ГШ, то

есть, Начальник Главного Разведывательного

Управления Генерального штаба Советской армии.

Произошло это в ноябре месяце 1962 года. Я родился 18

ноября, в 1927 году, и это назначение мне было

праздничным подарком, ко дню рождения. Я по

денежному довольствию был почти взводным, а стал

сразу равным командиру батальона. Я, одним махом,

перепрыгнул сразу несколько ступеней служебной

лестницы: командира роты, заместителя командира

батальона или полкового инженера, и начальника штаба

батальона. Как тут было не радоваться. А работы я не

боюсь, с любой – справлюсь. Себя немного, но я знаю,

без хвастовства даю себе характеристику, я

инициативный и творческий человек. Я не знаю, что

такое скука. Никогда не искал пятый угол. Я всегда чем-

нибудь, да занят. Безделье – это удел для праздных

людей. Я все время работаю и мне интересно жить. Я и

пишу только потому, что мне интересно жить.

А тут, как тут, к нам прибыл и командир бригады,

уже в годах полковник, Ковалевский Иван Иванович.

Должность у него вилочная, полковник-генерал. Он

прибыл из Бреста, с должности командира полка, а

родом он с Витебщины. Прибыл и начальник штаба,

подполковник Барышев, из города Слонима, с

должности начальника разведки дивизии. Барышев,

человек совершенно лысый, у него только на висках

осталось несколько волосинок. Как я узнал, он еще

пацаном стал разведчиком. И не раз ходил в разведку за

языком, а потом, командовал взводом разведки. После

войны окончил военную академию.

Мне однажды Барышев рассказывал

интереснейший и до слез комический случай,

приключившийся в тылу противника, во время поиска и

захвата языка. Языком называли захваченного в плен

немца, с целью получения разведывательной

информации о противнике при допросе. А дело было

так, пришел к нему, к Барышеву, во взвод очень молодой

и маленького роста красноармеец, совсем еще пацан,

как малолеток. А взвод Барышева, разным составом и

группами, ходил в разведку за языком в тыл противника

и никак не мог взять немецкого окупанта в плен, солдата

или офицера. А этого пацана, Васю, не брали с собой,

оставляли дневальным в землянке. Какой от него прок?

Нужны разведчику недюжинные силы и выносливость,

смелость и ловкость. За языком пошел, то, прежде всего

надо вступать с врагом в рукопашную схватку, не на

уничтожение его, а на физическое связывание рук и ног.

Пленный нужен живой и невредимый. Для разведчика

пленный противник живой, как язык, дороже своей

жизни. Пленный должен быть доставлен в штаб, во что

бы то ни стало. А разведчики Барышева, все время,

терпели неудачи, по военному афронт.

А однажды взяли с собой Васю, очень уж он

просился, со слезами на глазах. Приказ был один и тот

же, захватить языка. У немцев произошла смена войск, и

необходимо было знать, что немцы затевают, откуда

прибыли войска и куда ушли предыдущие. Пересекли

разведчики линию фронта еще затемно. У проселочной

дороги на взгорке залегли в кювет, не в куче, а

рассыпались все десять человек метров на двадцать в

кустарничке. По старым наблюдениям, по этой дороге,

немцы ходили с передовой, из траншей, на кухню за

пригорком. Лежали не один час. И вот, наконец-то,

появилась группа немецких солдат с котелками.

Разумеется, такую большую ораву, не взять и думать

нечего. Нужен одиночный немец. В крайнем случае, два.

Перестрелять можно, но, на поднятый шум

набегут немцы, и тогда живыми уйти не удастся, кругом

враги. Нужно терпеливо ждать, а это, одно из главных

качеств разведчика. Ждать, когда появится не более

двух фашистов. Тогда уж не зевай, работай молча и

решительно, иди ва-банк. И вдруг, откуда не возьмись,

позади этой группы идет отставший солдат один. Но

Барышев первый увидел у этого солдата котелки с

кашей и чаем на вытянутых руках, а автомат на груди.

Как ты его возьмешь? Обмажешься кашей, ошпаришься

кипятком. Немцу надо заткнуть в рот кляп, снять с него

автомат, связать руки и надеть на голову мешок. А потом

взвалить на плечи четырем разведчикам и бежать, что

есть духу в безопасное место, подальше от места

происшествия. Вот такие дела. И Бварышев, подал по

цепи команду, не брать языка. А последним в цепи

лежал Вася. И, когда с ним поравнялся немец, Вася

выскочил и остановил немца.

– Хальт! Хальт! Хонде хох! – Командовал Вася.

А немецкий солдат шел, опустив голову, вздрогнул от

неожиданности, поднял лицо, раскрыл рот и выпучил

глаза.

Страх смертельный был написан на его лице, оно было

не естественно белое. Еще немного, и он упадет, и

умрет, или помешается разумом. И, действительно,

случилось неожиданное. Солдат не закричал, а

затараторил, защелкал языком, будто бы, стреляет.

– Тра-та-та! Тра-та-та! Тра-та-та-та-та! – И в это

время немец водил руками с котелками из стороны в

сторону, как бы расстреливая Васю в упор, в грудь.

Барышеву ничего не оставалось делать, как выскочить

самому на помощь Васе. Кто из разведчиков схватил

немца сзади и заткнул ему рот кляпом. Другие ребята

сняли с рук котелки с кашей ячменной и чаем эрзацем.

Не очень-то немцев кормежкой баловали. И быстро с

добычей на руках юркнули в кусты, и побежали в лес,

пока подальше от линии фронта. Надо ждать ночи для

перехода линии фронта. Все хорошо, когда хорошо

кончается. Поступок Васи был рискованный. Группа

разведчиков могла вся погибнуть, будучи обнаруженная

врагом. Но Вася получил медаль «За отвагу». А кашу

съели, чай выпи, немца на вторые сутки доставили в

штаб. Барышев наказал Васю. В следующий раз не взял

с собой в тыл противника. Я думаю, что Вася – это был

не кто иной, как сам Барышев.

И что касается дальнейшей судьбы Барышева, то

он окончил академию, как я уже сказал, после войны и

стал профессиональным разведчиком высокого класса.

Был начальником разведки дивизии. А это кое-что да

значит. Теперь же он, начальник штаба бригады

специального назначения, разведывательной и

диверсионной.

А что касается секретов? Пусть знают наши

противники, что есть у нас такая бригада? И хорошо.

Пусть знают нас, и бояться наших, как сказал философ.

Мы никого не тронем, но пусть и нас никто не трогает.

Но думать так,

что нас никто не тронет, непозволительная глупость.

Этого не может быть. Россия страна самая богатая в

мире и сама уязвимая. Народ в России самый

простодушный и беспечный, а власть, за редким

исключением, никчемная или чужая, по уму и по духу.

И, как правило, власть и народ живут отдельно. Народ

живет сам по себе на уме, а власть, используя

доверчивость народа, и, эксплуатируя безбожно его,

живет сама по себе, и для себя. А жаждущих бандитов,

поживиться богатствами России, очень много. Судьба.

Приехал начальник тыла подполковник Демин, из

Борисова. Незамедлительно появился и начальник

политического отдела, подполковник Шадаров. Он из

Витебской десантной дивизии. Сразу, тороплюсь

отметить, что Шадаров, еще, будучи сержантом, был

участником Парада Победы в Москве на Красной

площади. Казак, стремительный мужчина. Мне он очень

понравился. И я с ним был в хороших

взаимоотношениях.

Кстати, несколько слов о плане Гитлера, под

кодовым наименованием план Барбаросса. Я хочу

объяснить, откуда взялось слово Барбаросса. История

отмечает, что был правитель в Германии Фридрих 1

Барбаросса, 1125-1190 годы. Но, он ничем особенным не

прославился, а вот его внук, Фридрих 2 написал

знаменитую книгу о трех лжецах: Моисее, Христе и

Магомеде. А раз о лжецах, то понятно, что он написал.

Но, даже в то, далекое время от нас, он понимал, что

пророки лжецы. Или лжец тот, кто выдумал их. Это

очень важно для истории, и для нас живущих сейчас. А

что же имел в виду Гитлер, назвав план нападения на

СССР, планом Барбаросса? Слово Барбаросса

переводится на русский язык, как рыжебородый. И нет,

никакого иного смысла, кроме

цвета бороды, и человека обиженного судьбой, рыжий.

Как у нас на Руси говорят, а я, что? Рыжий? Что ли?

Оказывается, по моему мнению, смысл состоит в

том, что Гитлер имел в виду, по его, вероятно, понятию,

не только книгу, о тех лжецах Моисее, Христе,

Магомеде, еще и другое. Но, Гитлер, имел в виду

Маркса, Ленина и Сталина, так как они своими

учениями, теориями, проповедями, обещали и творили

скорый рай на земле для всех людей. А, как известно,

первые три лжеца не построили рая на земле, но зато

обещали рай на небе, а ад под землей. И Гитлер не верил

в учение этих просветителей. И поэтому, он мнил себя

Барбароссом, разоблачителем лжецов. И с помощью

своего мировозрения, расовой идеологии, добивался

мирового нового порядка, как теперь это делают

американцы. Американцы мечтают, как и

предшественники, о мировом господстве, и новом

миропорядке. Но, история показала, что это

неосуществимо. Настанет миг, и планета будет

ввергнута в хаос.

Я не ставлю на одну доску Гитлера и Сталина.

Это совершенно разные люди, и разные их деяния, я не

берусь их обсуждать. Они не моего уровня и не моего

ума. У меня о них нет источников суждения.

Вторые просветители, Маркс, Ленин и Сталин, –

проповедовали только рай, как и еще, один великий

деятель, уважаемый мной, Никита Сергеевич Хрущев,

обещал нам, что мы будем жить в коммунизме в 1980

году. А Молотов говорил, что мы живем в такой век,

когда все дороги ведут в коммунизм. Но это их

мировоззрение, то есть идеология, но не их

мироучение. Они умело морочили голову народу. Я не

берусь судить не их самих, не их нравоучения и

предсказания, изложенные в своих трудах, в

предпосылочных притязаниях на гегемонию.

Заблуждения или обман ими

8 СПЕЦНАЗ

руководил? – Это на их совести. И дело историков. Я их

путаницу немного знаю, я жил в одно время с ними. И

они меня замучили своими заумными проповедями, в

которых, правда и ложь – одно и тоже. Из их

нарисованных окон – был виден рай. Я всегда верил им

и теперь – верю. Но хочу работать на себя, но не на

попа, господина или чиновника. А сейчас у меня свои

дела и свои задачи: написать книгу о себе, свои

мемуары: Любовь и Ненависть.


Я не совершал великих подвигов. Я просто

родился, воевал, рарминировал территории Мурманской

и Гомельской областей. Работал непокладая рук, учился

сам всю жизнь, и учил других людей воевать, трудиться

и жить, а так же, по силам и возможностям, учил людей

уму да разуму. Мне иногда при разговоре хотелось

поострить, часто это делать удавалось, но литературным

языком этого не опишешь. Вот один раз меня спросили

студенты, они о чем-то спорили, а потом подошли ко

мне.

– Товарищ подполковник, что такое человек? – И

я не захотел отвечать серьезно, мне показалось

неуместно разглагольствовать, и я сморозил.

– Человек – это голова, а все остальное животное,

во всевозможных ипостасях. – Ребята смеялись, как

говорят, взахлеб. Шутка удалось на славу. Я еще хочу

сказать, что когда я рассказываю про своих товарищей и

начальников, то это я, косвенно рассказываю о себе. Так

ли? Нет ли? Перетакивать не будем. Но ясно одно, что

мысли о них мои. Значит – это я.

Я хочу рассказать еще немного о Барышеве и его

штабе. Барышев всегда сидел в своем кабинете и

занимался своими штабными делами. Я видел на его

столе, когда заходил к нему по делам, документы по

иностранным

армиям. И потом, на занятиях с офицерами, он всегда

квалифицированно выступал. Его обязанность, знать все

и вся по иностранным армиям. Это его хлеб. Он

особенно в командование бригадой не вмешивался,

хватало начальников и без него. Тем более, что у него в

подчинении был оперативный отдел, возглавляемый

опытным оперативником подполковником Клюндовым,

который со своими офицерами и работал над всеми

штабными документами, графиками, расписаниями и

планами. В подчинении у Барышева был еще строевой

отдел, который возглавлял мой приятель Коля Тупысев.

Как переводчик он занимался с нами немецким языком.

А переводчиком английского языка пришел другой,

молодой лейтенант из института. Тупысев стал

капитаном, он вел все приказы и распоряжения по все

й бригаде. И был доволен своей судьбой.

Что очень важно отметить, так это то, что все

офицеры нашей роты получили повышения по

должности, и званию на одну, а то и на две ступени.

Начальство в разведке, оказалось не жадное на звания и

должности своим подчиненным, Это не то, что в

Слуцке, там умрешь и не получишь повышения. Я тоже

незамедлительно получил чин капитана. Мне это слово

очень нравиться. Прекрасно звучит – капитан. То есть,

командир высокого ранга. Для меня всегда капитан

звучит, как музыка из песни, вставай, страна огромная.

Я, как видите, совсем не говорю о своих делах, как

начинжа бригады, потому что я, пишу не наставление, и

не устав, по специальной работе в тылу противника. Это

дело со всей грубой и тонкой работе не подлежит

огласке. Как Сывешников говорил, что вот это, секрет за

семью печатями.

А вот, что я хотел сказать о Клюндове, не

дословно, но

8***

с его слов, как я делал это и раньше в своем

повествовании. Когда, на втором этаже, в казарме

секцию слева, мы

азгораживали на кабинеты под штаб, Клюндов

засмеялся, показывая рукой на юго-западный угол.

– Вот там, в углу на полу, в сорок четвертом году

я спал, будучи лейтенантом десантником. С неделю мы

тут прожили, пока не уехали на фронт.

– Вот это да! Такое совпадение. Такая встреча с

боевым прошлым в мирное время, в казарме.

Расскажите что-нибудь, как уехали? Куда? Что

случилось?

– А случилось вот что. Нашу десантную дивизию

перевели в пехоту. Мы здесь сдали парашюты,

довооружились кое-чем по новому штату, и отправили

нас на фронт под Кёнингсберг. Из всей истории самое

удивительное состоит в том, что подали нам товарные

вагоны, так называемые теплушки, без окон и нар, а

некоторые вагоны без дверей. А наполнять эти

теплушки надо было красноармейцами битком. А без

нар и дверей, много ли можно посадить людей в один

вагон? Немного. А для нар нужны доски, как и для

ремонта окон и дверей. И командир дивизии приказал

поднять, как выражались, взорвать полы в казармах, вот

во всем этом военном городке Пухович. Все казармы

военного городка занимала наша дивизия. В дивизии

было больше десяти тысяч человек. Из половых досок

устраивали мы нары в вагонах, А, как известно, даже

немцы не успели, разрушить казармы или не хотели

разрушать. Может, мечтали вернуться. Дивизия

несколькими эшелонами уехала на фронт. – Клюндов

закурил беломорину. Передохнул. Он интересно,

несколько стеснительно улыбался, словно в чем-то

виноват.

– А здесь, как только мы уехали, новое

комендантское управление, возбудило уголовное дело по

поводу

вредительства, порче военного и народного

имущества. Отсюда ясно, что командованию дивизией

было бы несдобровать, слетели бы головы без фронта.

Но нет, худа у

человека – без добра или добра – без худа.

Дивизия вступила в бои с немцами. Основные

виновники снятия полов в казармах погибли, в том

числе и командир дивизии. И дело закрылось само

собой, из-за отсутствия обвиняемых. Так командир

дивизии избежал военного трибунала. А трибунал

миловать не умел, он только показательно карал всех,

кто к нему попадал, чтобы не повадно было другим, еще

не провинившимся.

– Преступников казнят не потому, что они

заслуживают казни. Мертвым не больно. Они не знают,

что они умерли, что наказаны смертельно.

– Так для чего же казнят преступников? – кто-то

спросил.

– В назидание живым, чтобы боялись совершать

преступления. Не только человеческое сознание, но и

страх неотвратимого и беспощадного наказания

удерживает человека от недостойных поступков.

Так вот, у Клюндова судьба такая, как он опять

попал в десантники, я не знаю, теперь несколько в иной

ипостаси, с приставкой разведчик. Он прибыл из

Витебска. Ему надо было дослужить несколько лет до

пенсии, а выбора не было. Судьба подкинула ему под

ноги эту дорогу, а он не возражал. Десантник – дело ему

знакомое, и даже свое, по роду оконченного военного

училища. Клюндов по комплекции худощавый, крепкого

телосложения, высокий мужчина. Мне часто

приходилось с ним решать оперативные вопросы по

службе. Он их и решал оперативно, он делал со знанием

своего дела, правильно и справедливо, без капризов и

насилия, вроде, я, дескать, сказал, то так и должно быть.

Решал вопросы по-товарищески, с пользой для

дела. Когда к нему в кабинет не зайдешь, стучать не

надо. Он все, что-то пишет или раскрашивает графики

или военные карты цветными карандашами,

откладывает в сторону и решает со мной вопросы. В

этом деле он непревзойденный мастер, истинный

штабной работник, но не штабная крыса.

Однажды, еще при Свешникове, моем защитнике,

я разругался вдрызг с начальником тыла,

подполковником Деминым. Он без выписки, без моего

разрешения, когда меня не было в части, приказал

заведующему складом сержанту Манюк, выдать

саперные, новые лопаты 20 штук на стройку. Всем

известно, что такое стройка. За лето солдаты лопаты

переломают и перетеряют. А лопаты получены у меня

для сборов разведчиков, для так называемых партизан,

сверх штата. И я их должен в целости и сохранности

сдать на склады на Уше в Красном. Но полковник

Безуглов, начальник отдела снабжения инженерным

имуществом округа, вечная слава ему, хороший человек,

попросил оставить пока лопаты у себя в бригаде. В

годовом отчете я должен буду показать все движение

инженерного имущества. И 20 лопат придется показать

в графе недостача. И с меня спросят, как и откуда

оказалась недостача, почему, куда ты смотрел? Из-за

этих 20 лопат, у меня будет куча неприятностей, и

прикажут начфину удержать стоимость лопат с меня. В

армии с имуществом очень строго. А во время войны

стоимость утраченного имущества высчитывали в

двенадцати с половиной кратном размере или военный

трибунал приговаривал на шесть месяцев в штрафную

роту. В тоже время, лопаты можно купить на стройку за

счет строительной статьи. И Демин об этом, конечно,

знал. Спрашивается, зачем делать противозаконные

глупости? Короткий путь иногда длиннее кругового.

И тут подвернулся случай, я только что приехал, и был

дежурным по бригаде и узнал о самовольстве Демина. А

утром, выходя на физическую зарядку, мои старые,

знакомые разведчики, по роте, пожаловались мне.

– Товарищ капитан, нечем чистить сапоги.

Начальник тыла не дает старшине сапожную смазку.

Экономит. Хотя на складе сапожной смазки полно, по

десять килограмм с десяток банок. – А смазку, сколько я

служу, никто, никогда не ограничивал. Значит, это

очередная глупость Демина. Не знаю, чем объяснить,

почему у Демина, начальника тыла, в поступках такие

заскоки?


Утром пришел командир бригады полковник

Ковалевский, и я, как положено, отдал рапорт, при

команде смирно, а заодно доложил о деминских

проделках. Тут же рядом оказался и Демин.

– Товарищ полковник, у меня есть еще два

вопроса, которые необходимо решить в присутствии

начальника тыла. И я хочу, чтобы он тут же исполнил

ваше распоряжение, если вы найдете нужным отдать

приказ ему.

– Ну, что за вопросы, Скатулин. – Иван Иванович

Ковалевский, как обычно, чуть наклонял голову на бок,

вправо, и от краешков двумя пальцами проводил по

губам, а затем тихонечко причмокивал. При этом зорко

смотрел мне в глаза, как будто говоря, что я весь

внимание, слушаю вас.

– Я не хочу качать права. Но Демин начальник

тыла, а я начальник инженерной службы. По

начальствованию мы равные.

Я четко и коротко доложил о саперных лопатах и

о сапожной смазке. Демин стал перебивать меня, и мы

вступили в перепалку, я и Демин. Комбриг слушал, и все

поглаживал пальцами к середине нижнюю губу. Иногда

вставлял словечко, как бы говоря, что он тут, между,

прочем.

А я, вдобавок, говорил при присутствии самой личности

Демина, вот он, да он то, да он это. Демину не

понравилось это личное местоимение он.

– Надо экономить смазку. Она стоит денег.

– А чем же солдатам чистить сапоги? – спросил

комбриг. А Демин свое прет, как бульдозер, говорит

одно и тоже. И, вдобавок, начал меня поучать русскому

языку. Хорошо бы учил, так ладно. Я всегда готов

поучиться.

– Товарищ капитан, надо говорить про меня не

он, а они. Они взяли лопаты. Они не дают смазку. – Я

пытался что-то доказывать, объяснять, а Демин пришел

в такой раж, что споры пришлось перенести в кабинет

комбрига, с улицы от подъезда. И тут, как снег на голову,

в кабинет заходит полковник Свешников. Я сначала

растерялся, что мне делать? По уставу я, как дежурный,

должен был встретить его и доложить. А в присутствии

старшего начальника, докладывает комбриг, а я

представляюсь. Комбриг был тоже в некотором

замешательстве, потом он встал из-за стола и отдал

рапорт. Свешников не дал ему договорить, и

поздоровался с ним за руку. А мы представились. Я, как

дежурный, а Демин, как начальник тыла.

– О чем спор? Я вижу, вы все тут возбуждены?

Уже переругались вдрызг, и вдребезги. – Спросил

Свешников, переводя взгляд с комбрига на Демина, а

потом на меня. Свешников спрашивал именно меня. Он

все еще держал мою руку, здороваясь.

– Товарищ полковник, – обратился я к комбригу,

– разрешите, я доложу?

– Докладывай, Скатулин, – и тут Иван Иванович

улыбнулся, и по мацал свою губу, как обычно, пальцами.

А я, почему-то подумал, что он в разведчики не годится,

особенно в секретные агенты, имеет памятную

привычку, как разведывательный признак. Его

обнаружит и узнает любой

шпик, по привычке мацать губы двумя пальцами, и

шевелить ими, вроде, как бы причмокивая.

Поскольку я, с Деминым схватился зуб за зуб, то,

пользуясь присутствием Свешникова, я припомнил ему

все грехи, а их было у него не мало. Мое желание было

одно, отбить охоту у Демина совать нос в мою службу. Я

прямо ему сказал, что я вам не подчиненный и это

Свешников подтвердил.

– Демин, не лезьте в дела Скатулина, в его

службу, я уже вам говорил. Вы начальник тыла, а он

начальник инженерной службы. По штату Скатулин

подчинен командиру бригады. Я сам принимал участие

в составлении штатов и, как будто, знал замашки

чиновников от службы. Начальники служб выведены из

подчинения начальника тыла. Все, Скатулин, если

Демин наедет еще раз, то звоните мне, я разберусь. Так

в чем дело, Демин? Вам что мало своей работы? Что вы

скажете, если он, Скатулин, придет на ваш склад, и

возьмет мешок муки? Вы, небось, побежите к

прокурору? Так? Ваши подчиненные офицеры

находятся штатно в вашей службе. Вот с ними и

работайте. Вы – интендант, а у Скатулина служба

строевая, мало того, боевая. – Демин, заикаясь, что-то,

говорил, но Свешников не стал слушать.

– Подполковник Демин, мне некогда заниматься

выслушиванием ваших глупостей. – И обратился к

комбригу. – Иван Иванович, вам Скатулин нужен? У

меня к нему дело. Идем Скатулин, комбриг разберется с

Деминым сам. – Свешников взял меня под руку и повел

к выходу. Он, обычно разговаривал со мной с глазу на

глаз, давал указания и ставил задачи.

Когда мы шумели в кабинете комбрига,

оказывается Свешников был за стенкой, у начальника

штаба полковника

Барышева, он слышал громкие разговоры и поспешил

мне на помощь, как ветер ворвался в кабинет комбрига.

Оказалось, что Свешников, к этому времени, еще не

уволился. Он уезжал в Ленинград в отпуск. И на мое

счастье оказался в нужном месте и нужное время. Я был

на седьмом небе. Я полагал, что если поддамся этому

чиновнику, Демину, так он заест и сделает меня своим

подчиненным. Стану невольной его затычкой в его

хозяйственных делах. Нужно вовремя на него

набросить уздечку.

Я потом, по случаю, посоветовался с

подполковником Безугловым относительно лопат, меня

об этом попросил комбриг.

– Безуглов сказал, – доложил я комбригу, – что

это безобразие. И с Демина следует взыскать. И что

комбриг не имеет право списывать лопаты с книг учета.

Пусть Демин выпишет у Скатулина, и оплатит,

стоимость через начфина, за счет строительной статьи.

После этого случая, со мной больше стали

считаться все начальники служб и командование

бригады, начальник штаба полковник Барышев,

начальник политического отдела полковник Шадаров,

начальник оперативного отдела подполковник Клюндов.

Когда я был в 22 роте спецназа, то отбился от

притеснений капитана Сазонова с помощью генерала. а

теперь меня выручил полковник Свешников. У нас в

бригаде шесть командиров отрядов. Каждая эта

должность равна командиру батальона с чином

подполковника. Все эти командиры, были на моей

стороне. Демин их тоже иногда допекал и прижимал, не

имея к ним никакого отношения. А мой друг Феликс

Харьков восхищался до восторга.

– Здорово ты дал этому мужлану, тыловой крысе.

Теперь тебя он будет обходить. Да и нам будет

спокойней. У

нас своих дел хватает без него. Но с другой

стороны, Николай Иванович, не стоит связываться.

Нервы портить ни к чему. А можно задать ему, Демину,

не одну трепку. В столовой всегда есть недостатки, и

даже бардак. Поэтому, можно комбригу о беспорядках в

его службе докладывать три раза в день и загрызть его

живьем, когда мы ходим дежурными по бригаде. Вот

тогда, он завоет.


Но у Демина беда не одна. Мне его стало жалко.

Уж не знаю, как и почему, но он потерял партийный

билет. По уставу партийный билет носится всегда с

собой. Он у него и был с собой, как положено. А на

несчастье он получил денежное довольствие, попросту

зарплату. Других документов не было. Пачку денег он

положил в партийный билет и сунул в нагрудный

карман рубашки. Ходил по территории части, где-то

наклонился и выронил все содержимое кармана.

Ну, было дело. Демин ходил сам не свой, у него

тряслись руки, и стучали зубы, как в лихорадке. Ужасно

было смотреть на него, как он переживал. А что мы

могли поделать. Его за халатность могли исключить из

партии и уволить из армии без пенсии. В лучшем случае

объявили бы строгий выговор с занесением в учетную

карточку. Тогда бы ему не видать чина полковника, как

своих ушей, а ведь он, пришел в бригаду за

полковником. Это происшествие, в то, наше время,

равно целой трагедии человека. Партийный билет –

священный документ, как в Индии священная корова, он

стоит жизни человека. В другое время – это просто

бумажка с корочками.

Искала партийный билет Демина целая рота

разведчиков. Вероятно, билет был бы легко найден, если

бы в нем не было денег. Весь корень зла в этом. На

партийном собрании указывалось выступающими, что

главная вина

Демина состоит в том, что он положил 450 рублей в

билет, а это уставом запрещается. Билет, член партии,

должен хранить отдельно от других документов. У

Демина тряслись губы, он буквально плакал. Я

переживал за него и выступал против исключения его из

партии. Мало ли с кем и что может случиться. Он билет

утратил на службе и случайно, и не по пьянке. Демин

объявил награду за находку билета и возврат ему. Через

месяц билет был подброшен в урну, у крыльца казармы.

Но билет подлежал все равно замене, через партийную

комиссию штаба округа, КБВО. Он побывал в чужих

руках. Таков закон.

Мне сначала не хотелось о нем много писать, но

он был в течение месяца в центре всех событий. К тому

же Демин был неизлечимо болен и это он скрывал от

всех, а мужественно и стоически переносил. Хотя

многие замечали, что он чешет очень часто свое не

подобаемое место. Он прыгал с парашютом, как и все. И

получил долгожданный и заслуженный чин полковника.

Но судьба порой непредсказуемая злодейка. На этом его

беды не ушли в прошлое. Радоваться бы жизни, а он

попал в военный госпиталь в городе Минске. Через год

его карьера закончилась, а жизнь его остановилась. Так

многие военные раньше времени заканчивают свою

жизнь и без военных потерь. Но я о них не говорил,

хватит того, что я рассказал о печальной кончине одного

человека.

В тот день я сказал Феликсу:

– Ладно, дружище, поживем, увидим. Может

урок, пошел Демину в прок.

– Николай Иванович, скоро ли ты сменишься. –

Заговорил Феликс совершенно о деле другом. – Я жду

тебя целый час, но еще подожду. Говорят, в буфет Дома

офицеров,

привезли классное болгарское вино. Так что пойдем,

тяпнем по бутылочке.

–А что не тяпнуть? Святое вино не повредит.

Вино – на радость нам дано.

Жена Феликса, Антонина Васильевна, работала у

нас в секретной части. Я уже говорил, что детей им

судьба не дала. Так что они жили для себя, весело и

приятно. Мне казалось, что они ладили между собой и

были довольны друг другом. И они мне, и я им,

составлял хорошую товарищескую компанию.

– Николай Иванович, ты там внизу ходишь, и

если увидишь Тоньку, скажи ей, что я ушел. – А в

дежурной комнате окно в коридор, все выходящие

вечером, проходя мимо, кивают головой и прощаются

словесно, в зависимости от настроения, с шуткой

прибауткой или серьезно.

– Феликс, ты меня не учи говорить неправду,

ложь – обесценивает душу. А потом, если она тебе

Тонька, то мне она, Антонина Васильевна. У нее, ты

знаешь какие глазищи, она видит в мозгах, что человек

думает. Она читает мысли человека по лицу, как

страницу книги. Она меня поймает на слове, и ты не

позавидуешь мне, а я не хочу терять ее доверие. В

шутку иногда можно обмануть. А сейчас я скажу

Антонине Васильевне, что Феликс ждет меня, что бы

пойти вместе в буфет. И даже ее приглашу. Думаю, она

будет не против выпить рюмочку хорошего вина.

– Правильно, Николай Иванович, – вступает в

разговор, один еще наш товарищ, командир отряда,

подполковник Савенков Виктор Михайлович. Он

сначала с нами не ходил на прогулки, очень много

курил. А потом, получив чин подполковника, перестал

решительно курить. Просто взял пачку папирос

Беломора и выбросил.

– Ребята, я больше не курю.

Савенков высокого роста, спортивной статности

мужчина, уже в годах, нос с горбинкой, этакий

греческий

аполлон, из открытого рта его сверкала золотая

фисташка. Он – воевал. Офицер с опытом. Он служил в

120 дивизии. А в придворной дивизии простачки не

очень-то удерживаются. Так что он мужчина с хитрецой.

Савенков Виктор Михайлович, пришел в бригаду из

Уручья, с должности начальника разведки

мотострелкового полка, знаменитой 120 Рогачевской

дивизии. Собственно, он пришел за чином

подполковника, и дослужить несколько лет до пенсии.

Когда бросил курить, то перестал жаловаться на боли в

животе, лицо у него покраснело, и заиграло

молодостью. Он стал примыкать к нашей копании, и

захаживать с нами вместе в буфет. Однако, вскоре,

бросил, и вино пить совсем, как и курить. По пути

домой, бывало, приговаривал, им сочиненный афоризм.

Курить – бросишь, можешь – начать, пить –

бросишь, тоже – можешь начать, а вот, если бросишь

заниматься сексом, то снова уже не начнешь заниматься.

Вот так, Николай Иванович. – И закатившись смехом,

показывал свой золотой зуб, мой дорогой Виктор

Михайлович. И продолжал эмоционально и с пафосом. –

А у меня жена молодая. Я не хочу, чтобы кто-то

пользовался моей женой, понимаешь? У меня двое

детей. Вот уволюсь из армии, и поеду в Сталинград. У

меня там богатый тесть. У него в двадцати километрах

дача, и в степи пасется стадо овец. Рыбалка там, на

Волге, не то, что тут, замученные карасики, закачаешься.

А можно съездить в астраханские протоки, за икрой.

Приезжайте ко мне в гости. Вот, погужуем!

В общем, и целом, Савенков Виктор

Михайлович, очень серьезный человек. Настоящий

русский мужчина, из пушкинских повестей. Этакий,

комендант Оренбургской крепости. Свое дело он знал

хорошо. Последнее время, он поднимал бокал только по

праздникам. Ходил, как полковой разведчик, быстро и

энергично, большими шагами. На моих

практических занятиях, с ребятами своего отряда, он

был самый деятельный человек. У меня всегда на

занятиях несколько учебных мест, и он всегда

добровольно одно из них занимал. А учебное место не

только ответственное, но и опасное. Малейшее

нарушение мер предосторожности, может привести к

чрезвычайному положению, к смертельному исходу. И

это, учебное, боевое место, я мог доверить только ему. Я

был уверен в нем, что он не сделает ошибки. Вот такой

человек, Савенков. Крепостник, начальник

Оренбургской крепости. На Руси все крепости держатся

на таких работягах.

А жизнь течет своим чередом. День да ночь –

сутки прочь. У нас еженедельные, обязательные

занятия с офицерами. Один день в неделю мы долбим

гранит военной науки, особенно иностранные армии.

Один день я провожу занятия с офицерами, два дня я

провожу занятия с разведчиками. Один день я

выполняю задачи полковника Свешникова, кто-то из

офицеров привозит человека для обучения моему делу.

Один день занятия в мобилизационной комнате, где

каждый начальник или командир, работает только со

своими документами, в части касающегося только его.

Были секреты в секрете. А, по сути, и секретить-то,

нечего. Так ли, нет? Этого я не знаю. Но думаю, что чем

больше секретов, тем недоступнее крепость.

Начальник политического отдела полковник

Шадаров читает свои лекции, в системе двухчасовых

проповедей о Любви и Ненависти, или кто-то из его

отдела. У него штат большой, в том числе лекторы,

пропагандисты и заместитель начальника по комсомолу.

Потом они проводят семинары. Так что скучать,

политические работники, нам не давали. Они вбивали

всем в головы, на основе научных теорий, наголимое

мировоззрение, вместо научного миропонимания. Глупо

было

бы отрицать, что это бесполезно и не нужно.

Хотя мировоззрение – это гнусная, чистейшей воды –

политика, однако, любое занятие развивает разум

человека. А как ты воспринимаешь, и будешь смотреть

на мир, то это твое богатырское дело. В конце концов,

вырастешь из детской испачканной рубашки, а

оденешься в то, что сумеешь заработать разумом,

ногами и руками. Легкий хлеб и бесплатный – только на

том свете и то, в раю, но пока его никто не обнаружил. А

на этом свете, нам, офицерам, покоя не было и думаю,

не будет. Наше Знание – переменная, звездная величина.

Она все время мигает и должна печататься на сером

веществе, иначе на нем вырастет невразумительный

бурьян, а то и образуется с барханами песчаная

пустыня. Где могут жить только верблюды. А их, как

известно, иногда кастрируют. И, все время погоняют по

пескам, как кораблей пустыни.

В один из учебных дней, добропочтимый

полковник Барышев, читал нам обновленную лекцию по

иностранным армиям, это для нас священный бык. Мы

должны знать иностранные армии намного, в сто раз,

лучше, чем нашу армию, лучше, чем знают сами

американцы или немцы, вплоть до того, как генерал

командует дивизией, как американское отделение, тремя

группами, действует в бою. И главное, какое у них

вооружение. Какие у них ракеты, где они их ставят и как

запускают, как хранят и как возят их. И многое другое,

вплоть до их уничтожения. Барышев рассказывал, как

охраняется на старте ракета, как ее в это время можно и

нужно уничтожать.

– Ну, это вам, Скатулин, лучше расскажет и

сделает, – изрек он, показывая кривым пальцем на меня,

и обводя всех в аудитории вопросительным взглядом. А

белая лысина под снег, как бронированный колпак

пулеметной точки, на линии Маннергейма, среди

финских заграждений, вращалась на зеленом фоне. А

вместо скрежета колпачного железа, скрипел

его голос. Барышев бросил курить вскоре, как

прибыл в часть. Он теперь, не курильщик, и рука у него

белая-белая, как сахарная, как штабная бумага. Явно,

что в организме у него не хватает железа, но скоро у

него краской заиграли бусинки на щеках. Вот что

значит, бросить курить.

– Не понял, товарищ полковник, что я должен

сделать? – В свою очередь, перебивая его, задал

каверзный вопрос я. А Харьков до боли толкает меня в

бок, своим железным кулаком танкиста. И шепчет

довольно громко, как глухому, давай, задавай вопрос.

Потому что ему, эти занятия, до чертиков надоели.

– Ну, что тебе, Скатулин, не понятно? Ты что, не

русский?

– Я не русский, товарищ полковник. – Почему-то

не сказал я, а скорее брякнул, как ложкой в столовой по

бачку. Все мои товарищи в аудитории оживились,

подняли головы и закрутили головами. А то ведь эта,

занудливая наука усыпляет, как Анти Дюринг Энгельса,

что человек – это обезьяна, а, по-моему, все-таки, не

просто обезьяна, а прекрасная обезьяна. Ну и шутник!

Он, Энгельс, вместе, премудро живет с Дарвиным, с

умирающим вторично, в новом веке. Мы живем в

иллюзорно мигающей материи. Атом – это, все-таки,

энергетическая иллюзия, типа паутины, а не

планетарная система, боровское солнце с планетами.

Он, Энгельс, мудрый человек, в блестящем уме ему не

откажешь. И, все-таки, стоит на одной обнаженной ноге

с Дарвиным, в научных притязаниях на истину,

единственную и неопровержимую, не проверенную сто

раз на лягушках. Он новый Христос. А явная истина,

так это, как цветочный день в синеве – это кажущаяся

иллюзорная истина, что небо голубое – это вселенный

купол, сотворенный разумно в нашу честь, чтобы мы,

мыслящие, могли летать на парашютах, как

9 СПЕЦНАЗ

белые одуванчики, летают по расцветающей ниве.

– Так кто же ты, если не русский? Скатулин…?

– Я, видите ли, товарищ полковник, вологодский,

– ответил я, не моргнув глазом, совершенно серьезно,

как будто, ударил балалаечным языком в колокол на

колокольне, и плакальный звон разнесся по всей округе

земли, может, на много молчаливых километров,

призывающий не к молебну жаждущих, а к смеху

тоскующих. Эхо отозвалось и прокатилось по

аудитории, кажется, задрожали стены от смеха. Вот так,

и рушатся каменные устои от заразительного смеха или

горемычных слез, когда люди хлопают в ладони,

бряцают затворами или молотят языком – с броневиков

и танков. Двадцать офицеров навзрыд смеялись и

прыгали от восторга. Может быть, не столько от смеха,

как оттого, что всем хотелось смеяться до слез.

Опустошенное миросозерцание в голове, навязанное

повторяющейся белибердой, приводит в уныние и

угнетение. Все хотят перемен. Все хотят революций. Это

и есть самая большая движущая сила.

Наконец Барышев первым закончил прыскать в

ладошку, другой рукой с платком в горошек, вытирая

выступившие на лицо слезы, на лысине пот.

– Но, Скатулин, вологодский, все равно –

русский? Не так ли?

– Нет, товарищ полковник, – я продолжал

дурачиться. – Я есть, не что иное, как гражданин: по

союзному делению – советский, по республиканскому –

россиянин, по областному делению – вологодский, и

еще конкретнее, по месту жительства – устюжанин. Так

что русского, как видите, ничего во мне нет. Я не

русский подданный, а российский подданный. Русской

земли в России – нет. Если весь Советский Союз –

Русская земля, тогда дело другое. А так я –

россиянин, жена – россиянка. Это для меня звучит

музыкой. Считайте, что я – рус, русей, а жена – руся,

русейка.

– Скатулин, ты националист.

– Почему это я, наци? В Белоруссии – белорус,

он. На Украине – украинец, тоже – он. Белорус отвечает

на вопрос кто? Существительное. А я – русский, какой?

Прилагательное. Но я, ни к кому не прилагаюсь.

Так что мы весело обсуждали, пустую проблему

до звонка на перерыв. Разрядилась на занятии

монотонная тишина, скучная и надоевшая,

Иногда у нас проходили учения, не только на

картах, но и на местности. Выезжали на соседний

полигон. Зимой жили в палатках в трех километрах от

дома. Это, пожалуй, самое трудное дело. Никакого

благоустройства в палатках не было, даже печки.

Большая палатка, по середине длинный стол, по стенкам

койки. Под ногами подтаявший снег. В хромовых

сапогах следы ног примерзают к подошве. Слыхивал я,

что Балалыкин, начальник десантно-парашютной

службы, подарил командиру зимние десантные

рукавицы. И он сшил себе утепленные сапоги. Но на

всех рукавиц не хватит. А воинская часть не обеспечена

многим имуществом. Демин весьма не расторопный

человек. И печки, и валенки, и полушубки можно

вовремя получить, если вовремя подашь заявку в

интендантское управление. А Барышев объясняет все

очень просто.

– Нельзя топить печки, разводить костры. Дым и

огонь может обнаружить противник со спутников.

Поэтому, надо научиться жить и работать в полевых

условиях в боевой обстановке, без дыма и огня.

Конечно, решение данного вопроса, подобным

9***

образом, я не приемлю. Не нужно создавать тепличных

условий, но нормальные условия должны быть

обеспечены для жизни и деятельности каждого солдата,

в том числе и в окопах. Я не приемлю афоризм, что если

тяжело в учении, то легко в бою. Это прикрытие для

бездарности и бесхозяйственности.

Как-то летом мы выехали почти всей бригадой за

реку Березину и за город Березино, налево, по

проселочной дороге. Какие там красивые места.

Декоративные естественные кустарники, березовые и

ольховые рощи, сосновые леса, пригорки и ручейки,

травянистые лужайки под дубами. Просто прелесть. Вот

так бы, и лег бы, на это мягкое, цветное и духмяное

лоно. И насмотрелся бы на голубое и бездонное

небесное озеро. Поразмышлял бы о сущном и вечном на

земле и небе, о материи вселенной. Подумал бы о

любви, о прекрасном предмете, о ненависти к

недостойному, и низкому. Только человеку дано

смотреть в небо и созерцать разумом. Этими свойствами

природа наградила не зря. Я убежден, что рано или

поздно, человек освоит все планеты солнечной системы.

А через тысячу лет полетит и к звездам. Разум человека

– это пятая сила Вселенной. Все люди мечтатели. И о

чем только может подумать разум человека, то это все

есть во Вселенной, и все сбудется так, как мечтает

человек.

Но некогда наслаждаться природой. Служба

заела. Буквально по пожарному, в спешке, устроили

лагерь. Поставили палатки, замаскировались. И к нам

приехали еще не виданные мной автомашины с будками,

радиостанции Р-118. Вернее, подобные машины стояли

у каждого штаба дивизии, но я на них не обращал

внимание. Они, вне сферы моей деятельности. А тут я

узнал, что эти радиостанции,

образно выражаясь, разговаривают с абонентами в

Америке. Радиостанции эти, от нас тоже прятали, и не

подпускали близко, секреты в секрете. Сначала я не знал

даже, откуда они приехали. В принципе, я бывал во

многих гарнизонах, а не знал, что есть такая часть.

Позднее я познакомился с офицерами, командовал этой

частью подполковник Сорокин, с круглой и белой

головой, с редкой шевелюрой. Улыбающийся мужчина,

общительный и доброжелательный.

У нас, в каждой разведывательной группе, были

переносные радиостанции дальней связи, и лучевые,

для внутреннего обихода в группе. И вот, на этом

учении были разосланы группы разведки по всей

территории Белоруссии. Каждый командир отряда вел

от трех до пяти групп, держал с группами связь,

принимал информацию и ставил задачи. Информацию

приносили в журнале офицеры из радиостанций. И

ведущий, например Харьков, передавал, что нужно и

необходимо сделать, своим группам. То и дело связь

обрывалась, группы терялись. Информация поступала

не точная, а порой и непонятна и противоречивая.

Давались повторные запросы. И так день, и ночь без

перерыва. Мне иногда Барышев давал вести несколько

групп. И я ощутил на собственной коже, как тяжело

работать. А начальство, все время требует связи и

информации. Что за жизнь?

Не секрет, что разведчики много применяют

различных тактических приемов, но главные – это поиск

и засада, наблюдение и нападение, опрос местных

жителей и другие приемы. Конечно, рассуждая сам с

собой, приходишь к выводу, что начнись, скажем,

условно, боевые действия в Германии, немцы не

позволят бегать разведывательным группам по всей

Германии. Поэтому, поисковая тактика, весьма

проблематична. Поиск приемлем в широких масштабах,

при боевых действиях в Чечне, когда у боевиков

отсутствует контролируемая территория, и оперативные

войсковые части. А наблюдение и передача информации

в центр – это главная задача разведчиков, а при

необходимости – засада и нападение. Так я думал. Но,

начальники утверждают, что им нужна информация, а,

следовательно, необходим поиск. А с верху виднее., все

это знают.


Мне по службе на учениях, не нужно было

обучать и отправлять новые группы разведчиков, а это

большой недостаток, и, поэтому, я как бы, более

свободный офицер. Так я, беспрерывно нес дежурство

днем и ночью, и был на побегушках у всех оперативных

работников, дирижер и исполнитель. Мне эта должность

ужасно надоела, я был от нее без памяти. Нет времени

прилечь и поспать. А Барышев дает ежеминутно

поручения, пиши, составляй, относи, разыскивай,

узнавай. Когда связь с группой терялась, то все были,

как на иголках. Появились причины для нервозности,

трепки и ссор. Тогда мы уже стояли у радиостанций и

требовали связи, вызывать абонентов снова и снова. Где

группы? Что с ними случилось, почему молчат? Мы и

сейчас, за них волновались и переживали. В группах

молодые люди, не опытные, могли свободно

заблудиться. Они же ходят по необитаемым местам, где

только и живут звери. Правда, у каждого командира есть

военная карта с нанесенной обстановкой и маршрутами

движения.

Учение, можно сказать, закончилось успешно,

группы разведчиков получили хорошую практику,

выполнения задач на местности, а штабисты бригады,

набрались опыта по оперативному управлению. Однако

совершенствованию, нет предела, и работы новой, для

освоения, выявилось больше, чем сделали, и

предполагалось сделать.

А когда вернулись на зимние квартиры, то нам

отдохнуть не дали, начались занятия и тренировки.

Каждый

день два часа строевой подготовки, отбивали ноги до

мозолей. Предполагалось, что к нам приедет начальник

штаба КБВО генерал Огарков для вручения 5 бригаде

Боевого Красного Знамени. Самым тщательным

образом, скрупулезно, до всех подробностей,

отрабатывали весь церемониал, от построения до

прохождения торжественным маршем. Перед казармой

парковая территория превратилась в музейную редкость.

Особенно много потрудился начальник политического

отдела полковник Шадаров со своим художником. Все

рисунки из Уставов, художник написал красками на

металлических щитах. А так же много написал

лозунгов,

высказываний, цитат деятелей и

руководителей. Булыжную мостовую на дороге к

нашему городку заасфальтировали. Дорожки по парку

привели в изумительный порядок. Кругом красный

песочек, яркие цветы и покрашенные деревья.

И правильно, во-первых, гостей всегда на Руси

встречают белыми полами, мытыми с песком. И потом,

это же армия, в казарме и на территории должен быть

идеальный порядок. Тогда дисциплина и

организованность выше среди личного состава. Именно,

при должном порядке, личному составу легче исполнять

воинскую службу. Такая воинская часть всегда имеет

более высокую боевую способность.

Иногда некоторые чиновники, из гражданских

лиц, недопонимают и называют порядок солдафонством.

Или, мол, солдаты не учатся военному делу, а только

подметают. Я никогда не знал и не слыхивал, что такое

дедовщина. И только потому, что в частях была

воинская дисциплина, все-таки, уставная. Непорядка в

армии всегда много. Работа с людьми самая трудная и

тяжелая. Особенно, когда надо подчинить воле одного

человека десятки и сотни людей. Человек –

свободолюбивая личность. А в армии от него

требуется беспрекословное повиновение. Без

репрессивных мер, не может быть подчинения. Закон и

устав – это репрессивные документы. Сознание иногда

приходит человеку через пятки. Армия – это зеркало

страны. И мы, поэтому, часто, хорошо и много

занимались строевой подготовкой. Когда я был

красноармейцем, со мной, сержант Лещинер, занимался

строевой подготовкой иногда по шесть часов в день. И,

как видите, из меня он сделал человека. Вот тут я

согласен с утверждением, что прежде чем, научиться

повелевать, нужно научиться подчиняться. Строевая

подготовка – это спортивная, балетная, дисциплиная и

идеологическая подготовка. Тренировки в выполнении

упражнений, строевая подготовка, и денежное

вознаграждение – это и есть двигатели армии.

И вот приехал генерал Огарков, конечно, на

черной Волге. Мне приятно вдвойне, так как я знал, что

генерал по военной профессии сапер. Кажется, при боях

в Сталинграде он командовал саперным взводом. Среди

полководцев, писателей, ученых – немало выходцев из

саперной элиты. Взять, к примеру, Кутузова,

Достоевского, Григоровича, Пирогова и многие другие

знатные фамилии блистают в истории, как выходцы из

саперов. Да, они были саперами. И я этим очень

горжусь.

Генерал Огарков – высокого роста, стройный,

поджаристый, подтянутый, при всех ремнях и регалиях,

худощав на лицо, с выражением античного Бога

Аполлона или римского патриция, типа Цезаря. Я не

видел Цезаря и Цицерона в скульптурах, а в картинках

они воители. Кажется, если накинуть на Огаркова белое

покрывало Пилата и посадить в кресло, когда он

утверждал приговор по распятию Иисуса Христа, то это

и будет воитель, исчезнувшего времени, сегодня, в лице

Огаркова. Так мне показалось.

Кстати, почему исчезает время и есть ли оно на самом

деле? А может, исчезаем только мы, как иллюзия, или

как светофор, всего одну ночь, мигая на перекрестке. Я

смотрел из замершего строя, как зубья в расческе, на

Огаркова и видел, что мудрость и решимость застыли на

его лице, как каменные изваяния античного человека, не

вобравшего еще в свою голову, не отягощенного

предрассудками сказителей, глашатаев, цитатников,

аферистов о сотворении мира. Он – не чопор и не

педант, малословен, не тороплив и уверен в движениях,

как воинский начальник, который знает, что делает.

Глаза его твердые, без сомнения и недоступные к

проникновению. Только такие воители могут приказать

открыть огонь по противнику без страха и сомнения.

Вручение Боевого Знамени воинской части

прошло строго по сценарию и регламенту,

предписанному Уставом. Командир бригады полковник

Ковалевский Иван Иванович, принимая Знамя, целовал

красное шелковое полотнище, стоя на одном колене, и

клялся в верности символу святости, чести и

достоинства, беречь Знамя, как зеницу ока, не жалея

живота своего, жизни своей, при выполнении воинского

долга. Своему Боевому Знамени присягнул личный

состав. Весь строй военнослужащих встал на одно

колено и повторял за командиром бригады вещее слово,

доступное сердцу и разуму, зовущее на славу и

бессмертие, во имя Родины и Отечества:

– К Л Я Н Е М С Я!

– К Л Я Н Е М С Я!

– К Л Я Н Е М С Я!

У каждого воина блестели глаза, мы плакали, у

многих текли слезы по щекам от гордости, от

торжественности

минутного экстаза святости, посеянного в наших

встревоженных и трепетных душах.

Я счастлив не только от того, что по присяге, и по зову

сердца:

– О Б Я З А Н защищать Родину.

Но и от того счастлив, что я, как гражданин своей

страны:

– И М Е Ю П Р А В О защищать – свою милую

землю и свой дорогой мне народ.

Да, я принимал священную присягу, еще во

время грозной войны, и она до сих пор звучит в моем

трепетном сердце набатной музыкой. А у Красного

Боевого Знамени клясться в верности долгу – это второе

причастие и признание в Любви и Ненависти. Не

каждому воину судьба предоставляет счастье принимать

Боевое Красное Знамя воинской части. Мне выпало на

счастье принимать Знамя один раз.

Эту знаменательную дату, как положено по-

российски, и как положено разведчикам диверсантам,

мы отметили на нашем веселом и шумном празднике

доброй чаркой. Да пусть слава наша будет не

меркнувшей, как звезда. И пусть Слава наша боевая,

Европейского поля, от Москвы и до Берлина, в Веливой

Отечественной войне, переживет вселенские века, и

придет к потомкам, как предков пришла слава к нам с

Куликовского поля и с Бородинского сражения.

Генерал уехал и жизнь наша пошла по-прежнему

руслу, опять занятия и занятия, как будто мы все время

что-то недоучиваем, а, скорее всего, забываем и надо

повторять и

повторять пройденные тысячу раз уроки. Вроде бы, если

мы остановимся, то упадем до лежачего положения и

уже никогда не поднимемся на ноги. Теперь у нас новый

инструктор по парашютному делу, по десантной

подготовке, место Олиферука, пришел капитаном, стал

майором, Коля Балалыкин. Он на спортивной площадке

гоняет нас, офицеров, до изнеможения. Дорвался парень

до своего любимого конька. И это не случайно. Он как-

то ездил в Фергану, на сборы, и там, все инструктора

прыгали с парашютами. И надо же, он приземлился

неудачно, сломал себе правую ногу. Вот тебе и опытный

парашютист, имеющий более тысячи прыжков.

Может быть, поэтому он нас беспощадно

тренирует на трамплинах, заставляя прыгать с

различных высот, от метра до двух метров. Ноги вместе,

вынос вперед и хрясть ступнями на землю. Страшно

подумать, как мозги в голове стряхиваются, словно

солдатская каша в котелке, при поездке по булыжной

мостовой. Боль в затылке, темнеет в глазах и кружится

голова. Так и хочется сказать, какой, мудрец, все это

мучение придумал, летали бы мы премиленько, под рев

одурманенной толпы, с колокольни на тряпочных

крыльях и горя мало. Эти упражнения, что ни на есть,

самые для меня вредные, болезненные и неприятные.

Но приходится свято исполнять, жестокий и

беспощадный, императив и афоризм, великого

теоретического мудреца и философа Канта. «С

отвращением в душе делай, что требует долг». Вот тебе

и весь сказ. Я люблю тебя жизнь, а любишь ли ты меня?

Для тренировок приземления с парашютом

потребовалась горка, представлявшая собой вышку в

пятьдесят метров высотой, с длинными тросами, на

которых скользит каретка с лямками от парашюта. Я

набросал простую схему, и мы отправились в Минск на

экспериментальный завод, института Массообмена,

кажется так. В общем, вышку они нам изготовили из

труб, свинчиваемую на муфтах с четырьмя узлами, но

без раскосов. Балалыкин ездил в институт и

консультировал изготовление, а затем привез,

разобранную вышку и стал ставить.

Конечно, я показал, как заложить бетонный

фундамент, а так, все работы разведчики выполняли под

его руководством. В последнее время он спохватился,

что нет каретки, и что в институте, отказались ее

проектировать. Ну, я составил все рабочие чертежи

каретки с четырьмя парами колес. Балалыкин сказал,

что у них в Витебске, каретки соскакивают с тросов,

парашютист повисает на страховочном тросике. Я

сделал так, что тросы ходят в пазу обода колеса,

прижатые сверху таким же ободом колеса, и каретка

соскочить с троса уже не может. Это новшество

Балалыкину очень понравилось, и он поехал в институт

и заказал каретки.

Дело было осенью, шел цветочный листопад,

весь наш парк был усыпан золотом, шуршащим

таинственно под ногами. И вдруг, как часто бывает

неожиданно в матушке природе, налетели ураганные

ветры. Ветер всю поэтическую красоту испортил

настолько, что неприятно было смотреть на эту

безобразную картину. Фуражку, то и дело, срывало с

головы, и идти приходилось с большим усилием против

ветра. Вечером я зашел на парашютный городок и

ужаснулся. Балалыкин уже собрал шесть этажей по пять

метров, обгородив вышку лесами из досок, почти

сплошными стенками и не поставил не одного

страховочного крепежного троса, по бокам и спереди.

– Коля, немедленно прекрати все работы и сейчас

же поставь растяжки с мертвяками, у тебя нет главных,

спусковых тросов. Вышку ничто не держит. Она стоит

только на статике. Вот тут и там, копай ямы, закладывай

в

них бревна и ставь тросовые растяжки. Ведь у тебя

вышка упадет сегодня же – это раз, упадет на людей –

это два, а может и на дорогу упасть и раздавить,

проходящую машину.

– Брось, паниковать! Никуда она не денется.

Видишь? – ветер дует, а она стоит. И вообще, это не

твое, я тебе скажу на ушко, собачье дело. Иди от сюда,

тебя никто не звал сюда. Подумаешь, какой начальник,

пришел и командует, прекратить работы.

– Коля, вот этого не надо, особенно грубить. Во-

первых, я не только начинж, но еще по должности и

образованию инженер. И кое-что в строительстве

понимаю, и плохого дела я тебе не посоветую.

– Обойдусь я и без советчиков. Я сам себе –

начальник. Понимаешь? Я начальник парашютно-

десантной службы.

– Я не ущемляю твоих прав и твоего достоинства.

Зачем мне это нужно? Пойми меня. Посмотри, на свое

собранное сооружение? Ты досками лесов создал парус

петровского корабля. Ты заткнул досками

пространственную решетку вышки. Ветер вырвется из-

за кроны деревьев и завалит твою вышку, как нечего

делать. Я глубоко убежден, что она сегодня же упадет.

Убери людей, не подвергай смертельной опасности.

Оставь четырех человек под наблюдением и копай ямы.

– Послушай, Скатулин, вышка железная из труб.

Мне сказали, что она отлично будет стоять, и ей никакой

ветер не страшен. Посмотри? – Она стоит на четырех

ногах. Ты на двух ногах, да не падаешь от ветра. А чего

это, она, упадет?

– Вот дежурный по бригаде, потом не обижайся,

я тебя предупредил в его присутствии, а ты отказался

ставить крепежные растяжки.

– Знаешь что? Катись ты к бабушке или еще куда

подальше. – И Балалыкин пошел в разнос, включая мат,

и нелестные выражения.

– Балалыкин, ты что? Не понимаешь русского

языка? Как говорит Барышев. Я еще раз говорю,

немедленно прекрати сборку и приступи к крепежным

работам, ставь растяжки. Смотри в оба, можешь

лишиться не только зарплаты, а и майорских погон, если

на кого-нибудь упадет вышка.

– Что ты меня пугаешь, зарплатой и погонами.

Иди, иди, обойдусь без тебя. Нашелся начальник,

подумаешь, инженер, велика шишка на ровном месте.

– Хорошо, Балалыкин, я пошел домой, а ты

скажи жене, чтобы сушила сухари на дальнюю дорогу.

Да зубы подлечи или железные вставь. Пригодятся для

казенных харчей.

Правильно сказано, что пророком в своем

Отечестве быть не надо и нельзя им быть. Утром я

только подошел к казарме, как дежурный у подъезда

встретил меня. Он дожидался прихода комбрига, чтобы

встретить и доложить о ЧП. Как всегда, никто не хотел

плохого, но так получилось.

– Николай Иванович, как вы вчера и говорили,

вышка упала, сломала и искорежила железные трубы.

Ой, какой был грохот и скрежет. Я был в дежурной

комнате, выскочил, что думаю такое? Не землетрясение

ли? А вышки уже в небе нет. Она лежит на дороге.

Я поздоровался и промолчал. А что я мог сказать.

Теперь пусть Балалыкин отчитывается перед комбригом.

Пришел полковник Ковалевский Иван Иванович, он

обычно выдержанный, только шевелит губами и

вытирает в раздумье

губы, слушая тебя, а тут ворвался в штаб, как ураган,

что стекла в рамах задребезжали. Кусает губы, как

потом передавал мне Харьков. А я не попадался ему на

глаза. А зачем? Пусть срывает злость сначала на

виновнике ЧП Балалыкине. А второй залп послабее, не

из катюш, а из какой-нибудь петровской мортиры ударит

и по мне. Скажет резонно, с большим вопросом.

– Что же ты не доложил мне вчера. Я, дескать,

заставил бы Балалыкина выполнить то, что надо.

Так и получилось. Дежурный доложил и о

разговоре на спортивной площадке между мной и

Балалыкиным. И о том, что вышка упала. Комбриг не

сходил, а сбегал на спортивную площадку и

насмотрелся на работу урагана. Начальник штаба,

полковник Барышев, объявил через дежурного, всем

офицерам явиться на совещание немедленно. И сам

Барышев довольно шустро бегал по кабинетам и

собирал офицеров.

– Товарищи офицеры, всем на совещание.

Бросайте свою работу. Давайте скорее, комбриг срочно

вызывает на совещание. Вышка упала.

А перед этой тревогой, я первый пришел и сидел

за своим рабочим столом, в уголке молча, изображая,

что я занимаюсь своим неотложным делом.

– Что, за совещание? – спрашиваю, вошедшего

Харькова, – я собрался идти на слады ВВ, у меня там

много важных дел.

– Ты что? Не знаешь? У нас ЧП.

– Нет, не знаю. А что я должен знать? Какое,

такое, ЧП?

– У Балалыкина вышка упала. Вот дает. А мне

сказал дежурный, что ты все знаешь. Там про вас внизу

басни рассказывают. Ты что, притворяешься?

– Нет. Я все знаю. Можно сказать со вчерашнего

дня.

– А чего же ты рот открыл?

– Я признаюсь, что род открыл, потому, что

нечего мне сказать. Думаю, что влетит по первое число

не только Балалыкину, но и мне достанется на орехи. Я

не настоял на укреплении вышки и не доложил

комбригу.

Все офицеры об этом ЧП уже были прекрасно

осведомлены, шушукались между собой, и, каждый,

разумеется, боялся попасть под горячую руку

командиру. При ЧП, оплеухи раздаются и виновному и

правому, только успевай ловить дохлых собак. Самое

лучшее, в эти боевые минуты, молчать или говорить,

так точно или никак нет. Ни о каком здравом смысле,

уставной законности и доказательстве истины, не

может быть и речи, в воздухе витает ненависть, в виде

наковальни и кувалды. Попадешь под наковальню и

кувалду – услышишь хруст своих костей. Такова

практика и такова жизнь. Я люблю тебя жизнь – только

всего и пропоешь. Ну, не все начальники буйные в беде

и не всегда так бывает, как я только что сказал. Может

быть, это гипербола.

А Балалыкин до совещания нашел меня и просил

не сгущать краски вчерашнего разговора на спортивной

площадке. И здорово юлил, дескать, часть вины возьми

на себя, тебе инженеру ничего не будет, ты пользуешься

у комбрига уважением и доверием.

Однако комбриг пришел в себя, сдержанно

покусывал губы, говорил жестко, но деликатно. На

совещании стояла гробовая тишина. И за окном на

улице легонько колыхались веточки, куда только делась

эта ураганная буря. Опять, как накануне, потихоньку,

кружась, плавали в воздухе золотые листья. Царило

полное умиротворение, словно природа извинялась, за

то, что она натворила прошлой ночью. Смотрите,

говорит, какая я прекрасная и удивительная. Живите да

радуйтесь жизни. А все остальное мелочи.

– А что, Скатулин скажет по поводу вышки, –

вдруг забасил полковник Ковалевский Иван Иванович. –

Где вы были? Почему Балалыкину не помогли? Почему

его не научили, как надо строить?

– Товарищ полковник, Скатулин ему говорил не

раз и не два. – С места выкрикнул мой друг Харьков. –

Он и вчера требовал поставить растяжки.

– Знаю. Все знаю, дежурный доложил. – И он

махнул рукой.

После бури и дождя бывает хорошая погода. В

заключение разбора ЧП комбриг отдал буквально

приказ.

– Слушайте мой приказ для всех, независимо от

чинов и рангов. И вас, полковник Демин, будет касаться,

этот приказ, в первую очередь. Вы один из главных

строителей складских построек. Без ведома, инженера

Скатулина, и его разрешения, никаких строительных

работ не производить. На все строительные работы,

должны быть предусмотрены меры предосторожности и

безопасности, как при подрывных работах.

Обращайтесь к Скатулину, он вас научит. А вы, товарищ

капитан Скатулин, докладывайте мне немедленно о

невыполнении ваших распоряжений. У нас,

разведчиков, в бригаде должен господствовать не

снобизм, а профессиализм, высокого класса. Понятно?

Было всем ясно, что не такое уж большое

происшествие и вовсе это не ЧП, поскольку нет

человеческих жертв. И не стоит раздувать из мухи

слона. И об этом незачем докладывать окружному

начальству. Это никому не нужно. Так как, значение

происшествия, на уровне местного гарнизона.

Балалыкин отделался строгим выговором. На

10 СПЕЦНАЗ

спортивной площадке вчера он просто расхорохорился и

распетушился не по адресу, вошел в пике, в раж и

амбицию. Возможно срывая ненависть на мне. Я,

выделением людей ему на стройку, не помогаю, а тут

прихожу и командую. Строительство вышки шло

медленно. Постоянно не давали людей на работу

командиры рот, и многое ему приходилось делать

самому. Он, все время, торопился, ему хотелось

поскорее ввести свое ненаглядное детище в действие.

Представьте себе потрясающую идеальную

картину. Приходят к вышке парашютисты, по два

человека поднимаются на каждый этаж до самого верха.

И вот, по команде, первая пара надевает лямки от

парашюта со стропами, прикрепленными к каретке и по

команде, как в самолете:

– Пошел! Пошел! Пошел! – парашютисты

прыгают с вышки, кажется на землю. Это довольно

страшно, но, стряхнув мозги, покачиваются на тросах, и

юзом, с бешеной скоростью, летят на землю, выставляя

ноги вперед, приземляются. Эффект почти такой же, как

прыжок с самолета, включая приземление. И, иметь

инструктору такую учебную базу, можно прыгать от

радости на одной ноге. Голова болеть не будет, как

научить человека стать парашютистом. Мы, в армии,

часто не можем правильно организовать занятия, потому

что бедная, а порой и никудышная, материальная база

для занятий. Обычно шишки достаются взводному и

ротному. А что они могут? Учебная база стоит времени

и денег. А мы живем по старинке, порой с сохой и

тачкой, учим на пальцах, в лучшем случае по плакату. А

на действующем макете, учить просто, удобно и

здорово. И на инспекторской проверке, большие головы,

в тяжелых погонах, требуют от военнослужащих

классических

знаний и умений. А господа проверяющие, сделали

только и всего, что написали программу боевой

подготовки.

Так что желание, стремление Балалыкина

комбриг понял и не стал судить строго. А если его даже

казнишь, так делу не поможешь. Нужно думать, как

восстановить вышку и скорее пустить в эксплуатацию.

– Товарищ полковник, по восстановлению

вышки работы сегодня же начнутся. – Потный и

красный, как кумач Знамени, немного заикаясь, уверял

Балалыкин комбрига, но смело и решительно, как

подлинный десантник. В тылу врага только храбрые

ловят успешно птицу удачи, с жар птицей в придачу.

– Сборку можно продолжать сейчас. Испорчены

только четыре элемента, я их завтра же закажу на

заводе. Ребята мне сделают бесплатно.

– Бесплатно делать ничего не надо. Закажите и

счет принесите мне.

Я должен похвастаться, что в штабе бригады

первым я ввел в обращение имена и отчества при

обращении друг к другу. Как-то на партийном собрании

я назвал командира бригады полковника Иваном

Ивановичем. Мне показалось, что сначала у многих

лица были озадачены и вытянуты. Как же так? Это

неслыханно. Такая вольность и дерзость. Панибратство.

А где священная корова – субординация? При

служебном общении в штабе, я так же называл всех по

имени и отчеству, кроме начальника политического

отдела. К начальнику штаба и начальнику тыла иногда

обращался по имени и отчеству, как бы к слову. А меня

лично никто из начальников капитаном и не звал, а об

остальных и говорить не стоит. Для всех я был Николай

Иванович. Хотя мне слово

10***

капитан, повторяю, всегда импонировало. Обращение по

имени и отчеству, друг к другу, налагает, на говорящих

лиц,

уважительную обязанность, соблюдать этическую

субординацию, уважение и беспрекословное

подчинение и повиновение. Но этим доверительным

правом нельзя злоупотреблять. Дружба – дружбой, а

служба – службой. Все хорошо в меру и к месту. Мне

кажется, что такое обращение к подчиненным, иногда

возлагает обязанность выполнить любой приказ. Бывает,

не надо произносить громко от имени Родины

приказываю. Кроме этого, я взял за моду, сам не знаю

почему, здороваться при встрече не словом:

– Здравствуйте или здравия желаю.

А другой понравившейся мне возвышенной,

старинной, офицерской фразой. Это придумал я еще в

бытность в Слуцке.

– Честь имею, товарищ полковник. – И

прикладывал руку к головному убору. Тоже говорил

своему другу, приятелю, товарищу по службе.

– Честь имею, Феликс Иванович.

А начальник штаба полковник Барышев иногда

ехидно подшучивал.

– Вон, – и указывал в мою сторону пальцем,

скрюченным от пожизненного писания ручкой или

княжеской болезни. – Идите, к Честь имею, он вам все

объяснит, как надо делать.

– Честь имею, Николай Иванович, – обращался

ко мне полковник Барышев, – заходи на совещание. –

Этот сложный вологодский мужчина обращался ко мне

иногда на вы, а иногда на ты. Скорее всего, он не

смешивал, а этим разделял служебные и дружеские

отношения. А фраза Честь имею, стала моим

нарицательным именем.


У меня прибавилось работ. Строился склад для

парашютов. Это по статье тыла, и Демин обеспечивал

материалами. А рабочая сила своя, солдаты разведчики.

Это трудоемкая работа, так называемое строительство

хозяйственным способом, введенное в полной мере

командующим округом генералом Третьяком. При этом,

никто никого не освобождает от боевой подготовки.

Правда, хорошо было для меня, что надзор за

строительством осуществляла КЭЧ гарнизона. Из КЭЧ

приходил техник строитель, старичок, и помогал делать

планировку площадки и разбивку плана фундамента.

Кроме того, у нас оказался среди разведчиков техник-

строитель, смекалистый парнишка, сразу после

окончания техникума призванный в армию. Кажется

фамилия его Ваганов, точно не помню, парень второго

года службы, и он подлежал осенью увольнению из

армии. Поэтому, я добился, чтобы комбриг освободил

его с командой в пять человек от занятий по боевой

подготовке. И всю текущую работу поручил ему.

Кроме того, штаб округа выделил деньги, десять

тысяч рублей, по инженерной статье для строительства

склада под ВВ и МИНЫ. Один склад под все виды

боевого имущества меня не устраивал. Мне нужны

были три склада, отдельных друг от друга на

определенном, безопасном расстоянии: для ВВ, средств

взрывания и под мины. Все это разные боевые единицы,

и надлежит хранить отдельно друг от друга. Просьбу

мою, в штабе округа, одобрили, но при строительстве

потребовали укладываться в отведенные финансы.

Команде строителей, созданной по приказу комбрига,

были выданы льготы, аккордного выполнения работ. В

случае досрочного выполнения работ, они будут раньше

срока или в первую очередь, по возможности, уволены

из рядов Советской армии.

Летняя погода в этот год благоприятствовала

работам. И, вообще, в Марьиной Горке, суше и теплее,

чем в Минске. Не всегда понятно, что такое Пуховичи и

Марьина Горка. А все просто, столица Пуховичского

района, не Пуховичи, а Марьина Горка. И второе,

станция Пуховичи находится в Марьиной Горке. А

населенный пункт Пуховичи – это деревня, за городом

Марьиной Горкой, и Даже за деревней Блонь, около реки

Свислочи. Погода, обычно в Марьиной Горке, хорошая.

Весь, длинный день, по синему небу, без единого

облачка, каталось красное солнышко. Было видно, как

теплый воздух колеблется над землей. Ребята работали

обнаженные по пояс. Они сами готовили бетонные

смеси и цементные растворы, в ящиках, вручную,

лопатами. Это очень тяжелая работа. Я, потом, также

сам, с женой Тамарой Федоровной, строил себе дачный

домик. Один таскал бетонные блоки, а о кирпичах

нечего и говорить. Работа эта для машины и лошади. Но

молодые ребята успешно с ней справлялись. А средств

механизации у нас никогда и не было.

Задолго перед окончанием работ по

строительству складов, я выпросил в управлении

начальника инженерных войск, полковника Безуглова,

бульдозер, и получил его в военном городке в Околице.

Нашел среди разведчиков тракториста, и он мне

обваловал склады землей в пять метров высоты.

Получились склады настолько хорошие, что лучшего

склада желать не возможно.

Я должен отметить, что один склад был почти

построен уже, еще, когда была рота, до формирования

бригады. И все бы, было хорошо, но по моему,

произошло ЧП по вине командира роты капитана

Сазонова. Нам пришло имущество в трех вагонах по

наряду из города Речицы. Вагоны пришли на станцию

Пуховичи, об этом позвонили дежурному 8 дивизии, а

тот позвонил в роту Сазонову.

Имущество в вагонах пришло, а нарядов нет. И он,

Сазонов, по своей безграмотности и дикости, поехал

один. И, как там называется, не растоварил вагоны, а

открыл их, сорвав все

пломбы без присутствия товароведа железной дороги. А

затем, даже не закрыв вагоны, как ни в чем не бывало,

сел на свою машину и спокойненько уехал в роту и

сообщил о проделанной работе мне. Я пришел в полный

ужас. И даже я, потерял самообладание, стал кричать и

командовать своим командиром роты.

– Николай Иванович, я был на станции, там тебе

пришли вагоны. – Надо заметить, как он сказал, что

вагоны пришли мне, а не ему в роту.

– Мне? Не может быть? За все имущество в части

отвечает только командир части. И я тут не причем.

– Я вскрыл, посмотрел, – продолжал он. – В

одном вагоне мины в ящиках, в других, – наверно, ВВ.

В общем, имущество инженерной службы, возьми

отделение и иди разгружай. Потом я пришлю машину

для перевозки.

– Как ты это мог сделать? Безмозглая, твоя

голова! – Я зверем смотрел на него и потрясал кулаками

в воздухе, готовый львицей броситься на добычу.

Сазонов, от неожиданности такого ударного напора, сел

на стул, как упал, сначала покраснел, потом побелел. У

него затряслись руки. И он вымолвил с трудом, глотая

слюну.

– В чем дело? Не понимаю? – И через

мгновение. – Николай Иванович?

– А в том, что за свое, безмозглое деяние,

лишишься не только погон, но и головы. И меня, в

какой-то степени, подвел под монастырь. – Тут

присутствовали многие офицеры, в том числе, замполит,

капитан Куприянов, инструктор по десантной

подготовке, старший лейтенант Олиферук и другие

офицеры. Все смотрели испуганно на

меня. Все молчали, никто не знал, что сказать. А я

буйствовал и отдавал команды в присутствии

начальника, через его голову, как если бы я начальник, а

не он.

– Где тебе понять, крылатая пехота. В открытых

вагонах, брошенных без охраны, взрывчатое вещество,

тротил в шашках; средства взрывания, капсюля

детонаторы, электрические детонаторы, огнепроводный

шнур, детонирующий шнур; и еще, совершенно

секретные мины. Вразуми, своей пустой головой, их

сейчас там разворуют. Разгрузочная площадка

примыкает к улице населенного пункта. А, как правило,

у погрузочной площадки, живет много ворья. Которые

берут все, что попадет под руку. А о ВВ мечтает каждый

мужик, чтобы поглушить рыбу. Ой, да что я вам

рассказываю. Олиферук, давай команду:

– Отделение в ружье! С боевыми патронами! Два

отделения на погрузку и разгрузку вагонов! Две машины

к подъезду по тревоге! Быстро! Засекаю время! На

выполнение – десять минут. Пошел! – Я кричу на

Олиферука. Олиферук обалдело смотрит на Сазонова,

потом на Куприянова, опять – на Сазонова. Он в

растерянности, не знает, что делать. Кто тут, командир?

Кто тут, начальник. Но вот оглянулся и побежал

выполнять.

– И еще, Сазонов, это имущество пришло не мне,

а в роту, лично тебе. И за него уголовно отвечаешь ты, а

не я. Товарную ведомость подписал

у

железнодорожников ты. Вагоны вскрыл ты. И бросил

имущество на произвол судьбы ты, и без охраны – тоже

ты. За все, чего не хватит, даже, если вагоны

разграблены в пути, будешь отвечать уголовно ты. – Я

умолк на секунду, чтобы перевести дыхание, мое сердце

билось учащенно.

– Я не растоваривал вагоны... – Выдохнул

Сазонов.

– Ты вскрыл вагоны без разрешения железной

дороги? Да как ты мог? Кто тебе разрешил? – И меня тут

перебивает Кукприянов.

– Да, непорядок. Надо торопиться на станцию. А

вы посылаете Скатулина пешком. Туда идти больше

трех километров.

– Олиферук, подготовь отделение и машину, –

неуверенно промямлил Сазонов, вернувшемуся в

комнату Олиферуку.

– Олиферук, делай то, что я сказал, не отделение,

а взвод.

– Зачем, Николай Иванович? – Все еще не

сдавался Сазонов.

– Отделение для охраны вагонов и

сопровождения груза на машинах. С красными

флажками. Отделение на разгрузку вагонов и отделение

на разгрузку машин и занесение имущества на склад.

Что тут не понятного?

– Ну, ну, Николай Иванович, совсем запугал. Еще

ничего страшного не произошло. Посмотрим и

разберемся.

– Где ваша машина? – спросил я. – Быстро

поехали пока сами к вагонам.

Сазонов вскочил с места на ноги. Я понял, что до

его сознания дошла вся картина случившегося. Сазонов

– не дурак. Он быстро, налету схватывает и

обрабатывает информацию. Все-таки десантник, не в

упрек сказано, крылатая пехота, приземлясь на

территории, занятой врагом, мозги должны работать,

как счетная машина, не то, что у меня, ползающего по

земле, тугодума.


Я признаюсь, что от природы тугодум.

Поступившую сложную и трудную информацию, мои

мозги перерабатывают иногда целые часы, а то и всю

ночь во сне будоражат меня. Я сплю и чувствую, как в

голове кишат

червяки. Зато, мозги могут, за это время, изобрести

ракету. Но иногда, как в этой ситуации, я, видимо,

становлюсь боевым командиром. С одной стороны,

теряю голову, с другой – нахожу себя. Видимо,

накладывалась печать, командиров военной поры, на

мой несовершенный, зеленый, молодой характер. Как

сейчас, иногда, знакомую мне, выдаю верную

информацию и иду напролом. Конечно, у меня

мелькнула зарница, что Сазонов может отомстить мне

за эту мою ретивую выходку. Но он мне никогда потом

об этом не напоминал. Мы оба получили уроки для

размышления. И каждый вырос, по-своему, сам в своих

глазах, в меру своего, дарованного матушкой ума.

Я заметил, что у него, все-таки, подрагивали

губы и руки, как всегда, в трудных случаях, когда рота

прыгала с парашютами. Или когда он бросал курить, а

на прыжках, держал папиросу в руке, и она дрожала

вместе с пальчиками мелкой дрожью. Но он, и тут умел

держать свои нервы в кулаке.

Я первый раз стал бросать курить здесь, в

Пуховичах 1961 году. Ох, как трудно было бросить

курить, избавиться от вредной привычки. Когда я стал

бросать, то я возненавидел запах табачного дыма

курильщика. И табачное, перегорелое дыхание

курильщика, около меня, отравляло меня. И, все-таки, я

закуривал и снова бросал. Когда решил бросить курить,

то принял определенную тактику действий. Сначала

бросил курить да завтрака. На другой день не курю,

пока не приду на работу. На пятый день не курю до

двенадцати часов. На десятый день не курю до обеда.

На пятнадцатый день не курю до ужина. Вот так я

понял, что курение, не что иное, как условный рефлекс.

Поэтому задача

разрушить привычку. Надо, во что бы то ни стало,

перебить, этот проклятый условный рефлекс курения.

Бросил курить и Олиферук. А потом бросили курить и

командиры взводов Токаренко и Калниньш.

Конечно, надо сказать, что воинская служба в

Советской армии, как всегда была в России, тяжелая

работа. И все мы, бросившие курить, иногда закуривали

в трудные и тяжелые часы. Но к табаку было уже

отвращение.

И сейчас, после моего залпового огня, Сазонов

раскурил беломорину от спички, чиркнутой

Куприяновым, захлебнулся дымом, закашлял, замахал

руками и поспешил на улицу. Я и Куприянов

последовали за ним. Мы сели в грузовой газик и

помчались на станцию. Обычно, Сазонов жестко

оберегал свое право ездить в одиночку на своей

служебной машине. И я, сел в машину сейчас, только

третий раз. Один раз пригласил меня Сазонов

прокатиться, через неделю после партийного собрания,

с хорошенькими дамами, а до жаждущих и охочих дам,

Сазонов был большой любитель и мастер. Второй раз,

опять пригласил, съездить в подшефный колхоз на

уборку картофеля, и там же на рыбалку с председателем

колхоза. Об этих случаях я расскажу по случаю.

А сейчас мы подъехали к переезду и уперлись

радиатором в шлагбаум железнодорожного переезда в

Пуховичах. Шел неторопливо товарняк, стуча колесами

на стыках, и лязгая буферами. Мы с Куприяновым

сидели на боковом сидении и не видели лица Сазонова.

И я не знаю, что с ним творилось. Я переживал и

волновался, однако держал себя в руках, не показывая

болезненного виду. Когда мы подъехали к разгрузочной

площадке, то я с ужасом увидел, что у одного вагона

дверь открыта, а через дорогу перебежал

человек и шмыгнул в калитку дома, напротив, с каким-

то предметом в руках. Уже вечерело, наступили первые

сумерки. У меня мелькнула мысль еврейского анекдота.

Сначала Абрам жил напротив тюрьмы, а теперь живет

напротив своего дома. В пятнадцати метрах улица от

товарной площадки, и через улицу посад домов, кое-где

за калитками мелькают люди, а некоторые мужчины

вышли на улицу и присели на скамейки. Знают, что

сейчас будет разыгрываться спектакль. Любопытство не

порок.

Я подбежал к вагону. Там вижу в

пространственных ящиках секретные мины. Один ящик

разбит и мин нет. И еще пустое место от ящика. Значит,

этот ящик унесен целиком. Подъехал Олиферук на

машинах с солдатами. И тут я опять совершил ошибку.

Сазонов стоял в стороне и не принимал никакого

участия. Это я заметил потом. Надо было вызвать

милицию и вместе с ней обыскать соседние дома и

опросить местных жителей, кто и что видел. А я дал

команду офицерам и сержантам и бросился сам по

горячим следам обыскивать дома. Я осознал на

мгновение, что попадаю в матовое положение. Да, я не

имею право врываться с автоматами во дворы местных

жителей. И в тоже время, будет непростительно не

обыскать и не отобрать украденные мины, пока не

поздно. Пока их не спрятали. Это в интересах моих и

воров. А если узнают об этом в округе, что я совершаю

самовольство по отношению к местным жителям, вот

будет дело. Меня обвинят в бесчинстве. Другое дело,

что тут местное население сжилось с военными, и они

могут не пожаловаться. Политуправление за

самовольство по головке не погладит. Чего доброго и

прокуратуру направит развираться. А у этих ребят все

тонкости на бумаге прописаны в толстых книгах. И им

надо показывать свою работу.

В том доме, куда убежал мужчина, я, как

говорится, не вооруженным глазом, увидел ящик с

двумя минами около сарая, уже с разбитыми рейками. Я

приказал сержанту найти в доме хозяина. Через пять

минут солдаты подвели ко мне мужчину, лет сорока, в

телогрейке и железнодорожной фуражке. Работяга.

– Ты взял ящик из вагона?

– Я, товарищ старший лейтенант, извините, по

глупости, и по жадности, авось да в хозяйстве

пригодится. Все берут, и я взял.

– Сколько ящиков взял?

– Только один, товарищ старший лейтенант. А

зачем мне много?

– А кто это все? Кто еще брал и что брал? – Он

явно замялся. Соседей выдавать нельзя, это железный

закон. Соседи потом отомстят.

– Говори приятель, пока не поздно, а то сдам в

милицию, с поличной кражей. Мы тебя поймали на

месте преступления, – пригрозил я.

– Богом клянусь, не знаю всех. Видел, как через

дом, парень занес мину в калитку. А так, не знаю, не

видел больше никого.

– Тогда почему ты говоришь, что все берут, и ты

взял? Кто эти все?

Дальнейший допрос ни к чему не привел. Мои

разведчики привели пацана с миной в руках. Я

поговорил с ним и отпустил мужчину и парня. А что я с

ними могу сделать? Я всегда помнил еще с

разминирования, что армия должна строить свои

отношения с местными жителями на законной основе и

дружелюбных отношениях. Надо было спешить

разгружать и перевозить имущество. Скоро наступит

ночь. Мне и так уже не разобраться с имуществом.

Пришел железнодорожник и попросил растаможить

вагоны.

– Надо милицию позвать, – обратился я, к

командиру роты, капитану Сазонову, первому виновнику

всех этих бед. Он командир, и он должен решать все

служебные вопросы. Он персонально отвечает за все,

что творится в роте.

– Нет. Не надо. Разберемся сами. – Он сверлил

меня отрытыми, большими, голубыми, как бы зеркально

бесцветными глазами. Как в солнечное зеркало

невозможно смотреть, так же не долго удержишь взгляд

и Сазонова. Закрываешь глаза или отводишь их в

сторону. Он не мигает. Глаза у него горящие

прожекторы.

Я пытался наладить порядок перевозки

взрывчатых веществ, на машине должным образом. На

каждой машине должен быть красный флажок, охрана с

оружием, сопровождающий с документами, с

накладной. Он должен получить и сдать имущество. Но

порядок перевозки наладить так мне и не удалось. Я

один, и безвластный воин в поле. Вот потом и разберись,

что пропало и где пропало, из вагона или по дороге? Но

тут непростительное разграбление произошло на

разгрузочной площадке, по вине самих военных, самого

хозяина груза.

Любое дело требуется исполнять педантично,

строго по предписанным инструкциям. А у нас, как

всегда, хотим, как лучше, а делаем побыстрее, кое-как и

как выйдет. Как всегда, строим не то, что надо, а то, что

выйдет А там, что будет, трава не расти. Пока гром не

ударит, – наш брат не перекрестится.

На складе сержант Манюк, не штатный

заведующий складом, принимал имущество, а я со

станции отправлял. Все имущество свалили в один

склад. Уже стемнело совсем, когда закончили перевозку.

Практически все приняли без счета и учета. Нарядов на

имущество не было. Сколько и чего, было

отгружено в наш адрес, мне неизвестно. Комиссию, как

положено, для приема имущества, Сазонов не назначил

приказом. И сколько мы, Манюк и я, не разбирались, так

и не разобрались. Многие мины вывалились из ящиков.

Склад забит битков под крышу. Перекладываем,

перекладываем, считаем да считаем и не сощитать..

Прикидываем, сколько должно быть мин. Наугад

определяем, что не хватает одной мины. Снова начинаем

работу. Вроде бы все. А точно сказать невозможно.

Наряда с накладными нет.

– Не хватает мины, товарищ капитан. –

Докладываю Сазонову.

– Как не хватает? А Манюк говорит, что все

мины на месте. А как вы определили, что не хватает,

если вы не знаете, сколько должно быть?

– Сужу по косвенному ориентированию, как

разведчик. Мина одна есть, а ящика нет.

– Тогда понятно, километр один – вправо,

километр – влево. Идут по лесной дороге – десять

танков или пятнадцать? Не знаю. Наверно, штук сто. У

страха глаза велики, – так определил Сазонов.

Потом пришли наряды и накладные, но я так и не

сумел выяснить толком всю картину наличия мин. Меня

заела текучка повседневной жизни, а заведующего

складом, то снимали, то увольняли. Странно, что

инженерное имущество по штату положено, а

заведующий не положен. А тут, наступил пик

переформирования нашей роты в бригаду. Собственно

перевод всей роты в бригаду. Я уехал в отпуск. При

этом, заведующий складом, сержант Манюк не мой

подчиненный, а он в штате у начальника тыла Демина.

У меня было инженерное имущество двух видов, одно –

НЗ, а другое – текущего довольствия. Вот такая

несуразица. Имущество инженерной службы у

начальника инженерной

службы, а кладовщик по штату в интендантской службе.

А у этого заведующего складом, еще много складов. И я

получается, что чиновник с руками, но командир без

рук. И это не моя вина. Армия живет по Уставам и по

штатам. Военнослужащий не имеет права обсуждать

нормы довольствия. Инженерное имущество мое, но

оно не у меня, у постороннего человека на хранении..

Однако, мне кажется, не хочу лукавить, позднее

выявилось, что одной мины возможно не достает. Но

Сазонова уже у нас в части не было, и, следовательно,

спроса с него нет. А я, по своей без вольности и

безответственности, а может и боязни, не доложил

начальству по инстанции. Надеялся, что, если

действительно не хватит мины, то спишу за счет

пробного подрыва. А где ее искать, если тогда не

нашли? Сазонов так и вышел сухим из воды, а мина, как

я потом слыхивал, после меня, легла на плечи

инженеров. Я не знал, что делать и до сих пор не знаю.

Эта мина, тяжелым камнем лежит на моей спине, и

мучает мою совесть и сейчас. Нерешительность

командира – это беда для всех. К сожалению, я ничего

исправить не могу.

Я хотел бы закончить повествование о Сазонове,

чтобы потом не возвращаться к нему еще раз. Он в

бригаде получил должность командира отряда, с

воинским званием подполковника. Через некоторое

время получил звание майора. Отряд его,

кадрированный, у него в подчинении нет ни одного

человека. Он вел служебную жизнь тихую и не

заметную. Порой я его неделями не видел и забывал, что

он есть у нас в бригаде. Он парень скользкий с

хитрецой. Как говорил мой отец, знает почем сотня

гребешков. Он имел свойство, при разговоре смотреть

человеку в глаза, широко открытым, масляным или

шершавым взглядом. Собеседник не выдерживал

взгляда и отводил свои глаза в сторону, и

оказывался загнанным в угол и побежденным. Он, все

основное время, проводил в мобилизационной комнате,

отрабатывал штаты по личному составу. Иногда ездил

по районным военкоматам всей Белоруссии. Я тоже

несколько раз бывал в разъездах. Бывал в Витебске, в

Слуцке, и даже в институте иностранных языков.

Отбирал людей для службы в Бригаде, знакомился с

ними.

Сазонов иногда ходил оперативным дежурным по

бригаде. Дежурный – это второй командир бригады, а

может быть в практической деятельности повседневной

жизни, он главный командир. Он командует бригадой

целые сутки. Следит за выполнением распорядка дня и

отвечает за все, что творится в бригаде. Сазонов, иногда,

выступал на партийном собрании, на политических

семинарах, но очень осторожно, никого не трогал, и

никого не критиковал.

И вдруг, пришел приказ о переводе его в

Закарпатский военный округ. Он был назначен на

должность старшего офицера, в четвертом отделе,

разведывательного управления штаба. Такой приказ

пишется в Москве, и конечно, в ГРУ ГШ. По чьему

представлению? Я не знаю. Он способный разведчик и

достоин повышения. Сазонов, как тихо служил, так же

незаметно и исчез из Бригады, растаял, как банный пар.

Фюйть и его нет. И все бы не что, но после отъезда

Сазонова, на это назначение бурно реагировал

начальник политического отдела, полковник Шадаров.

Они были сослуживцами, и Шадаров знал все любовные

похождения и проделки Сазонова.

– Как же это случилось? – Сокрушался

полковник Шадаров на партийном собрании

эмоционально и настойчиво, адресуя обвинение

комбригу, полковнику

11 СПЕЦНАЗ

Ковалевскому Ивану Ивановичу, и начальнику

штаба полковнику Барышеву. – Почему меня не

спросили? Сазонов же морально неустойчивый человек,

заядлый бабник. Он, на весь Витебск, прославился

своими похождениями. Его не раз заставали мужья у

своих жен в шкафах. – Оживление в аудитории, улыбки

и смех. – Вы не знаете, сколько было скандалов и шума.

Не однажды дело доходило до стрельбы. А тут, такое

доверие – старший офицер разведывательного

управления. – В зале веселые и шутливые реплики из-за

спин, то ли в шутку, то ли всерьез, отгадать трудно.

– А что он изменил Родине? Подумаешь, к даме

на свидание сходил. Вот преступление. Многие не

откажутся пошушукаться.

– Да, он изменял своей жене и развращал жен

офицеров. Человек морально не чистоплотный. А в

разведке не место таким развращенным людям.

– А что же вы из Витебска выдвинули его на роту

спецнас. Похоже, что оттуда сплавили на повышение

неугодного и недостойного офицера. А теперь локти

кусаете и на других бочки катите с мазутом. – Подал свой

спокойный многотонный голос начальник штаба,

полковник Барышев. Представление писал не он. Все

знают, и мне известно, что все аттестации и

представления на своих подчиненных пишет сам комбриг

полковник Ковалевский. Он в этом деле весьма

скрупулезный и принципиальный человек. Свои

обязанности ни на кого не перекладывает. Шадаров, как

человек и политический работник, мне нравится. Но

Барышев подогнал ему мяч к воротам и Шадаров сам

себе забил мяч в сетку. Тут Шадаров сделал промах. Но я

оставлю спорщиков на время. Вернусь к Сазонову.

Что я могу сказать. Сазонов в любовных делах

мужчина, что надо. Активный бабник. Но разве это

только

его вина или заслуга? Дамы его не сторонились и в

нашем Пуховичском военном городке. На меня дамы не

бросаются, и я думаю, что я в этом отношении,

несчастливый человек, а может и наоборот, а может и

счастливый, у меня нет проблем. Сердце мое не

потрясается. И у меня нет проблем с начальством по

моральной части, что я невыдержанный и

неустойчивый. Известно, что местные, воинские,

партийные боссы строго блюдут моральную чистоту

своих подчиненных. Будто от шашней офицеров с

незаконными дамами у армии крыша съедет и понизится

боевая способность воевать. В Сазонове есть, что-то

привлекательное во внешнем виде, в манере поведения

и разговоров, чего во мне не было, и нет в помине.

Наверно, потому, что у меня не было молодости. Я в

золотые годы шесть лет трубил в армии красноармейцем

и сержантом. О какой любви можно говорить и навыках

при общении с девушками? Я полный профан и невежда

в любовных интрижках.

Но вот, был случай. Как-то в одно из

воскресений, еще в роте, я ходил по магазинам в

Марьиной Горке. И вдруг, на углу у железнодорожного

вокзала, на площади, встречаю Сазонова.

– Вот, Николай Иванович, как хорошо, что я тебя

встретил. – Заговорил Сазонов, как будто встретил,

родного и дорогого брата, с радостью, что готов

расцеловаться. – Я хотел давно с тобой познакомиться

поближе,

по рекомендации генерала. И вот, видишь,

сейчас, как раз, подвернулся такой случай. Пошли со

мной, у меня есть хорошее и приятное дело. Надо же

иногда и развлечься, не все

11***

время на парашютных стропах болтаться. Ха-ха-ха, так

или нет? Николай Иванович?

На противоположном углу перекрестка, у

магазина, стоял его служебный, грузовой газик. Машина,

разумеется, служебная, но он ездил, сколько хотел и куда

хотел, не смотря на то, что в это время, уже шла борьба с

незаконной эксплуатацией транспорта. А у него, как

разведчика, был пропуск штата округа, разрешающий

проезд везде, и в любое время, включая и выходные. Его

иногда ГАИ пыталась задержать, но он легко отбивался от

них, и продолжал кататься.

– А вот и дамы. – Я не совсем еще понял, в чем

дело. Мало ли, где стоят дамы, и почему стоят. – Прошу,

Николай Иванович, знакомиться. Пожалуйста, Оля, а это

Ася. Прошу любить и жаловать. – Меня, как-то еще в

Ленинграде в училище, на платных танцах в зале, около

кабинета Павла 1, учили, что дамам кавалеры первыми

руку не подают, и с дамами первыми на улице не

здороваются. Так что я, задержался с подачей руки, но

дамы опередили меня.

– Здравствуйте, Николай Иванович, здравствуйте,

– быстро заговорила одна дама. – Я давно хотела с вами

познакомиться. Да вот случай не сводил встретиться. А

тут вот, видите, прямо судьба свела нас. Так что счастье

иногда улыбается. А вы верите в судьбу? – Она

улыбалась, как говорят, на всю ивановскую. Радость на

ее лице была не поддельная. – Давайте, для первого

знакомства, я вас поцелую в щечку. Можно? Да?

И она – бах, на щеку мне приклеила свои

миниатюрные розовые губки. Видимо, от помады печать

губ четко красовалась на моей щеке, так что Сазонов со

второй дамой весело засмеялись. А меня бросило в

краску. Кажется, на лбу выступил пот. Вот такой я

стеснительный ухажер. По-

моему, для диверсанта это не позволительно. Он должен

быть готовым к любому повороту событий, в том числе

к неожиданности и к внезапности. Нельзя расслабляться

нигде и никогда.

Дамы были очень красивые по внешнему виду,

нападобе артисток, с изящной осанкой, манерой держать

себя, прилично одетые. Они подали мне свои

перламутровые ручки, празднично и непринужденно

улыбаясь, словно мы были знакомы сто лет и один год.

Они были рады знакомству, с самыми мужественными и

смелыми отпрысками рода человеческого,

десантниками, да еще разведчиками. Мне казалось, что

они летают на седьмом небе, благо погода осенняя, с

желтыми листьями под ногами, предрасположена была к

нежному интимну. Играло солнце на каждом камешке и

стекляшке, сжигало каждый золотой листик. Я не совру,

что при виде таких, блестящих дам, и более того,

услаждающих слух мой, неподдельной любезностью,

затрепетало мое сердечко осиновым листочком. Человек

– слабое существо, он совершенно не защищен от

соблазна вечного интимна.

Вот видите, любого мужчину, конечно,

настоящего мужчину, прекрасная дама может сразить

наповал. Но мне это не к чему. Я сам еще молод и у

меня молодая жена, красивая и порядочная. Мы живем в

ладу, дружбе и любви. У меня прекрасные две дочери,

Таня и Женя. Так и хочется сказать стихами

Маяковского, что кроме, свежевымытой сорочки, мне

ничего не надо. А за вином сбегать у меня есть

посыльная. Я даю три рубля или пятерку, младшей

дочери Жене, беленькой куколке, и она быстро,

буквально на одной ноге, приносит бутылку, из буфета

Дома офицеров, а то и две, прекраснейшего болгарского

вина, кажется, стоимость рубля по два с полтиной. А

сдачу Женя оставляет себе. Она у меня любительница

денег, железных и бумажных, какие попадут

под руку. Вырастет очень практичной красавицей,

инициативной, деятельной и бойкой. А вот Таня,

почему-то пока к деньгам безразличная. Таню

интересует больше чтение книг. Он похожа на Татьяну

Ларину, и внешним образом, и сельской

импозантностью, как я представляю по описанию в

поэме. Но и она, дочь, моя Татьяна, бывало, ходила за

вином в Дом офицеров. Таня жаловалась, что буфетчица

ругается, пусть отец сам приходит за вином.

На этот раз, мне показалось, что Сазонов меня

подживал специально. Думаю, что он сопровождал меня

еще из военного городка, когда я сел в городской

автобус, что он свято помнил приказ генерала, найти со

мной общий язык.

– Если не найдешь общего языка с парторгом, с

Николаем Ивановичем, то не получишь очередного

звания и лишишься должности.

Это смертельный аргумент. Можно пойти даже

на некоторое унижение, поступиться, хотя бы временно,

самолюбием командира, как единоначальника. А это

чувство у него было развито до верхней планки предела.

Сазонов молодец, он это понимает и чувствует своей

кожей. Он настолько умен, что легко угадывал помыслы

и желания начальника. Такова жизнь. На войне

смертельный враг – противник, а в мирное время –

начальник. Это, конечно, образ, не более того. И может

быть, не совсем удачное сравнение. С начальством

держи ухо востро, говаривал мой отец Иван Яковлевич.

Смотри – в оба, а зри – в три. Он, Сазонов, только что

признался, что встретил меня случайно, что давно хотел

познакомиться поближе, и вот подвернулся случай. Что

ж, я сказал себе, принимаю приглашение. Посмотрим,

что будет дальше.

Как я только что увидел, Сазонов при общении с дамами

был непревзойденным кавалером, с подобными

образами можно познакомиться в книгах и в жизни. Он,

изумительно любезно и галантно, в тоже время не

навязчиво, посадил нас в машину, осыпая

любезностями, как бриллиантами с головы до ног. Надо

учитывать, что личных машин, в то наше время, не

существовало и в помине. Так что, на легковой, хотя и

служебной машине, прокатиться была великая радость и

честь. Собралась потрясающая компания, два кавалера и

две дамы, в самом расцвете сил и могущества, овеянные

крылатой романтикой, земной и небесной красотой. Тут

уж невольно заговоришь стихами великого поэта:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

А я, сидя рядом с дамами, по своей светской

невоспитанности и характеру, заидеологизированному,

священной коровой непорочности, не знаю, что

говорить дамам и о чем говорить с дамами? Так и

хочется вымолвить в свой адрес, что осел останется

ослом, хотя осыпь его звездами. Правда, всегда, не

поздно учиться, при желании можно набраться ума и

разума. Но пока у меня опыт общения с девочками был

не велик. Как-то в начале юности я целовался с двумя

девочками, только и всего, случайно. Один раз

целовался с Тонькой Черновой, кругленькой, изящной и

черненькой, на перекрестке дорог, зимой, в сугробе

снега, после беседок у Коли Рябкова. Она была старше

меня на год. Красавица – до безумия. Больше мы не

встретились никогда, слыхивал, что она почему-то

умерла в расцвете красоты, еще во время войны. Я до

сих пор помню ее молочные поцелуи и аромат девичьей

кожи, от которого кружится голова. Во время войны,

несмотря, на свой не совершенный возраст,

встречался я и с возрастными дамами. Скорее всего, они

со мной встречались. Я им нужен был, а не они мне.

Мужчины воевали, а женщины бедствовали.

– Идем на Свислочскую дачу, это недалеко, в

поэтическом месте, так что не волнуйтесь, все будет в

порядке. – Повернувшись с переднего сидения,

оповестил нас Сазонов, весело улыбаясь, скорее всего в

адрес Аси, беломраморной блондинки, с

расфуфыренной прической, без единой морщинки под

глазами, чуть заметной горбинкой

на

пропорциональном носике, и с алыми миниатюрными

губками.

Есть удивительные вещи, которые предназначены

для молитвенных икон, а есть вещи, которые

предназначены для повседневного или праздничного

личного или домашнего обихода. И, видимо, есть

предметы для утешения и ублажения тела и души.

Почему-то, я об этом думаю сейчас, сидя рядом с

дамами? Но сам не знаю, о чем с ними говорить. Мне

сейчас надо не философствовать, выдумывая постулаты,

а развлекать и забавлять прекрасных дам. На этом я себя

поймал

– Нас там ждут, – прервал мои мысли, мой

покровительствующий вождь, – будут угощать

сельскими печениями, масляным творогом, медом со

свежими огурчиками. И все это угощение такое, что

пальчики оближешь.

– Да ну, – заговорила Оля, – у меня слюньки

потекли. Как вы узнали, что я люблю полакомиться.

Ася, а что ты, на это, скажешь?

– А я уже все это ела. – Ася причмокнула языком,

как бы хвастаясь, скосив головку набок и поддразнивая

нас. – Вы немного опоздали, но ничего, все наверстаете.

Вы молодые, у вас все впереди. – Закончила она свое

выступление

таинственно, но довольно прозрачно, открытыми

намеками, на что-то большое и значительное, радостное

и приятное в будущем.

И из последующего разговора я понял и

почувствовал пятым чувством, а может быть восьмым,

что для меня устроена ловушка и западня. Был сговор,

встреча продумана разведчиком тонко и

профессионально, комар носа не подточит. Кто-то

подумает, что если я догадался, то ничего

оригинального в этой засаде нет. Не скажите. Я

выстраиваю чертежи не на песке, у прибоя синего моря,

которые смываются набежавшей волной, а на точных

разведывательных признаках, как приказ генерала,

который обязывал Сазонова, любить меня, как

партийного босса, даже, может быть, ненавидя разумом

и отторгая душой. Почему-то эти нюансы у меня

печатались на сердечном и умственном клише.

И все- таки, не надо думать, что я очень умен, и

что моя мудрость и прозорливость, всегда

выстраивается в солдатские шеренги по ранжиру.

Пробелов у меня в голове тьма. Какое вот абсурдное

выражение о себе, белое и черное. Вот и сейчас, я

глубоко заблудился, потому что не Оля для меня

предназначается, а Ася. Дача на Свислочи принадлежит

Асиной хозяйке, которая на квартиру Асе носит молоко.

Через лес напрямую до дачи всего километра три-

четыре. И она там бывала много раз, ходила пешком и

возил ее раз Сазонов. В общем, как у нас иногда говорят,

что без пол-литра тут не разберешься. Раньше я думал,

что такая белокурая дама красавица, как Ася, на меня и

не посмотрит, А оказывается, она меня выбрала сама,

как только Сазонов показал меня ей. Я уже говорил, что

очарован и околдовал. Это она меня поцеловала,

упреждая будущие события в

расстановке сил и средств на поле боя. От этого

понимания можно не только повеселеть, но и

помолодеть.

Я помню, как однажды еще в Слуцке, переходя

железнодорожное полотно, из городка в городок, увидел

симпатичную молодую девушку, работницу железной

дороги, сидящую с подругой на обочине. Она довольно

громко сказала, умышленно, чтобы я слышал.

– Вот бы познакомиться с этим парнем, да

пройтись по городу, на зависть моим подружкам, не

пожалела бы себя. Отдалась бы с первого поцелуя.

Видите, я уже стал хвалить себя и хвастаться. Не

приведи судьба зазнаться. А Сазонов был парень не

промах поволочиться за прекрасным полом, жаждущим

развлечений. В конце концов, для белой

экзальтированной души, быть женой офицера счастье,

но жить без работы, без внимания в гарнизоне, изнывать

в одиночестве, не найдя себя, скучно и томно. А при

Доме офицеров, занимаясь в художественной

самодеятельности, или каком-нибудь кружке, соблазн

всегда найдется. Наши души не порочны, они только

увлекающиеся тем, что нам дала природа, но чего нам

когда-то не досталось, судьба обошла, а теперь раскрыла

страницу нашей книжки, которую трепетное сердце

зовет прочитать. Только и всего. Сердце мое, ты горишь,

синим пламенем? Не сгори на предательском огне.

Мы пролетели длинную деревню Блонь, и, не

доезжая моста через Свислоч, у лесопильного заводика,

повернули направо. Потом, прыгая по ухабам в

населенном пункте, и ровной проселочной дорожке,

влетели в удивительно красивую деревушку с

разбросанными сельскими дамами, при подворьях уток,

гусей, кур, овец и коров. Деревья в садах

изгибались под тяжестью желтоватых антоновских

яблок, А берег реки, на той и этой стороне, с зелеными

кручами, был выкошен, как голова или овца

остриженная наголо. В некоторой кривой и холмистой

дали, за рекой и за деревушкой, горел золотом осенний

лес. Кружил немного грустный листопад,

напоминающий о мимолетности мгновения, улетающей

молодости, и зовущий к утешению беспокойной души.

Как много мы хотим? Как мало нам надо? Хорошо, когда

мы осознаем, что ничто не вечно под луной. Поскольку

материя всего лишь иллюзия, то может и жизнь сродни

иллюзии. Лови счастливые мгновения, но сначала,

терпеливо их жди. Не часто фортуна раскрывает свои

объятия и целует.

Пока мы заезжали с другой стороны дома, нас

встречать выбежала молодая хозяйка с подругой. Они

нас ждали, даже был накрыт уже стол, который ломился

от избытка крестьянской снеди. Я не хочу перечислять

пищу, ее лучше употреблять. Только прибавлю, что

водку и вино привез Сазонов, сумку принесла Оля, а на

столе стояли две бутылки самогона, с затуманенной

жидкостью, как оконные стекла по утру, из-за разности

температуры в комнате и на улице. Эта синяя водка –

коньяк СВ, как его величали, мне отлично знакома по

Гомельской области, когда я был на разминировании. С

1951 по 1954 год там в каждой деревне, и в лесу гнали

самогонку и нас, саперов, угощали еще тепленькой по

доброй душе, как дорогих гостей. А в деревне, в любой

хате, стоила синяя водка один рубль бутылка, сколько

хочешь. Я два раза был на свадьбах, один раз в

районном городке Ветке, которую я разминировал. Там

женился лейтенант, приехавший в отпуск из Северной

группы войск. Он родом из деревни Беседь, тоже сапер.

А

второй раз был на свадьбе у молодоженов недалеко от

города Лоева. И везде главный напиток был синяя водка.

Мы уселись за стол и принялись пировать. Так

что я могу констатировать, что у меня, как железного

человека, много слабостей, хотя, быть может, некоторые

для разведчика и диверсанта недопустимы. Но мы ведь

не в агентурной сети, не агенты, не шпионы, а вольные

разведчики. Так что гуляй, матушка Русь. Если считать

человеческие слабости те, которые входят в комплект

человеческих удовольствий, то, по моей оценке, их

несколько главных или основных. Это, прежде всего

чревоугодие и отправление естественных надобностей.

А дальше, когда человек сыт, то жизненно необходимым

являются секс, А в четвертых, если не для всех, то для

многих, власть. И пятое это борьба за выживание. Так

что в жизни, всего пять столпов, а все остальное мелочь.

И еще хочется мне по рассуждать на свободную

тему. Без пищи и надобности не прожить и дня. Без

секса можно прожить долго, но это самое глупое

занятие. Без любви перевелось бы человечество.

Спасибо природе, что есть секс. Секс – это и есть жизнь,

всего лишь одно мгновение, между прошлым и будущим

начало жизни. Секс – это самое большое удовольствие

человека, вечный зов, извиняюсь, я не делаю никакого

открытия. Только вижу, что природа связала секс и

жизнь в один узел.

Что касается власти, то это для одних ничто, как

песчаная пустыня, это для большинства, хотя и среди

пустынников находятся люди, желающие покуражиться

или поплясать на чужих и своих костях, под грохот

барабанов. А вот для некоторых человечков, власть – это

опьяняющая, завораживающая музыка. Для иных власть

– это

удовольствие, победа над врагом, над собой. А пятые

считают, что власть – это слава, как высочайшее

блаженство. А десятые, хотят войти в историю, во что

бы то ни стало, ибо – это бессмертие.

Иисус Христос, если верить некоторым

источникам,


иудейского


законнического

миропонимания, вел юродивый образ жизни, в облике

нищего странника якшался с мытарями, пьяницами, с

рыбаками пиратами, и с блудницами проститутками,

однако, объявил себя Сыном Божьим. Скорее всего,

хитрые мудрецы и политики, его сделали мучеником,

для отпущения своих грехов. Так что можно поспорить,

что считать святостью. У него, или у кого-то другого,

была идея очеловечивания человека с помощью веры в

бога, незримой силы устрашения и утешения. А в

основе веры иудеев лежал – великодержавный

национализм иудаизма без бога. Только иудеи являются

богами и творцами жизни. Эта идея первородства и

господства иудеев над смертными и сейчас витает под

миром. И не зря Иуда продал Христа римлянам за

тридцать серебренников. Христос был иудей, но

объявил себя христианином, врагом иудейской веры и

народа Израиля. И тут, главную роль, играла борьба за

власть. Христа распяли, по наущению иудеев, на горе

Голгофе, вместе с двумя преступниками. Отсюда ясно,

что физически победили иудеи, а духовно победа

досталась Христу. А иудеям так и не удалось создать

всемирного иудейского рая, ни на земле обетованной, ни

в других странах. В тоже время, Христос завоевал, весь

добропочтенный мир и две тысячи лет царствует на

земле. Но надо понимать, что тех людей и тех народов,

не существует. Люди и нации вырождаются и

перерождаются в других людей и другие нации.

Я заговорился. Философствовать на эту тему

можно бесконечно. Каждый может высказать свою точку

зрения.

Все, что было давно, то нельзя опровергнуть, и

невозможно утверждать, что все так и было. Мы имеем

сейчас только то, что сейчас имеем. И то, что мы сейчас

имеем, это и есть не более того, как мигающая иллюзия.

Итак, для кого-то самое важное власть и

бессмертие в истории. А вот для пахарей, артистов,

художников, писателей, ваятелей, архитекторов,

строителей – каждому по желанию, все свое начало. Для

них нет большего наслаждения, как засеять поле,

сыграть роль, написать поэму или роман, сотворить,

изобразить, построить. Создать храм, хотя бы

воздушный. И эти, все люди, создают свои

неповторимые миры, уподобляясь маленькому Христу.

Они создают сооружения без креста и булавы, величие

духа своего и память о себе. Слава им, вовеки веков. На

пахарях и сеятелях держится земля Руси, да и всего

сущного и судного мира.

Совсем другое дело в армии, где организующим

и исполнительным началом являются Уставы. Это –

поводырь для слепого, звезда для творца и слава для

победителя. А уставы не запрещают прелюбодеяние. В

них даже не упоминается, как в библии или уставе

партии, что нельзя волочиться за прекрасным полом,

девушками и дамами. И я, Сазонова, как бабника, по

выражению Шадарова, осуждать не имею права, ни как

мужчина, ни как секретарь. Люби пока любится, сколько

хочешь. Наздоровье. Я не судья и не начальник

политического отдела, который, может быть, должен

блюсти моральную чистоту подчиненных. Я считал, что

у секретаря несколько иные обязанности и задачи, чем

совать нос в любовные похождения членов партии или

офицеров.

Я останавливаюсь на взаимоотношениях с Сазоновым

так долго и много потому, что я, и он, были спицами в

одном колесе. И это колесо, катилось по моей душе.

Оно на ухабах подпрыгивало и било порой больно по

моей голове. Но я должен оговориться, что все мы, за

все отвечаем в роте. А конкретно отвечал Сазонов за

весь личный состав, как за оружие стрелковое, так и за

мины; за автомашины, за обмундирование, за боевую

подготовку и боевую готовность, в том, в числе, и за

меня – инструктора по спецподготовке. Так что у него

обязанностей и задач очень много. И моя задача состоит

в том, что ему я должен помогать и обеспечивать

выполнять эти и другие задачи, а не то, что заниматься

кляузами, и быть в какой-то оппозиции, к командиру.

Мое дело работать с личным составом, обучать и

воспитывать. Мы – армия, мы – государственные люди.

Я еще раз хочу обратить свое внимание, что

Сазонов в роте отвечает за каждую пуговку и гвоздь. Я

помню, как во время войны, к нам на батарею прислали

красноармейца, после ранения, рядового Лещинера. Он

прибыл из штрафного батальона. Лещинер, имея чин

старшего лейтенанта, командовал артиллерийской

батареей. После переформировки ехали на фронт. Он со

старшиной по дороге, как утверждали знатоки,

промотали несколько пар сапог и обмундирования, из

расчета, что на войне все будет списано. Но все

выявилось, и он получил шесть месяцев штрафного

батальона. Я об этом слыхивал от офицеров. А в

штрафном батальоне закон, штрафник ходит в атаку с

винтовкой наперевес, пака не убьют или не ранят.

Другого не дано. Лещинеру повезло, – получил ранение,

не убили. И службу начал снова с рядового. Лещинер по

национальности еврей, умнейший ростовский парень, и

не верится, что он сотворил такую глупость. Что-то

было и другое, типа, орудия батареи

захватили немцы. И за потерю орудий пришлось сесть

на скамью подсудимых. Лещинер меня учил работать на

ПУАЗО после войны. Буквально через месяц, после

войны, девчонок уволили из армии, а меня стали

готовить командиром ПУАЗО. В дифференциальных и

баллистических схемах Лещинер разбирался, как я в

таблице умножения. Кроме того, с Лещинера высчитали

стоимость имущества в двенадцати с половиной

кратном размере. Так что имущество в армии не

украдешь и не потеряешь. Все это тоже прошло через

мое сердце.

Я не буду останавливаться по описанию, как мы

закончили пиршество на Свислочской даче и как

вернулись домой. Эта тема, в мое повествование, не

входит для изложения на бумаге. Я подчеркнул характер

Сазонова и мое взаимоотношение с ним. А так же,

накаленную обстановку в Бригаде на партийном

собрании, и, видимо, в повседневной жизни. Армейская

служба не допускает панибратства и строится на

служебных отношениях. И мы, все офицеры, в

постоянных спорах, претензиях, требованиях между

собой. Гладко только на бумаге. И только, священно кто-

то выдумал или изобрел, ПРИКАЗ начальника – закон

для подчиненного. Приказ уравнивает всех и делает

сотню человек в роте, как бы, одним человеком, без

права критики приказа командира. А на партийном

собрании можно позаниматься и демагогией и поиграть

в демократию. Критиковать надо осторожно, не забывая

древнее правило, прав тот, у кого больше прав. Как бы

твоя критика потом не вышла тебе боком. Плеваться

против ветра – это плеваться на себя. К сожалению, мы

– русские люди и не всегда следуем этому правилу.

А полковник Шадаров, как начальник

политического отдела, лицо особое. Несмотря на то, что

по службе он

подчинен командиру бригады, в тоже время он имеет

очень большие полномочия. Например, в

безотлагательном случае может позвонить, через голову

командира, прямо в ЦК. Раньше я мог пожаловаться

полковнику Свешникову, как диверсант диверсанту, и он

бы меня защитил. А теперь Свешникова нет и я,

беззащитный. Только что командир бригады, больше по

традиции, на моей стороне в каком-либо споре. А так с

вышестоящим начальником не спорь, помалкивай себе в

красную тряпочку. В любом споре кто-нибудь должен

быть прав, а прав тот, я уже сказал, у кого больше прав.

А потом, надо учитывать, что ты сморишь со своей

маленькой колокольни и видишь только, что у тебя под

ногами. А с большой колокольни, начальник видит

дальние подступы к переднему краю. Шадаров на

собрании не замолчал, после замечания Барышева.

– Как же можно выдвигать такого бабника на

такую высокую штабную должность. Да я же его знаю,

как облупленного.– И он поерзал левым плечом из

стороны в сторону, поправляя правой рукой очки, в

черной оправе. Раны в плечо у Шадарова о себе дают

знать. Я еще расскажу о встречах с эти боевым

сержантом во время войны. Волосы на голове и брови у

него черные, и лицо у него загорелое, может быть он, из

оренбургских или терских казаков, продубленное на

южном солнце. Он из тех краев. Он, когда начинает

говорить, то рот не раскрывает, а расширяет, несколько

поднимая скулы верх, что делает лицо его чуточку

зловещим в насмешливой форме. Вот возьму да и укушу

тебя, как бы говорит выражение его лица. Он на реплику

начальника штаба промолчал. А я насторожился, потому

что на меня подавали на звание. Я подумал, что

достанется от Шадарова и мне. Он хорошо знал, что я

был раньше секретарем

12 СПЕЦНАЗ

партийной организации. А я, следовательно, знал про

Сазонова все и молчал. Казалось, что он сейчас начнет

критиковать всех и вся, как говорится, начнет молотить,

что только кости будут трещать. Припомнит всех

бабушек и дедушек. Но по мне он не проехался.

– А коммунист Деньдобрый, как начальник

отдела кадров, сделал большую и непростительную

промашку. Положено и надо по кадровым вопросам

спрашивать меня. Так как, скажите, и почему это

произошло? Кто ответит?

Он говорил все свои десять минут, отведенные

на выступления в прениях. Но меня не задел.

Собственно, что меня критиковать? У меня не было

грубых промахов по службе. Между тем, впрочем,

замечу, что на моих занятиях в классе, Шадаров вел

конспект, и, на практических занятиях, выполнял

скрупулезно все работы, которые необходимо делать в

боевых условиях. А после Шадарова, выступал

Деньдобрый, то ли оправдывался, то ли докладывал.

– Все было просто, товарищ полковник, –

почему-то тихо по званию обратился к Шадарову

Деньдобрый, – Позвонили из штаба округа и

предложили представить Сазонова на выдвижение. Он

молодой, перспективный, знающий офицер. Он

командир отряда и, наверно, числится в кадровых

списках Генерального штаба, его назначала Москва, а не

командир бригады. Вы тоже скоро из округа уйдете,

никто спрашивать не будет ни вас, ни нас, кого

поставить на ваше место. Скорее всего, начальником

политического отдела будет Куприянов. – Он помолчал.

А Барышев тут как тут, ввернул свое слово.

– А что касается, что он бабник, так это вы плохо

его воспитывали, это ваша недоработка – не утерпел и

еще раз уколол Барышев, он улыбался, и было не

понять, говорит он серьезно или шутит. Вообще, никому

не клади палец в рот –

откусят живьем. У каждого можно найти изъяны.

Святых людей нет. На солнце есть темные пятна. Но все

должны понимать, повторюсь, что человек не

постоянная величина. Но и то правда, что горбатого

только могила может исправить. Догматизм – наш

злеющий враг. Схоластика нас и погубит. Чувствуется,

что мы сидим в болотистых промерзших окопах.


Деньдобрый – замечательный парень.

Русоволосый, подвижный, плотный мужчина. Фамилия

соответствует его открытому лицу. Он действительно

добрый человек, хороший товарищ и настоящий

кадровик. Он знает все тонкости и секреты кадрового

дела, не то, что у нас штабники в саперном батальоне.

Смешно даже. Как-то на разминировании капитан

Бушковский, будучи командиром саперной роты,

хвастался, что подал рапорт на награждение меня

орденом Красной звезды, но как я потом выяснил, никто

не оформил наградного листа. Никто не знал, как его

написать. Так все дело и пропало. А еще, приходит

однажды в автомобильный парк, в саперном 193

батальоне, новый помполит саперного батальона

капитан Колокольцов.

– Скатулин, ты долго был на разминировании,

много уничтожил мин и ловушек, как мне сказали

старожилы в батальоне, давай оформляй документы на

орден. Мне позвонили со штаба дивизии, чтобы

представили наградные списки на героев.– А я, в свою

очередь, взмолился, поднимая руки к верху.

– Товарищ капитан, как я могу оформлять на себя

наградной лист? Я понятия не имею, как это делать, и

бланков, наградных листов нет?

– Ну, ты, статьи пишешь в газету Во славу

Родины, напиши и наградной лист на себя. Никто не

знает, как это

12***

делать и я не умею. – На этом награждение мое и

кончилось. А вот, Деньдобрый – кадровик, наградной

лист оформил бы за время, пока пишешь страничку

листа школьной тетради. Он по совместительству

заведовал мобилизационной работой в секретной

комнате. И я, как-то упомянул, что разминировал

Гомельскую область.

– Да, что ты говоришь, Николай Иванович? Да я

же из Ветковского района, из деревни Беседь.

– А я Ветку разминировал, городок за рекой

Сожью. Деревню Беседь тоже разминировал, в прочем,

за рекой Беседь. Там поэтические места, изумительно

красивые. И поэтические названия населенных пунктов:

Ветка, Сож, Беседь, Радуга, Речки. – Вот так я,

разговорился с Деньдобрым и подружился. И был я с

ним все время в хороших отношениях. Еще бы,

разминировал его родную деревню. И рассказал я ему

целую, не только поэтическую, но печальную историю

про наше разминирование в районе Ветки.

Я со своим взводом минеров к деревне Беседь

пришел пешком, а это километров пять от Ветки. Наш

лагерь расположен на правом берегу реки Сож, моста

нет, похоже, что разрушен, только торчат с берегов к

реке береговые насыпи. Поэтому, машину на левый

берег никак не переправить, приходилось далеко и

много ходить пешком. Мы подошли к реке Беседь, а

деревня на том, на правом берегу. Была середина лета,

хоть вплавь переправляйся. Идем берегом. Ищем

переправу. По сведениям военкомата, именно там, в

деревне имеются взрывоопастные предметы. Идем, и

вдруг, вижу, паром на том берегу реки. Мы все разом

загалдели, и паромщик подал нам свой паром.

– Братушки-ребятушки, – взмолился дед с

испугом в глазах. Дед в годах, его бородка тряслась, не

от страху, а от

прожитых лет. – Не война ли уж опять? Раздым тебе

колом. Пропади она пропадом. Мы уж так нагоревались

в эту войну, так и спасу нет. – Дед оказался

словоохотливый. А во взводе всегда найдутся шутники

покуражиться. Один говорит, да дед, война, где у вас тут

девчонки? Их надо прятать. Другой спрашивает, дед, где

у вас тут мины? Хорошая деревня, вся в садах, на пойме

у берега реки. Нашли мины, снаряды и гранаты. Все

подорвали и покинули деревню. Тут я встретил

лейтенанта, сапера. Как я уже говорил, он приехал в

отпуск из Северной группы войск. Вот он и пригласил

меня на свою свадьбу.

Я еще продолжу разговор про Шадарова, а потом

и расскажу про печальную историю в Ветке. Шадоров

на партийном собрании, после выступления, сел и

замолчал. Он не любил огрызаться, отвечать репликами

на замечания и критику. Он, как человек и начальник

политического отдела, мне нравился. Скромный и

обаятельный мужчина, всегда держал себя в рамках

порядочности. На войне, насколько я знаю, он был

ранен и контужен, поэтому и передергивал плечом,

поворачивая голову вправо и на бок, легонько мигая

веками. Он на войне был еще молодой, с 1925 года

рождения, воевал сержантом. Воевал в пехоте, получил

на войне полдюжины орденов, а вторую половину

получил в Москве, участвуя на параде Победы. Он и на

параде, как на войне, шел с винтовкой наперевес, и

строевым шагом, в солдатских сапогах печатал

брусчатку Красной площади. Такая высокая честь не

многим выпала на долю. Отвоевать, победить, остаться

живым и отпраздновать Победу. Я завидую ему? Я на

войне был очень молод и готов был воевать по

принципу.

– Или грудь в крестах или голова в кустах! – но

судьба не позволила отличиться. Я получил только

медаль за Победу. И очень переживаю, что не получил

ордена. Но, радуюсь тому и горжусь тем, что я был

красноармейцем на

войне, а сегодня уже капитан. Судьба! Может быть и

судьба. Только судьбу надо делать. Но, я думаю, что

буду и полковником, если не прошляплю, как часто

бывает со мной. Трах-бах и сделал глупость.


У Шадарова прекрасная жена, из детей – дочь и

сын. Я с его семейством бывал на рыбалке на

полигонном озере за станцией Пуховичи. Мы ловили

карасей удочками по хорошей корзинке. На берегу ели

уху, баловались водочкой по сто грамм. Я никогда

Шадарова не видел, не только пьяным, а даже

выпившим. У Шадарова была дружная семья и

интересная. На это же озеро и я со своей семьей ходил

на рыбалку пешком через станцию Пуховичи. Это не

близко. От военного городка до озера километров пять.

Раньше транспорта не было, и все мы часто ходили

пешком.

Один раз на рыбалке ударил проливной дождь, с

ветром и холодом. Мы промокли насквозь все, включая

детей. Становилось темно. Шадаров заказывал машину,

легковой газик, и мы ждали ее прихода. Я с семьей

отказался ехать, потому что некуда было сесть. Шадаров

увез свою семью, и буквально через полчаса приехал за

нами сам. Он не бросил нас. Мог бы отправить одного

шофера, так нет, сам приехал, все еще мокрый, не

переодеваясь. Мы, конечно, простудились и приболели.

Вот такой Шадаров. Товарища в беде не бросит.

А Сазонов? В этом отношении сомнительная

личность или злоумышленник? Как-то, наша рота

спецнас, заготавливала картофель на зиму, и возили мы

ее на склады 8 дивизии, потому что мы стояли на

довольствии у них. Нам, подшефный колхоз, райком

партии отвел километрах в пятнадцати. Сначала мы

едем по дороге на Валерьяны, а затем направо

километров семь. В этот колхоз, каждый день

ездил один взвод на грузовой машине. Ездил в колхоз

каждый день и Сазонов. И однажды, первый меня

пригласил Сазонов съездить в колхоз на своем

служебном газике.

– Николай Иванович, председатель колхоза

приглашает нас на рыбалку. У него есть свои рыбацкие

снасти. Нужны наши руки и угощение. Потом,

офицерам он обещал выписать картофель килограмм по

сто. Там все в правлении колхоза и оформим. Ты хочешь

купить картошку?

– В принципе не плохо купить на зиму

килограмм сто.

– Тогда поехали.

Стояла осенняя превосходная погода. Солнце

палило своим вечным огнедышащим костром, что, в

такую погоду, только сидеть бы в воде. И мы нагишом

бродили с бреднем по канавам, на болотах, осушенных

мелиораторами. Рыбешка мелкая, различной породы,

какую я никогда не ловил и не брал. Но, как говорят, на

безрыбье и рак рыба. Тем более, рыбалка для

председателя не более, как забава, или повод

познакомиться с офицерами, и что не маловажно,

выпить. А может быть, занятие, поразнообразить свою

скучную сельскую жизнь. Все зависит от твоего образа

жизни. И все, порой, зависит от суммы призраков,

накопленных в душе. С нами был еще один человек,

парторг колхоза и по совместительству заместитель

председателя.

И вот мы наловили с пару килограмм рыбешки. И

приехали мы в дом председателя, в крестьянскую хату, с

жарко натопленной русской печкой. Председатель

достал из печи котел тушеного мяса. Жены его, дома не

было. Я поинтересовался за приятной беседой:

– Откуда сейчас, в такую жару, мясо тушеное в

печи? У вас в доме, домашних животных нет.

– В колхозе мяса хватает. Нам не надо в магазин

бегать. Мне каждый день приносят мясо и молоко со

склада и

с фермы. На то и колхоз. – Похвастался он.

Председатель и заместитель еще молодые, нашего

возраста, лет по тридцать пять. Ну, и пить водку,

здоровые. Две бутылки мы выпили, у них ни в одном

глазу. Трезвые, как стеклышко.

– Иди, раздобудь пару бутылок, – изрек вальяжно

председатель, – сам знаешь, где берут водку. – На

заминку и взгляд заместителя ответил он.

Выпили еще две бутылки, а ребятам показалось и

этого мало. Сбегал шустрый парень еще за парой

бутылок.

– А теперь пошли в правление, выпишем вам

картофель. Всем есть надо. Да вы не беспокойтесь,

райком партии разрешил выписывать вам картошку.

Никакого самовольства нет, вот спросите парторга. Он у

нас законник. Мы все делаем вместе, только я –

подписываю документы, а он – за водкой бегает, –

пошутил он.

Выписали мы картофель, я и Сазонов, по сто

килограмм и тут же в бухгалтерии заплатили деньги.

Все, чин по чину. Никакого подвоха нет, и не

предвидится.

Я много раз ездил с солдатами собирать

картофель. Машины то и дело отвозили картофель на

склады дивизии. А как-то, произошел конфуз, уже с

темнотой мы поехали домой. Мне досталась кабина,

груженная в кузове мелким картофелем, как я случайно

узнал потом. При подъезде к КПП военного городка,

колонна остановилась. Ко мне подошел сверхсрочник,

старшина Сачишин, командир хозяйственного взвода.

– Товарищ старший лейтенант, пересядьте в

другую машину, мне эта машина нужна. Разрешите мне

эту картошку отвести домой?! – Сказал он.

– Сачишин, ты что говоришь? Я этого разрешить

не могу. – Мы долго препирались. Я говорил одно, а он

настаивал на своем.

– Заешь что, Сачишин, вот я заеду на машине за

КПП, а там, ты делай, что хочешь. За все отвечать

будешь сам. – Я так и сделал. В дальнейшем, что было с

картошкой, я не знаю. Но слыхивал, что Сачишин увез

домой эту картофель, объехал КПП, через одну из дырок

в заборе военного городка. А так же слыхивал то, что

председатель колхоза ему разрешил взять эту мелкую

картофель домой. Какие у него связи и отношения с

председателем, я не знаю. И ни на что не хочу намекать.

Я только вскоре узнал, и ощутил на своей коже реакцию,

на мою выходку, я иначе не могу назвать, по отношению

к Сачишину.

Когда мы, прощались любезно с председателем, и

он был любезен и немного развязный, позволяя себе с

нами разговаривать на интимные темы.

– Картошку в борозде набирайте сами, крупную,

какую хотите. Там на поле с солдатами работает мой

бригадир. Между прочем, симпатичная дамочка.

Можете за ней поухаживать. Холостая. Не

промахнетесь. А картошки? Да наберете по два-три

мешка и все ваше. Так что, не будем считаться. Это же –

картошка, а мы – друзья. Все спишем, как надо.

– А чего списывать, – засмеялся я. – У нас деньги

за картошку заплачены.

– Не скажи, все бывает и может быть.

Через пару дней собралось нас человек десять,

офицеры и сверхсрочники, и отдельно от солдат на

машине, поехали за выписанной картошкой. На поле,

где указала бригадир, насобирали в бороздах картофеля,

выкопанного трактором. Разумеется, насобирали

крупного, отборного картофеля. И вот собрались

уезжать.

– Взвешивать надо, спросил я ее? Где будем

взвешивать?

– Нет, не надо взвешивать. У вас по два мешка.

Не будет и по сто килограмм. – Видя нашу картошку,

ответила она, и покивала головой, дескать, я все вижу.

Действительно она все видела, так как помогала нам

собирать картофель. Когда мы уезжали, то ее уже не

было на поле. Я – не пророк, но почему-то мне это

показалось подозрительным. И я сказал, чтобы шофер

ехал на склад к весовой конторке. Мы приехали на

товарную весовую, это где взвешивают машины с

грузом. Но там никого не оказалось. Мы с час ждали, но

никто не появился. А где искать весовщика или

бригадира не знаем. В километре от деревни и по

близости нет ни одной души. Уже стемнело. А раньше,

еще с утра, нам сказала, что все весовщики будут на

месте, и все будет в порядке. Но не тут-то было, как

выражались старики. Мы посовещались, подумали, тут

же был и Сачишин, как быть, что делать? И решили

уехать домой. В случае чего, мы можем сказать, кто и

сколько, увез картофеля. А как потом оказалось, это был

прямой подвох. Я неправильно понял искусственно

созданную окружающую обстановку. Шоры

беспечности застлали мой разум. Все устроено, было,

как нельзя лучше. Это подставка для меня. А кем

устроена, я могу только догадываться.

А события развивались дальше так. Утром мне

говорит Сазонов в канцелярии, в присутствии

Куприянова и Олиферука.

– Николай Иванович, председатель колхоза

говорит, что ты украл десять мешков картофеля. Он об

этом собирается написать письмо в политуправление

округа. Так что гляди, чем все это тебе обернется.

Принимай меры, пока не поздно. – Услышав такую

тираду, я онемел, и не мог сказать, пять минут ни слова.

В моей голове прокручивались

две версии. Первая, что это интрижку устроил Сачишин.

Я только что с ним здоровался в коридоре за руку. Если

он решил отомстить мне за машину картофеля, то с его

стороны опасная игра. Я, все-таки, офицер, и у меня

иногда найдется власть над ним, и тогда ему не

поздоровиться. А Сачишин, парень – не дурак, и он это

сам понимает. Он на сверхсрочной службе зубы съел.

Что странно, так это то, что он только что смотрел мне в

глаза простодушно, по-детски наивно и беззащитно.

Неужели, подумал я, он настолько наглый и

бессовестный. Или он, этим взглядом, извинялся передо

мной, что это он устраивал интригу, но не по своей воле.

Так что, мол, с меня спроса нет. Вы деретесь между

собой, и разбирайтесь сами. Может и так.

По второй версии, наиболее приемлемой, всю эту

интригу устроил Сазонов, чтобы меня подмять под себя.

Он использовал в этой игре, эту интригу, кстати, весьма

опасную для меня, Сачишина и председателя колхоза.

Теперь выскажу предположение, что у Сачишина и

председателя есть родственные отношения. Представьте

себе, в политуправлении узнают, что офицер, да еще и

диверсант разведчик, ворует в колхозе общественный

картофель. Да этого офицера надо сунуть под гильотину,

чтобы не повадно было и другим. Да никто толком и

разбираться не будет. Есть факт и этого достаточно,

чтобы уволить из армии без пенсии, по пункту «Е». Не

зря родился в армии анекдот в виде афоризма,

грубоватый и вульгарный по своей картинке, но точно

отражающий суть вещей.

– К нас едет комиссия с проверкой, –

взволнованно говорит один.

– Ну и что? Пусть едет и проверяет. Нищему

пожар не страшен, – отвечает храбрец, еще не

попадавший под гильотину.

– Не скажи! Вот вырежут твое мужское

достоинство, а потом доказывай, что ты не верблюд.

Понял?

Я хотел, было, после изречения Сазонова,

сказать, что со мной было десяток человек, и каждый

может стать свидетелем, в том числе, Куприянов и

Олиферук. И я посмотрел на них, показывая рукой, еще

не ничего не говоря. Но Сазонов меня опередил.

Видимо, он с ними уже эту тему обсуждал.

– Не надо сюда вмешивать Куприянова и

Олиферука. Претензия только к тебе. Председатель

обвиняет только тебя. Ты с ним и разбирайся. Или, если

будешь разбираться в политуправлении, мы тут ни при

чем. Отчитывайся один, сам, как хочешь. – И он

посмотрел на офицеров. Куприянов и Олиферук

молчали. Они, в свою очередь, как и я, были загнаны в

угол голодным зверем в клетке. Мне стало ясно

предположительно, что, если я не выкручусь, не

выскочу сам, любой ценой, из этой ловушки, то я буду

съеден, как нечего делать, только косточки хрустнут, на

помин моей души. И на солнце есть пятна, а нет, так

сделают интриганы или враги. Разведчик должен

опасаться и бояться провокации.

– Что ж, товарищ капитан, раз вопрос ставится

так, – обратился я к нему, присаживаясь за стол, – то,

прошу, пожалуйста, дайте мне машину. Я поеду сейчас

утрясать этот вопрос с председателем. Замените,

пожалуйста, мое занятие с разведчиками, я сейчас

проводить не смогу. Может быть, и вы поедете?

– Нет, я не поеду. – Возбужденно заговорил он. –

Вы заварили кашу, вы и расхлебывайте сами. А в

прочем, я съезжу на уборку картофеля по пути. Взвод

один уехал, посмотрю, как у них дела с уборкой.

– Здравствуйте, – поздоровался я спокойно, когда

мы вошли в кабинет. Председатель не падал руки, как

раньше было, не успеешь подойти, а он уже любезно

здоровается. Я заметил, что он подозрительно

посмотрел на Сазонова, задержал на нем взгляд, будто,

что-то спрашивая. Я перехватил взгляд председателя, и

он немного смутился и опустил голову.

– Картошку взяли? Взяли! – Заговорил он первым

жестко. – Не взвесили? Не взвесили! Взяли без

разрешения? Без разрешения! Значит – украли! Об этом

я сообщу в политическое управление округа? Все. Мне с

вами больше не о чем говорить! – Как выстрелил он, не

как заученный урок, а как строчил из автомата, так, что

от мишени щепки летели. Ну, думаю, похоже, тут

бутылкой, поллитровкой не отделаешься.

Я вспомнил, как кинокадр промелькнул в голове,

один случай на разминировании. Лагерь моего взвода,

стоял около деревни. Я, с женой и дочкой, жил в одной

из хат на горушке, у очень доброй хозяйки. Есть в

деревне нам было нечего, в магазине пустые полки. И

Тамара пыталась купить картошку у местных жителей,

но они давали ее бесплатно. А в магазине были одни

консервированные крабы. Тамара жарила каждый день

картошку на крабах и варила суп с крабами. Мне эти

крабы осточертели. Я до сих пор не могу, даже смотреть

на крабы, в консервных банках. Это к слову. А дело-то в

том, что однажды приезжает ко мне, я обедаю, замполит

батальона, подполковник Щербина, довольно

настроенный агрессивно.

– Ты что же это делаешь, Скатулин? Как ты

общаешься с местными жителями? На тебя поступили

жалобы. – Он даже мне не сказал «Здрасте», не подал

руки. Я так и не успел проглотить эти несчастные

крабы, чуть не

подавился. Пришлось бежать к умывальнику и

выплевывать. Никаких недоразумений у меня с

местными жителями никогда не было. А тут – нате,

жалоба. Да еще кому? Самому Щербине. А этот

мужчина, меленького роста, немного гнусавый, с

прилизанными набок волосами, в больших роговых

очках. У него такой характер, что пока служишь в этой

воинской части, при его замполитстве, он будет

упрекать, и тыкать в тебя пальцем.

– Вот он? – «преступник»! – Он будет об этом

говорить на всех совещаниях и собраниях. А на

политзанятии спокойно и вежливо, гнусавым голосом,

размажет тебя по стенкам.

– В чем дело, товарищ подполковник, может

быть, скажете? Прежде чем тащить меня на дыбу

волоком по грязной земле?

– Как в чем? Ах, ты даже не знаешь? Чем же ты

тут занимаешься? Политзанятия – не проводишь!

Солдат – не воспитываешь! С местным населением не

можешь ужиться! Твои солдаты пчелиные ульи

крестьян пожгли на кухне. Колоды посбрасывали с

деревьев в лесу, изрубили и сожгли. Так ты и на кухне

не бываешь. Не знаешь, что там делается. Заелся!

Зажирел! Щербины тут нет!

Щербина разошелся не на шутку. Он мне не дает

и слово сказать.

– Вот, читай письмо. Иди разбирайся с хозяевами

пчелиных колод. Утрясай все вопросы с ним. А мне

пришлешь справку от хозяина, что ты ему ничего не

должен. Что претензий у хозяина к тебе нет. Понял?! А

сейчас собери взвод, я с ними проведу занятие и

побеседую, и узнаю, как ты тут справляешься со своими

обязанностями.

– Товарищ подполковник, чтобы утрясти вопрос с

хозяином колод, нужны деньги, а у меня, их нет. Может

десятки две, дадите взаймы до получки?

– Ты что? Деньги – пропиваешь? У тебя молодая

жена с ребенком.

– Нет, товарищ подполковник, деньги – проедаю

на крабах. Сто рублей, какие деньги? В магазинах

продуктов нет, а на жену и дочку паек не дают

интенданты.

Когда я пришел к хозяину пчелиных колод, то я

увидел знакомого мужчину, которого не раз видал на

кухне. Он поварам помогал рубить дрова, и, видимо,

забирал помои для поросенка.

– Что же вы, батенька, мне не сказали, что саперы

мои вам нанесли убыток, изрубили колоды? Я бы

разобрался на месте сам. Обязательно надо писать

жалобы начальству?

– Господин офицер, солдаты меня не слушались.

Сбросили колоды раз. Сожгли. Сбросили снова. Я их

предупреждал. Ругался, дескать у них нет дров. Не

помогло. Вот и написал, кому следует. Пусть теперь

разбираются.

– Но разве вы же знали, что я живу у вашей

сестры? Пришли бы мне и сказали. Ладно. Давайте

выпьем мировую. И вы мне дадите справку.

– Простите, господин офицер, какую справку?

– Что вы не имеете претензий к саперам. Солдат,

есть солдат. Что вы от него хотите получить? У него, как

у латыша, что мать дала, да душа.

– Ан, нет. Выпить, мы выпьем бутылочку, не

дураки, я и свою бутылку поставлю. Мы – не жадные. Я

с десяток бутылок вашим саперам выпоил.

– Вот этого делать было нельзя. За это вам тоже

придется отвечать. – Решил я прижать немного

строптивого мужика. – Я тоже напишу в милицию, что

вы самогоном, синей водкой – СВ, спаиваете моих

солдат. Они вас по головке не погладят. Идет борьба с

самогонщиками.

– Что вы, что вы, господин офицер, писать в

милицию не надо. Я и сам знаю, что нельзя поить

солдат. Вы уж

извините меня. Старуха у меня жалостлива. Говорит, что

солдатик-то, бедный, мой внучек тоже, где-то служит.

Пойди угости, я нагнала свеженькой самогоночки.

– Вот, вот. Солдат за колоды будет отвечать, а вы

за самогонку.

– не надо сообщать в милицию. А справочку я

вам дам. Но вы мне сначала срубите в лесу дерево с

дуплом. Я покажу, как распилить на колоды, а потом

привезете мне во двор. У вас есть машина, а у меня

привести нечем. Вот тогда я вам и дам справку. А насчет

угощения – вы извините меня.

– Ну и задача, батенька, а без этого обойтись

нельзя? Нам надо разминировать, а не лес пилить.

– Нет, господин офицер, но прежде чем дерево

спиливать, сходите к леснику, да с бутылочкой, спросите

у него разрешение. Без бутылки тут, ни как не обойтись.

Поняли? Такие дела.

– Понял я все. Чего же не понять. – Мы выпили

поллитра. С тем я и ушел.

Иду и думаю, свою нелегкую думу. Солдаты,

Щербина, Хозяин колод, Лесник, Жена, – все выше

меня. Со всеми этими лицами я должен решать вопросы.

Всех должен уговаривать, умасливать, угощать. От

одних еще требовать, а другим докладывать. Но эти все

дела второстепенные. Главная задача воевать,

выполнять боевую задачу по разминированию. Кто я

здесь? И зачем я здесь? Я занимаюсь разминированием,

благороднейшим делом, спасением людей. Каждый час,

каждую секунду, я со своими ребятами хожу по живой

смерти. И это мало кого беспокоит. Никому до этого и

дела нет. За лето1951 года, я со своим взводом

уничтожил 52 тысячи взрывоопастных единиц, а никому

из нас не дали даже железной медали. Неужели медаль

такая дорогая, что ее можно получить только

посмертно? Но и тогда не дают. У

нас сержант Соловьев и рядовой Безуглых подорвались,

похоронили в Новобелицах, в Гомеле. И что? Да ничего.

Поставили деревянную сошку, да и все.

Впрочем, что я говорю. Каждому – Свое! Одному

– Скипетр! А другому – руль! Третьему – автомат!

Четвертому – миноискатель. А пятому – Крест! Здорово!

так и есть. это и есть жизнь. Мне, пожалуй, это

нравиться.

– Ну и неси свой крест, – скажут мне.

– Я и несу. Жалуюсь, а несу.

Но меня больше забавляет не это, а другое.

Почему-то с шестнадцати лет, без малого, я всем должен

и обязан. Меня могут многие насильно заставить

работать, наказать, арестовать; посадить в тюрьму или

на гауптвахту; читать мне убийственную мораль;

незаслуженно упрекать; ставить в ложное положение;

умышленно подставлять под наковальню; и устраивать

мне провокации. И все это я должен терпеть и сносить.

Не вызывать же на дуэль?

Да и кого вызывать к барьеру? И я прихожу к

утешительному выводу. Каждый раз, за каждую ошибку

или промах надо себя ставить к стенке. Причем тут,

Сазонов, Сачишин, председатель, заместитель или

бригадир?

Вот. Все они стоят тут, и смотрят на меня в

кабинете председателя колхоза. Ага! Попался дружок.

Мы тебя на вилы накололи? Накололи! Вот и извивайся,

как змея. А я думаю, что нельзя выйти вон от

председателя и так уехать безрезультатно, ни с чем? Не

годиться. Надо их, всех, втянуть в перепалку. Тогда

может быть, что-нибудь и получится.

– Но ведь, есть же свидетели, что я взял не более,

что выписано и за что уплачено наличными деньгами

при вас. В двух мешках не более ста килограмм.

13 СПЕЦНАЗ

– Нет свидетелей. Было темно. И вы увезли не

менее десяти мешков. Это факт. И вы сами признаетесь,

что

картошку вы взяли самовольно, то есть украли. Что?

Разве не правда? Что? Разве не так?

– Но бригадир, вот эта, симпатичная дама,

сказала, что мы можем увозить картофель. Скажите, не

так ли? Я спрашивал у вас?

– Да, конечно, можно увозить, – и председатель

поднял палец, – куда увозить? На весовую. И там бы вам

отпустили картошку по накладной. Вот парторг,

разберись с ним, а я пока напишу письмо в

политуправление.

Мы вышли от председателя, кто-то с улыбкой, а я

не солоно хлебавши. Сазонов ни чем не был озабочен,

он улыбался, и не просил ни у кого закурить.

– Может, съездим и посмотрим на картофель,

сколько у меня там, в погребе? – предложил я

заместителю. Если вы картофеля обнаружите больше

двух мешков, то я заплачу за весь картофель стоимостью

в двенадцать с половиной кратном размере. – Все

буквально засмеялись, в том числе и председатель у

открытого окна.

– Ну, съездить можно. Поехали, посмотрим. –

Вдруг согласился парторг. Я почувствовал, что

произошел какой-то перелом. Между председателем и

парторгом образовалась трещина. Парторг явно не хочет

больше играть в эту наглую игру. Или он мне хочет

помочь, он знает, что я секретарь, или председатель и

парторг соперники по работе. И скоро кто-то, кого-то

съест. Если я это дело выиграю, то наверняка помогу

парторгу. Надо играть ва-банк.

– Николай Иванович, вы нас довезите на поле, во

взвод, на картошку, – сказал Сазонов, он только тут

заговорил, я как-то не замечал его присутствия.

Командир и

ни одного слова не сказал в мою защиту. Он точно знает,

сколько я привез домой картофеля.

Мы приехали с парторгом в военный городок. Я

открыл погреб и парторг посмотрел картофель.

– Можно было не ездить и не смотреть. Все

знают, сколько вы увезли картошки. Но они, начальники,

вам могут испортить биографию. Или заставить на них

работать. У вас не лады с Сазоновым, а у меня трения с

председателем. Что у вас я не знаю, а у нас председатель

пропил и проел колхоз. Но я пока ничего не могу

сделать. Надо его поймать с поличным, а этого сделать,

пока не удается. Поросенка продаст, тогда и попадется.

Вот такой откровенности я совсем не ожидал.

– Вы хотите сказать, что у них, это заговор

против меня? Какой смысл?

– Да, Сазонов и председатель сговорились.

Зачем? Это узнайте у своего начальника. Поехали.

– Я тут, кое-что придумал, кое-что сделаю. –

Сказал я парторгу. – Вот деньги, сходите пока в

магазин. Погуляйте минут десять. – И парторг ушел. А я

взял мешки и погрузил картофель в машину. Я решил

отвести картофель обратно в колхоз. Это самое лучшее,

что можно придумать, так показалось мне.

– Вы что? – спросил парторг, – картошку везете

назад? Зря. Все бы обошлось. Писать донос они не

будут. Было бы хорошо, если бы приехала комиссия.

Так что я привез и высыпал картофель прямо у

правления, под недоуменные лица присутствующих, в

том числе, приехавших с поля, Сазонова, Сачишина и

председателя.

13***

– Это вся картофель, – торжественно изрек я, –

которую я купил у вас и увез, и которую обнаружил

парторг у меня. Возвращаю вам вместе с накладной.

Спасибо. Накормили досыта.

– Ну, что вы, зачем нам ваша картошка. Мы не

настолько мелочные. – Запричитал председатель, и

замахал руками, – заберите, заберите назад.

А Сазонов стоял в сторонке, как американский

наблюдатель, расставив ноги, и, упирая, руки в бока.

Лицо его было красное. А уличить мне его было не в

чем. Он расставил мне ловушку, но не довел ее до

логического конца, когда я попал бы в его зависимость,

сеть его оказалась с дырками. Однако нанес мне

сильнейшую травму. Что это его проделка, я не

сомневался ни на минуту.

Я проанализировал, как развивались события. Он

пригласил меня на рыбалку, хороший повод втянуть в

провокацию. Он уговорил меня буквально насильно

купить картофель. Затем с председателем, через

Сачишина, убрали весовщиков с весовой, чтобы мы

картофель увезли без веса. Потом, что это значит?

Привлекли к ответственности только меня одного, из

десяти человек, за самовольный увоз, как за воровство

картофеля. И, наконец, командир обязан защищать своих

подчиненных, а он ни одного слова не сказал в мою

защиту. А во время обвинений, переглядывался с

председателем и порой шушукался с ним за моей

спиной.

Я понял, что порой человек от ума глупеет, а

иногда от глупости умнеет. Я вышел из воды сухим, а

мне больше ничего и не надо. Судьба не сыграла со

мной злую шутку. Что касается остальных играков, то я

слышал, председателя за растраты и воровство посадили

в тюрьму. Председателем стал парторг. Сачишин, в

принципе нормальный парень, принятый на военную

сверхсрочную службу в роту,

Сазоновым, я слышал, вскоре, почему-то умер, будучи

уже в бригаде, после моего перевода на другую службу.

Сачишин умер, скорее всего, от пере дозировки коньяка

СВ. Сазонов дважды получил повышение по службе. А

на меня по-прежнему навешивали собак. И я отбивался,

как мог. Вот такая моя жизнь.

Как-то приехал к нам проверять штабную

подготовку офицеров заместитель начальника штаба

КБВО весьма статный генерал. Своего рода пижон, как

денди лондонский, помнится выражение у Пушкина.

Генерал высокого роста, статный, подтянутый, при всех

ремнях и регалиях, чернявый, чувствуется, что он

казацкой закалки, а может сибиряк, настойчивый и

официальный. Еще, довольно, молодой мужчина. Сам

он пере нами, стоит все время на вытяжку, по стойке

смирно. У него левая кисть руки в черной хромовой

перчатке. Говорили, что генерал однорукий. Руку

оторвало еще во время войны, когда он был командиром

взвода. Написал рапорт и попросил оставить на службе

в армии. Какой-то чиновник, будто бы, даже Жуков,

оставил его в армии, и вот он, теперь – генерал.

На практических занятиях и потом на штабных

учениях, генерал интересовался не только знанием нами

иностранных армий, местонахождения складов, баз,

ракет, но и спрашивал у нас устройство нашей

материальной базы. Я не знаю почему, но разведчики

наши изучали устройство наших ракет, которыми

обеспечивал нас начальник вооружения Бригады Иван

Михайлович Манюхин. Как говориться, его вооружение,

ему и карты в руки. Я не вникал ни в устройство, ни в

правила применения этой ракеты. У меня вооружения

хватает своего. А генерал вдруг спрашивает, то одного

офицера, то другого, но никто не может рассказать

устройство ракеты. Мы ее не изучали никогда.

– Так кто мне расскажет устройство ракеты? –

Генерал сделал паузу. – Так, так, желающих ответить не

находится. А где у нас инженер? – Он смотрит

выжидающе, как бы выискивая жертву.– Что, у вас нет

инженера? А где начальник инженерной службы?

– Капитан Скатулин, начальник инженерной

службы, инженер бригады. – Я вскакиваю, принимаю

стойку смирно, как оловянный солдатик, как положено

по уставу рапортую ему.

– Ну, вот, оказывается, есть инженер.

Докладывайте по существу на поставленный вопрос. –

Я медлю. Не знаю, экспромтом, что говорить. Я не имею

никакого отношения к ракетам. Я – не ракетчик, Я –

сапер. Мины сюрпризы Свешникова – моя стихия.

Неужели, думаю, он не понимает, что у нас не ракетная

бригада, а разведывательная и диверсионная. Мы –

спецнас.

– Товарищ генерал, я – не ракетчик, я – сапер.

Ракеты – это вооружение начальника вооружения

майора Манюхина. Я живу от них далеко. У меня мины,

ВВ, сюрпризы. Я из отдела Свешникова.

– Как? Инженер все должен знать. – Генерал

сверлил меня глазами. – Вы не знаете ракет? Вы не на

своем месте, товарищ капитан. – И разошелся мой

генерал не на шутку. Он уже не занятия проводит, а

читает политическую информацию. Я понял, что еще

одно слово вякну, то есть, выскажу оправдание, и он

меня снимет с должности. Но что-то надо делать.

– Товарищ генерал, у меня другая профессия. – Я

решительно перебиваю генерала, что он на меня насел?

Надо его остановить. – Товарищ генерал, я видел, вы

курите, у вас портсигар есть?

– Вы что? Закурить хотите? У нас занятие, а вы

смеете у генерала просить закурить? Я возмущен. Я вас

не понимаю.

– Я чуть ли не строевым шагом подхожу к

генералу и протягиваю руку.

– Ваш портсигар, товарищ генерал. – Он достал

из брючного кармана и подал мне, теперь уже глядя на

меня с любопытством, что из меня будет.

– Вы, уверены, что это ваш портсигар? – Задаю

ему вопрос. Я видел не раз этот портсигар на столе у

генерала. Он уже немного поношен, а у меня точно

такие портсигары. Я покрутил генеральский портсигар в

руках, повернулся на сторону, а затем отдал его

генералу.

– Так вы уверены, что это портсигар ваш? – снова

спросил я. Хотя этот портсигар был уже не тот, не

генеральский, а мой портсигар, мина-сюрприз.

– Да, конечно, что за разговоры? – немного с

раздражением сказал генерал. И хотел положить его в

карман.

– Нет, вы не прячьте портсигар. Там у вас

папиросы беломор, откройте и посмотрите. Если что-то

странное услышите или заметите, пожалуйста, не

пугайтесь, я не хотел вас обидеть или оскорбить. Я

показываю свою работу.

Генерал, держа портсигар в правой руке, нажал

на кнопку, раздался хлопок и пошел дымок, сработало

взрывное устройство и капсюль воспламенитель.

Разумеется, мина сюрприз была в учебном варианте.

Генерал немного отшатнулся, помедлил, посмотрел на

меня.

– Ох, что такое? Что за шутки? – Генерал чуть ли

не выронил из руки портсигар. Чуть было не

возмутился, но удержался. – Да, вы предупреждали не

пугаться. А где мой портсигар? Да что я спрашиваю? Вы

его подменили. Ловко. Я не ожидал.– Я вынял из

кармана и подал ему его портсигар.

– Извините, товарищ генерал, если что не так.

Это маленькая часть моей работы, а по крупному, то мое

дело, так это – взорвать, разрушить. Каждому – свое.

Вам – Скипетр, а мне – Крест.

– Однако вы жонглер и иллюзионист. – Пожалуй,

одобрительно заключил генерал. – Хороший урок, вы

мне, преподнесли. Спасибо. Век помнить буду.

Садитесь. Продолжим занятие. Только в дальнейшем без

сюрпризов.

Харьков после этого говорил мне, что он спотел,

пока я разговаривал с генералом. Аудитория была

напряжена до предела. Все ждали драматической

развязки. Но генерал оказался на высоте положения. А

Манюхин поблагодарил, что я отвел от него грозу. Он

специалист по общевойсковому вооружению. А

Шадаров прошел мимо меня, на ходу протянув руку.

Так счастливо закончилась моя случайная «выскочка».

Генерал-то – с умом.

У меня с комбригом были хорошие

взоимоотношения, чисто служебные. Я учился, и он

понимал все мои трудности, всегда шел навстречу, и

даже помогал, то есть, создавал благоприятные условия

для учебы. Я слыхивал, ЧТО он сам заочно закончил

академию, но я никогда не спрашивал его об этом.

– Когда вам надо в Минск, по каким-либо делам,

то выписывайте командировочное предписание и

можете ехать в любое время, – сказал он мне. Я

пользовался благоприятными случаями. По делам

заезжал в штаб округа, как правило, в инженерное

управление, полковник Безуглов заказывал мне пропуск.

И поэтому, я знал в лицо многих офицеров штаба округа

из инженерного управления, и они меня знали. Я об

этом еще расскажу. Сделав служебные дела, я заходил в

политехнический институт, сдавал, выполненные

работы, секретарю заочного отделения Аннушке, в

последствии преподавателю немецкого языка. А иногда

заходил на кафедры и сдавал зачеты по различным

предметам. Иногда, даже сдавал экзамены вечером,

после работы уезжал в Минск на электричке. Стоимость

проезда

шестьдесят копеек. На пассажирском поезде один рубль

двадцать копеек. Час еду в Минск и час обратно. Я

приезжаю в назначенное время по расписанию, и сдаю

экзамен за один час. Так что, на сдачу экзаменационной

сессии, я практически отпуском никогда не

пользовался. Мне было это невыгодно, так как, за

учебный отпуск удерживали большую часть моего

денежного содержания. Выплачивали за месяц только

сто рублей денежного содержания. Где-то, рублей

двести тридцать, мне обходилась отпускная сессия. А у

меня, жена Тамара Федоровна и две дочери Татьяна и

Евгения. А их кормить, поить и одевать надо. Да и у

самого в Минске много расходов. Так что учеба меня

раздевала до нага.

– Николай Иванович, – однажды любезно

обратился ко мне комбриг, Иван Иванович Ковалевский,

– Вы часто бываете в городе Минске и общаетесь с

ученым миром в институте. Моя дочь изъявила желание

поступить в радиотехнический институт. Вы узнайте,

пожалуйста, сколько там, на одно место абитуриентов в

институте. И если можно привезите, пожалуйста,

условия приема в институт. Дочь моя хочет быть

инженером радистом. – Он чмокнул губами, легонько

перебирая ими, и, выражая, вроде бы, недовольство,

покачал головой, как бы пеняя в адрес дочери. Он,

видимо, не одобрял ее выбор. А было у него четыре

дочери. Я, в свою очередь, на счет престижности этого

ВУЗа, уже имел сложившееся мнение, поэтому ответил

ему сразу.

– Иван Иванович, разрешите, я выскажу свое

мнение. – Он смотрит на меня и качает головой, уже с

редеющей шевелюрой и седыми висками.

– Сейчас уже другое время, и дуют другие ветры

и в другую сторону.

– Хе-хе, какие же ветры и куда они дуют? –

Спросил он удивленно, опять чмокнул губами и свел

пальцы на середине губ. – Другие, говорите, ветры?

– Женщине, вашей дочери, сегодня лучше быть

бухгалтером, товароведом, или еще каким-то

работником в материальной сфере или сфере

обслуживания. Например, считать деньги и ходить в

модной одежде.

– Да-а-а? – Тянет он выразительно. – Вот вы как

ставите вопрос.

– Скажите, что я ей советую идти учиться в

Нархоз, институт Народного хозяйств. И никуда

больше, если она в будущем хочет устроить для себя и

семьи хорошую жизнь, да еще на широкую ногу.

– Вот как? Хорошо! Я попробую уговорить дочку.

Я позже узнал, что его дочь послушалась моего

совета и поступила в Нархоз. А ведь раньше родителей

не понимала, упрямилась. Родители не являются

авторитетом, а я посторонний человек, стал для нее

законодателем. Этот разговор у нас состоялся где-то в

1965 году, а уже в 1966 году меня остановил на улице,

возле казармы, опять Иван Иванович.

– Николай Иванович. Моя дочка живет в Минске.

Начальник штаба округа, дал моей дочери, как для меня,

однокомнатную квартиру в районе аэропорта. Она

учится в Нархозе. Она, дочь моя, просила меня, передать

вам, большое спасибо, за полезный совет, данный

вовремя. Теперь хорошо и мне, когда я ему в город по

делам службы, или жена, то у нас есть своя квартира.

Маленькая, но можно переночевать. И дочь устроена.

Спасибо.

– Пожалуйста, Иван Иванович, совет ничего не

стоит. Передайте в свою очередь дочери, что я рад за

нее. Желаю ей успехов в учебе и жизни.

На службе Иван Иванович ведет себя по-

командирски. Он человек строгий, старой закалки,

любит порядок и дисциплину. И в тоже время он

человечный,

доброжелательный, понимает солдата и офицера. Что

характерно, так это то, что никому никогда не отказывал

в какой-либо просьбе, кто к нему обращался из

подчиненных. Входил в их нужды и желания.

Однажды я иду по коридору в оперативный

отдел, а из своего кабинета комбриг выходит, и мы

буквально сталкиваемся.

– Вот, мне вы и нужны. Здравствуйте. Я пишу на

вас аттестацию. Так, скажите-ка, Николай Иванович,

какие указать в аттестации вам недостатки? Я

заслуженно вас уважаю и хочу, чтобы вы на меня потом

не обижались. На какую должность вас рекомендовать?

Можно на командира саперного батальона,

дивизионного инженера или на преподавателя военного

училища или военной кафедры? Куда бы вы хотели

пойти? Я вам даю выбор? – И он как всегда почмокал

губами, вниз и вправо посмотрел пристально мне в

глаза. Честно признаться, я так и остолбенел, стою как

вкопанный несколько секунд. Я уже писал, что я – от

природы, тугодум. Мне надо собраться с мыслями,

чтобы отладить и отобразить четкую картину, как

ближайшей задачи, так и последующей.

– Так что вы молчите? Я вижу, вас застал в

расплох?

– Так точно, товарищ полковник. И я думаю. – И

я уверенно сказал, – рекомендуйте меня преподавателем.

Дочери у меня уже большие, их надо учить. Значит, пара

перебираться в город. Конечно, если представится

случай.

– Так вот этот случай и есть. А какие недостатки

указать?

– Что вы, товарищ полковник, никаких

недостатков указывать нельзя. Они меня заели, эти

недостатки, они тянутся за мной по пятам еще со

взводного. Переписывают командиры мои недостатки в

разных вариациях из аттестации в аттестацию, а я давно

другой человек. Человек не

постоянная величина. Человек не только с годами, а

каждый день меняется. Единственный командир

Сазонов не указывал мои недостатки, ему генерал

запретил.

– Что вы, товарищ Скатулин, даже Ленин был не

без недостатков. И я, и вы, несем на себе тяжелый груз

ошибок и недоработок. Так что я, не могу написать

аттестацию без недостатков. А что если я вам запишу,

что вы недостаточно внимания уделяли строительству.

Это не ваши уставные обязанности, а, все-таки,

недостаток. Помните, вышка парашютная упала, в этом

и ваша вина есть.

– Ну, если так уж необходимо указывать

недостатки. Пусть будет недостаток безобидный, как

строительство.

Я пока пишу все про службу, а дома у меня дела

идут свои чередом. Дочери учатся хорошо, школа

близко. Тамара, жена моя, опять ходила на курсы кройки

и шитья. Ездила в Минск и сдала экзамены на отлично.

Она у меня женщина очень прилежная и ответственная.

Дети подросли, и встал вопрос, куда пойти работать

Тамаре. На одну мою зарплату стало трудно прожить. Я

настаивал, чтобы Тамара пошла работать по своей

первой профессии, учительницы начальных классов.

Она же, не хочет, не уговорить, ни в какую, чтобы

пошла работать в школу, не хочет и все тут.

– Я боюсь, все забыла, что должна знать

учительница. Ты пойми, Коля, новые программы, новые

методики, новые требования, и ученики совершенно

другие. Уже десять лет прошло, как я ушла из школы.

– Тамара, – убеждал я ее, – ты образованный

человек, а этого достаточно освоить любую другую

науку, не только программу начальных классов. Тем

более, всего-то надо, кое-что вспомнить, и кое-что

подчитать. Посидишь, почитаешь. Без труда – не

выудишь рыбку из пруда. Ты смотри на меня. Я всю

жизнь учусь, изучаю те науки, о которых понятия не

имею. И, которые мне, никогда не понадобятся. А у тебя

дело знакомое. Подумаешь, программа начальных

классов? Сядешь и вызубришь.

Нет, не сумел я ее убедить и уговорить. И она

поступила работать, в местном предприятии, в

Марьиной Горке, портнихой. Сначала шила она

манжеты, а потом воротнички мужских рубашек. Работа

на потоке в массовом производстве, по 8 часов не

разгибая спины. Тамара Федоровна женщина среднего

роста, тоненькая, хрупкая, а тут бешеная нагрузка, без

привычки, без опыта. Она еще больше похудела, стала

кашлять, жаловаться на всевозможные физические и

головные боли. И я, убедил ее, бросить эту работу. А

тут, в нашей школе, подвернулась замена учителя по

больничному листу. Тамара отработала неделю.

Директор предложил ей продленку. Тамара с радостью

согласилась. После уроков она руководит и помогает

делать ученикам домашние задания. Лучшей

возможности войти в школьную программу не

существует, кроме посещения уроков других учителей.

И сориентироваться по домашним заданим школьников.

Надо сказать, что Тамара показала себя хорошим

учителем. Видимо, об этом стало известно знаменитой,

заслуженной учительнице БССР, Ивановой, директру

средней школы в Марьиной Горке. Иванова

заслуженный учитель, очень строгая и требовательная

женщина. У нее лучшая школа в Белоруссии. С ней

работать не легко, а очень трудно. Дело доходило до

того, что все выпускники десятых классов, ее школы,

поступали в высшие учебные заведения. Она ходила по

классам на уроки, учила методике преподавания и

требовала новых подходов к методике обучения.

Конечно, дисциплина в школе была на самом высоком

уровне, как школьников, так и учителей. Вот там, в этой

школе, Тамара и

стала работать, и была одной из лучших учителей. Надо

понимать, что она была до замужества, молодой

учителкой, директором начальной школы. И вот она

обрела второе дыхание, Тамара снова стала учителем

начальных классов. Причем, у Ивановой, заведовала

методическим кабинетом начальных классов, по

совместительству. А это многое значит.

Да и наша семья стала жить богаче, скажем, на

сто рублей. Не скажу, что в магазинах было много на

выбор ширпотреба. Люди одевались очень скромно.

Мало было в магазинах одежды, да и не на что было

купить. Вот такая жизнь. И как-то раз, после сдачи

очередного экзамена в институте, я зашел в обувной

магазин на проспекте, около центрального книжного

магазина, где-то в районе Центрального кинотеатра в

Минске. Я увидел впервые очень большой выбор

женских туфель. Выбрал, понравившиеся мне туфельки,

36 размера и купил для жены, как подарок. Мне самому

не терпелось показать Тамаре покупку. Я заехал в школу,

дождался перерыва и вручил Тамаре туфли. Это были

коричневые на среднем каблучке миниатюрные, модные,

изящные туфли. Я видел, как у женщин учительниц, от

зависти блестели глаза. Тамара Федоровна сияла от

счастья. И я радовался ее радости.

У нас однажды были соседи по квартире из

деревни Мезовичи, это где-то километров тридцать от

Осиповичей. Муж служил сверхсрочную службу, а жена

нигде не работала, занималась детьми. А в низу, на

первом этаже, жила ее сестра. Вот они уговорили

Тамару поехать к их матери в гости за брусникой и

клюквой, благо болото клюквенное в километре от

деревни. Ну, я взял машину грузовую и отвез три

семейства, Тамару с дочерями, Таней и

Женей, соседку с двумя детьми и старшую сестру тоже с

двумя детьми. С собой взяли они хлеба и консервов, с

расчетом, что молока и картофеля купят там на месте.

Что еще взять? Колбасы, как таковой, в военторге не

бывало. А мяса не возьмешь, начало августа, жара стоит

под тридцать градусов. Уехали мои семейные чада с

расчетом на неделю. Я за ними обещал приехать только

в следующую субботу.

Я о них особенно не беспокоился. Деньги у жены

есть, что-нибудь купят и проживут. Но, не тут-то, было.

Как они после рассказывали, поголодали они на славу.

То, что привезли, съели за два дня, а купить ничего не

удалось, в магазине пусто, одна водка, а в деревне одна

самогонка СВ. Молока и того не купить. Как люди

живут? Трудно сказать. Утром хозяйка варит поросячью

картошку, размером где-то от горошины до трех

сантиметров, еще прошлогоднюю, и все семейство с

гостями набрасываются на эту единственную еду. Если

не считать пищей клюкву и бруснику, ради которой они

приехали в гости с Семеновыми, двумя сестрами, а дома

еще третья сестра с матерью. Брусникой были усыпаны

кочки. Тамара с Таней и Женей собирали ее горстями.

Ходить за ягодами от деревни недалеко, но есть все

равно хочется. То и дело Тамара слышала.

– Мама, я есть хочу, – умоляюще говорила Таня.

– Мама, я есть хочу, – с мольбой и плачем

вторила Женя.

А кругом поля, луга, поймы, леса, – необозримые

просторы. Я немного позже, по весне, заготавливал лес

для своей части в пяти километрах от деревни

Мезовичи, на реке Птичь. Случайное совпадение. Я –

ужаснулся, как плохо живут люди, И не мог найти

ответа на вопрос почему? С лесниками общался каждый

день из деревни Моисеевичи, спрашивал, в чем дело?

– Товарищ капитан, все кругом колхозное, все

кругом мое. И ничего нашего. Живем своими огородами,

да вот иногда рыбу ловим, кто сумеет. А я лесник,

шестьдесят рублей получаю и живу.

– Дружище, – говорю я леснику, – так ведь у вас

травы, сколько хочешь, можно содержать сотни коров,

стада овец. Молоком, маслом, мясом можно завалить

областной город. А у вас самим есть нечего. Хлеба в

магазине нет.

– Хлеба действительно нет, а мы олашки печем.

– А для олашек, как известно, тоже нужна мука,

из которой и хлеб пекут.

– Так зерно в колхозе берем, кто как может. Разве

вы не знаете, что на колхозной земле ничего сеять и

сажать нельзя. Вот и пользуемся колхозным.

Я твердо убежден, что на этих лесных и

травянистых просторах можно устроить жизнь

приличную и обеспеченную. Только работай на себя. Я

приехал за своими домочадцами в субботу к вечеру, а

они плачут. Вытирают слезы кулачками, размазывая

грязь по щекам, и причитая.

– Папа, ну что ты нас бросил? Мы с голоду

умирает. Одна поросячья картошка. Нет, ни хлеба, ни

соли, ни молока. От ягод животы болят.

Вот такой ягодный поход совершило мое

семейство, которое осталось в памяти на всю жизнь. Я

уже не говорю, что спали они на дерюжке по-

партизански, на полу, ладошку под себя, кулак под

головы.

Но турпоходы я со своим семейством совершал

еще не раз. Уходим в субботу после обеда, и

возвращаемся в воскресение. Один раз ходили за

полигон и ночевали в лесной деревушке. Девочки у

хозяев в светелке, а я с Тамарой за загородкой рядом с

коровой, которая всю ночь тяжко вздыхала. Эта деревня

не в пример другим, очень богатая.

Молока у каждого жителя полно, хоть голову мой. От

живности вся деревня стонет: поросята визжат,

хрюкают, коровы мычат, овцы блеют, петухи

захлестнули деревню своим пением, куриц полно, не

пройти по деревне. Хаты аккуратные, в огородах

фруктовые сады. В каждой усадьбе чувствуется, есть

настоящий хозяин. Мне порой думается, что на селе

живут люди, хорошо или плохо, в зависимости от

местных чиновников, председателей.

В другой раз, я с семейством ходил в турпоход за

поселок Пуховичи, за реку Свислочь, и ночевали мы за

мостом направо, на пойме, на берегу. Ловили на удочки

рыбу, ничего не поймали. Пили чай Хлебный из

обожженных корок хлеба на огне. До чего же чай на

природе вкусный. А спальное ложе я сделал из веток

ели. Легли вповалку, прижимаясь, друг к другу,

поворачиваясь одновременно. Однако к утру посвежело

и стало прохладно. Покрыты мы были только палаткой

из брезента. Но вот заиграла зарница, перебирая на

голубом небе тайные струны, брызнуло солнце

длинными лучистыми стрелами, и нас пригрело и

сморило так, что мы заснули снова блаженным,

безмятежным сном. Я первый встал, помылся на речке

освежающей дерзкой водой, закинул удочки, но клева и

сегодня не было. Не ловилась рыбка ни большая, ни

маленькая. И опять я накипятил в котелке Хлебного

чаю.

Я и Тамара как-то поехали в Минск и купили

велосипед. Теперь мои девчонки ездили с бешеной

скоростью по военному городку. Хорошая забава. И как-

то Татьяна не справилась с управлением, ударилась в

дорожный металлический щит, с лозунгами и

призывами. Таких щитов много стояло по обочинам

дорог. Рама велосипеда

14 СПЕЦНАЗ

скривилась, надо полагать, какой удар получила

Татьяна. Однако мне ничего не сказали. Я только потом,

в городе Минске увидел искривленную раму, что

произошло столкновение без травмы.


А я, на этом велосипеде один год всю весну,

ездил на рыбалку по утрам на реку. Встаю рано утром и

еду на речку через стрельбище. Придумал ловить

налимов до невозможности просто. К метровым палкам

привязываю полуметровые нитки с крючками. На

крючок насаживаю два-три червяка, и втыкаю эти полки

на разлившейся пойме в воде, на быстрине и в заводи.

Делал это с вечера, а утром собирал налимов по

тридцать сантиметров длиной до полсотни штук. А один

раз, попал полуметровый судак. Ах, какая рыба. Как раз

в это время, была у меня в гостях теща, Мария

Николаевна Кашина, из моей знаменитой и родной

Устюжны. Похлебала она ухи и была очень довольна. Из

налимов уха сладкая и мясо налима нежное и вкусное.

Жаль, что подобной ловлей рыбы мне больше не

пришлось заниматься, нет весенней разлившейся речки

около моего жилища в городе Минске.

Заготавливал я на зиму яблоки и помидоры. Как-

то один из колхозов, через райком партии, для учителей

школы выписал яблоки. А в другой раз, я сам поехал в

колхоз с бухгалтером заготовительной конторы, и мы

привезли машину яблок. Яблоки, при съеме с дерева,

стоили по 5 и 10 копеек килограмм. А как-то заехал в

колхоз в деревне Блонь, рядом с Марьиной Горкой, мне

выписали по 10 копеек 100 килограмм помидоров. За

деревней целое поле. Сказали мне, чтобы я сам ехал и

набирал столько, сколько наберу, без веса. Помидоры

некуда девать, некому сдавать. Помидоры крупные,

мясистые, сладкие, с зелеными прожилками. Называли

их в бухгалтерии колхоза Белорусскими помидорами. Я

никогда этого сорта больше не встречал.

К этой осени у меня был построен новый погреб

и сарай. Старые сараи КЭЧ, около школы, пацаны

сожгли. Я засолил на зиму две бочки столитровых яблок

и две бочки помидор. Такой же вариант я проделывал и

в Слуцке.

В это время как раз в богатое время, приехала к

нам в гости моя сестра Галина из Вологды. Вот уж она

от души поела яблок. И с собой я ее нагрузил столько,

сколько могла увезти. Она торопилась в Москву. У брата

моего Леонида, дочка Людмила, моя племянница,

выходила замуж. У него первая дочь Тамара замужем

была уже давно. Меня приглашали на свадьбу, но я не

мог поехать. Служба не всегда располагает

возможностями куда-либо поехать по желанию.

Сестра Галина мне говорила, что она играла в

волейбол и даже была капитаном женской команды в

Вологде. А тут у нас в гарнизоне были соревнования

женских команд, жен офицеров. И Шадаров проводил

тренировки, готовил команду на соревнование, а

женщин, играющих в волейбол, в части было мало.

Галину, мою сестру, не надо было уговаривать играть, а

Шадаров несказанно обрадовался. Однако дивизионная

команда была сильнее, наша проиграла. Я хотел

подчеркнуть, что и мы занимались спортом, На

стадионе каждое воскресение проходили соревнования.

Ездили мы и за грибами из военного городка.

Как-то я заказал машину на воскресение, на шесть

часов. Пришел я со своим семейством к машине, а

никого из наших офицеров и их жен, не нашлось

желающих поехать за грибами. Подождали-подождали и

уехали вчетвером: я, Тамара, Таня

14***

и Женя. И поехали мы через Тальку за деревню Сутин,

это где-то около Осиповичского полигона. Полевая

дорога привела нас в тупик на пригорке, с ореолом

болота в квадратный километр. И мы не собирали, а

резали белые грибы. Набрали два парашютных ящика.

Привезли домой, а теща, Мария Николаевна, так и

охнула. И она, и мы не видывали столько белых грибов.

Для интереса посчитали. Оказалось, что мы собрали

четыреста пятьдесят только белых боровиков. Когда

начали обрабатывать, то надо признаться, что мы не

рады были, что собрали так много грибов. Все грибы

надо перечистить, перемыть, отварить, закатать в банки.

Работали до утра.

Природу не всегда можно понять. У нее иногда

происходят непонятные и непостижимые явления.

Природа – это сумма загадок. Например, иногда урожай

невиданный какой-то одной культуры, посевной или

дикой. А на другой год не вырастет ни ягодки, ни

зернышка, ни грибка, ни яблока, ни картофелины.

Конечно, все можно объяснить, от того-то и потому-то

не выросло. Или потому-то и поэтому-то плохой

урожай. Гипотетичность свойственна человеку от

рождения. И часто авторитетный человек, авторитетную

гипотезу выдает за истину. А люди слышат то, что хотят

услышать.

Один год стояла прекраснейшая погода, солнце

не сходило с неба, ветерок постоянно гулял над землей,

воздух дрожал от влажного тепла. По ночам бывало

свежо и влажно, а днем тепло и сухо. Душа радуется,

как приятно жить на земле. И растения раскрыли свою

душу и сердце. Урожай небывалый, как культурных

посевов, так и самосевов в дикой природе. И столько

наросло и поспело дикой малины и земляники, что я не

видывал, как человек постоянно бывающий в лесу на

природе. Где-то, в районе станции Блужа, мелиораторы

очищали кустарники под поля. Весь

мусор собрали в валы, высотой в три-четыре метра. Вот

на них и наросло малины, что от ягод не видно листьев.

Мы бывало вчетвером, за вечер набирали по три ведра

ягод, спелых, сочных, крупных. При этом, сами,

буквально объедались. У нас малиновый сок хранился

по двадцать лет. Бывали еще урожайные годы

земляники. Ягоды достигали величины посевной

клубники. Я эти случаи объясняю совпадением всех

благоприятных условий для жизнедеятельности в

матушке природе. Для меня природа загадка. Природу

можно сокрушить, а построить нельзя. Рай на земле

твориться естественным образом, без участия разума и

волевых решений силы.

Мне на отпуска не везет, очень часто

планируются на холодное время года. Летом, говорят,

самое горячее время для боевой подготовки и мое

присутствие обязательное на занятиях или учениях И

вот, в 1966 году я получаю отпускной билет на ноябрь

месяц. В это время года дети учатся в школе, и жена на

работе в школе. Что делать? Куда поехать? Пошел к

нашему бригадному врачу капитану Георгию

Васильевичу Синельникову. И он мне удружил путевку в

военный санаторий на Черное море, а Центральный

Феодосийский санаторий. Желудком, я иногда, страдал.

Я, конечно, обрадовался, взлетел на седьмое небо. Я еще

в своей жизни не был на Черном море, и в Крыму не

бывал. У меня раньше была обнаружена пониженная

кислотность желудочного сока. Гастрит мне прописан

еще в медицинской роте 8 танковой дивизии. Там

помню, врач, симпатичная вольнонаемная женщина,

жена офицера, уговаривала проглотить, как я смеялся,

глистерную трубку. А потом опять уговаривала и

убеждала не очень-то расстраиваться.

– Да вы не беспокойтесь и не волнуйтесь,

пониженная кислотность, распространенное явление. У

нас на родине был

председатель колхоза с нулевой кислотностью, так он

прожил 80 лет и умер от крупозного воспаления легких,

простудился. Каждый день три раза ходил на ферму и

пил по литру молока.

– Так что, проживете еще не двадцать лет, а все

пятьдесят. Продолжительность жизни во многом

зависит от правильного образа жизни. Никогда не

поздно бросить пить водку, никогда не поздно бросить

курить. А вам надо обязательно бросить курить. – Я

много и долго с ней беседовал на разные темы. У нас

было время. Больных в стационаре мало, а времени

много. Рота стояла в бараке за последними казармами и

танковыми парками, в тихом и уютном месте.

Итак, я отправился на Черное море. Это было

что-то неожиданное и неестественное. Мне подобное

путешествие раньше в голову не приходило. Я привык

довольствоваться малым или ничем. Я человек без

запросов и претензий, но кто знает, эти качества легко

можно развить. Главное почувствовать вкус к

наслаждениям, ощутить соленый привкус морской

воды. А там дело пойдет.

Поезд привез меня без пересадки до Джанкоя. Да

тут, мать моя, тепло, не то, что у нас в Марьиной Горке.

Пришлось снять шинель. Солнца – навалом. Фруктов –

навалом. Оставил я свой чемодан молодой женщине,

тоже ждавшей местного поезда до Феодосии, и пошел

гулять по базарчику, по магазинчикам. К назначенному

часу пришел, а женщина беспокоиться.

– Ну, где же вы запропастились. Я вся извелась.

Беспокоюсь за вас, а вдруг как опоздаете, что я буду

делать с вашими вещами. – В это время воров было

мало. Можно было вещи оставлять даже без присмотра

на вокзале.

Приехал я в Феодосию и, выскочив из вагона,

побежал к морю на пляж. Сразу увидел, что

Феодосийский залив,

представляет из себя, большой рыбацкий да еще

горбатый крючок. В горбинке у берега, со своим

пляжем, военный санаторий, а рядом профсоюзный. В

самом крючке, на западе, по середине бухты затонувший

корабль Жан Жорес, торчат из воды мачты. А на юго-

востоке, в четырех километрах, городской ракушечный

пляж. И бесконечная даль, синева моря, сливающаяся с

небом. Вот они, пять великанов непостижимые моему

разуму: земля, море, воздух, небо и человеческая душа.

Подойдя к урезу воды, я опустился на колени.

Голубая вода тихонько брызгала, шумела и трепетала

между рваными каменьями, и гладила окатанные и

обласканные камешки. Я помыл руки, помыл лицо, и

почувствовал себя счастливым человеком. Я – сын

Ивана Яковлевича и Екатерины Павловны доехал, как в

сказке, до Черного моря. Недостойным я буду

человеком, если я сейчас же не искупаюсь. Вода

прохладная, но ничего. Я только окунусь, сделаю

омовение тела и души. Достаю полотенце, плавки и

бултых в воду. Ой, как обожгло всю мою кожу, а душа от

радости и холода чуть не выскочила из бренного тела

сама на берег.

На пляже несколько пар прогуливающих, из

любопытства подошли ко мне. Одобрительно хвалят

меня, восхищаются. Смелых мало, а героев и того

меньше. И вдруг, откуда не возьмись, из-за стенки или

из-за камней, два пограничника в зеленых фуражках.

– Товарищ капитан, – они смотрят на шинель и

китель с капитанскими погонами, – после пяти часов

вечера, а сейчас шестой, купаться запрещено. Вы

нарушаете порядок. Предъявите ваши документы.

– Пожалуйста, минутку, только оденусь.

Конечно, все обошлось хорошо. При этом, я должен

похвастаться, только скажи, что ты из Белоруссии, и у

людей светлеют лица.

– Братка белорус, хорошо. Ладно. Отдыхай.

Но я еще, в этой холодной воде, два раза купался,

только по утрам. Подлечился я в санатории очень

хорошо. Мне сделали промывание желудка и

кишечника. Моя кислотность значительно улучшилась.

Погулял и отдохнул я здорово. Что делаешь?

Принимаешь лечение, отличное питание и совершаешь

прогулки. И ни каких тебе забот и хлопот. А вечером

танцы с прекрасными дамами. В комнате нас было трое,

кроме меня, два преподавателя летного училища из

Чугуева. Уже возрастные офицеры, отличные ребята.

Мой вес оказался значительно больше норы, и

лечащий врач мне много надавала советов из своего

опыта. Вот некоторые их них.

– Я, когда сюда приехала с мужем, была очень

солидной. И мы с мужем решили избавиться от

излишнего веса. Стали регулярно совершать прогулки и

турпоходы по горам. А еще, очень важно, уменьшили

употребление хлеба. За норму приняли, употреблять

хлеб три раза в день по сто грамм. Вот результат,

посмотрите, у меня спортивный вид. Советую и вам

ограничить употребление хлеба. Можно не сразу,

уменьшайте постепенно.

Этот умный и добрый совет я взял на вооружение

и им пользуюсь все время. Мой вес снизился до нормы,

и я его поддерживаю, конечно, не злоупотребляя. Моя

матушка говорила, как одна женщина во время войны

работала в столовой. Старалась питаться вареной

пищей, а свой поек, шестьсот грамм, отдавала детям.

Хлеб не ела совсем. Через три месяца перестала таскать

ноги, наступила слабость и упадок сил, появилось

сердцебиение. Так что, без хлеба, жить

нельзя. Наш организм приучен веками к хлебу. Всякие

ограничения полезны в меру.

Местные жители про Феодосию рассказывали

много легенд о прошлом, о горе Митридат, и о

настоящем города Феодосии. Пожалуй, самое большое

впечатление произвела на меня живописная галерея,

художника, морского пейзажиста Айвазавского.

Говорили, что он написал со своими помощниками

шесть тысяч картин. Из них, четыре тысячи, при мне

находились в музее, а две тысячи, гуляли по белому

свету. Я был потрясен проникновением художника,

великого мастера, в морскую стихию, в морскую душу.

В каждой картине живет, дышит, трепещет морская

волна. Я бывал в Ленинграде – в Зимнем Дворце, в

Москве – в Третьяковской галерее и был очарован. Но в

тех галереях очень большой тематический и

художественный разброс, невозможно сосредоточиться.

Чуть вникнешь в фантастический смысл картины,

заиграет воображение, как в твое внимание входят

новые постановочные сюжеты, рассеивающие

очаровательное


впечатление


предыдущих

умозаключений и понятий. А здесь, один гений

Айвазовского, и одна бушующая морская стихия. Я один

на один с морем на картине и с живой картиной на

берегу моря. Есть о чем подумать и поразмыслить.

Земля мертвая, ее не видишь под ногами, ходишь по ней

и не помнишь ее. А море, вот оно, живое, то плавно

качается, то бушует, и ты в него можешь войти, и оно

окатит тебя с ног до головы.

Говорят, что Айвазовский подарил городу

скважину с питьевой водой. Здесь пресная вода на вес

золота. А вот благодарные горожане поставили ему

памятник. Сидит бронзовый Айвазовский перед своим

домом-галереей и смотрит в морскую бесконечную

даль. Эту даль видишь, чувствуешь, но руками

пощупать не можешь. А Айвазовский

материализовал эту даль на своих картинах. Каждый

человек выше одного, но ниже другого. Каждый человек

может стать достойным памяти в поклонениях, но этого

надо захотеть и стать им. Надо уметь удивляться

искренне чудесам, которые мы делаем сами, и

восхищаться теми чудесами, которые делают другие.

Только так люди могут становиться людьми. О, Оракул,

я в тебя верю. Созданное человеком что-то

удивительное и неповторимое и является частью

Родины. Когда ничего нет, то ничего и нет. История

человечества – это то, что создано человеком. А

Айвазовский был человеком Родины.


РОДИНА, слышишь меня:

В окопе ли ко сну клонюсь,

Восход встречаю ли в строю,

Я с именем твоим – ложусь,

И с именем твоим – встаю.

Ноябрь месяц, прохладно по ночам, днем тепло.

В городе только санаторные отдыхающие, дикарей нет.

Потому все набережные и пляжи пустынные, редкие

прохожие и гуляющие. Ходил я с приятелями на

городской пляж, на котором вместо песка белые

ракушки. Это уникальный пляж, и, видимо, на нем

летом бывает много отдыхающих. Накануне море, перед

нашим приходом, бушевало и на прибой нанесло много

железных монет, настолько много, что я собрал

небольшую часть, и мне хватило на три бутылки

коньяку. Мне хозяева пляжа рассказали, что существует

традиция, у отдыхающих, как поверье, перед отъездом

бросать в море монеты, чтобы судьба привела приехать

сюда снова. Я тоже перед отъездом пришел на пляж и

бросил

монетку в море. На счастье. И подумал, как мы

зациклены на поверьях, на верах и доверьях. Я с

грустью расстался с морем, ставшим таким близким

мне и родным. Наверно, мои предки жили у моря, что-то

во мне пробудилось морское, а что, я не знаю и сам. Я,

оказывается, легковер. Я писал стихи и когда-нибудь

напечатаю, если позволят обстоятельства. А сейчас я

попрощался с морем стихами Пушкина.


Прощай, свободная стихия!

Последний раз передо мной

Ты катишь волны голубые

И блещешь гордою красой.


Прощай же, море! Не забуду


Твоей торжественной красы

И долго, долго помнить буду

Твой гул в вечерние часы.

В леса, в пустыни молчаливы

Перенесу, тобою полн,


Твои скалы, твои заливы,


И блеск, и тень, и говор волн.

Ежегодно по осени приезжало к нам высокое

начальство проверять боевую и политическую

подготовку. И на этот раз понаехало немало чинов. Я

отчитывался перед гостями, как начальник специальной

инженерной службы. Разумеется, знания, умения и

навыки проверяли у разведчиков, а не у меня. Тогда еще

не очень было развито школярское шпигование

офицеров. Проверяли, чему ты научил подчиненных,

соответственно и тебе ставили эту оценку. Это теперь,

или немного позже, в том числе и меня, как и каждого

офицера, два раза в год загоняют в трубу

экзаменами. Я думаю, это делают затем, чтобы офицер

не мыслил ни о чем другом, кроме службы. Когда людей

загромождают политикой, прижимают завышенными

требованиями, гонят солдат на убой – это, как начало

агонии власти, предсмертные судороги, которые еще не

взорвались бомбой на улице. Но рано или поздно

наступит конец. И вздрогнет земля.

А мои разведчики, обученные мной, сдавали

экзамен только отлично. А один раз проверку по

специальной подготовке проводил начальник

оперативного отдела, начальника Инженерных войск

округа, генерала Абашина, полковник Поспелов. Я

узнал его, когда он присутствовал на строевом смотре

бригады, утром рано, вместе с разведчиками округа. Я

понял, что он будет проверять моих разведчиков. Потом

он говорил, что у него на смотре сразу сложилось

хорошее впечатление о бригаде, как воинской, боевой

единице.

Поспелов проверял разведчиков в классе и на

поле, и был восхищен знаниями и умениями

разведчиков. Такого случая в его практике еще не было.

Он сначала задавал самые простые вопросы, полагая,

что дело имеет, все-таки, с рядовыми бойцами. Но

потом вдруг понял, что он имеет дело с мужами, а не со

школьниками. И стал задавать сложнейшие вопросы и

ставить в затруднительные положения, выполнять

ответственные задачи. И получал отличные ответы. Он

буквально был обескуражен. Где это видано и слыханно,

чтобы проверяющий был такой добряк. Ему хотелось

поставить оценку не отлично, а хотя бы хорошо. Но не

мог этого сделать. Потому что разведчики знали то, что

он подзабыл сам, занимаясь штабной работой всю

жизнь. Он в этом признался сначала мне, а потом

командиру бригады.

– Знаешь, Николай Иванович, мне совестно

признаться тебе, но я твоих подчиненных хотел

завалить, поставить общую хорошую оценку. А как я

поставлю хорошо, если в ведомости одни пятерки. Не

знаю, как буду докладывать начальству, начинжу и

начразведки, оценку отлично, мне никто не поверит.

Общеизвестно, что офицеры, наши саперы, знают

специальную подготовку, инженерную, на

удовлетворительно, а тут рядовые знают лучше, чем

офицеры саперы.

– Я подчеркиваю, товарищ полковник, – говорил

официально Поспелов Ковалевскому в кабинете, – что

офицеры Инженерных войск имеют меньшие знания,

чем ваши рядовые солдаты и сержанты по этой

специальной подготовке. Они мне сдали, усложненную

специальную подготовку для разведчиков диверсантов,

на отлично. Заслуга в этом, прежде всего капитана

Скатулина. Он один учил солдат специальной

подготовке. Прошу ему объявить благодарность в

приказе.

Наша боевая 5 Бригада спецназ, сдала

инспекторскую проверку и на этот раз отлично. У

личного состава высокий моральный и боевой дух,

прекрасная выучка в деле боевой подготовки. Бригада

готова выполнить боевую задачу по предназначению. Я

в своем повествовании не ставлю вопросов перед собой

развертывания и раскрытия боевой учебы, жизни и быта

подразделений. Но хотелось бы заметить, что наши

войска спецназ, в них ребята первого класса, созданные

в противовес американским зеленым беретам, на случай

военных действий, способны нанести противнику

ошеломляющий удар.

Как-то я был на сборах Начинжев бригад в

Нахабино, под Москвой, то там генерал, создатель войск

спецназ, говорил, что не надо делать тайны из того, что

у нас есть

голубые береты. Пусть знают все и не лезут нам на

рожен. Известно, что бригада способна одновременно

выбросить в тыл противника до 200 групп, скажем на

территорию той же Германии, которую сейчас

оккупируют американцы, и тогда им мало не покажется.

Не успеют оккупанты добежать, давя друг друга, до

своих самолетов и вертолетов, и до Ламанша не добегут,

как наши ребята их настигнут. Вот это, пусть помнят и

не забывают. Мы себя в обиду не дадим. Так что, с нами

надо, жить дружно.

Немного поговорю о полковнике Поспелове. Мне

было известно, не могу вспомнить от кого, что Поспелов

в молодые годы был десантником. Так что с этой точки

зрения, он пришел проверять своих коллег. Я его

встречал еще тогда, когда он был капитаном, по

прибытии в штаб округа, сразу же после академии.

Встретились мы первый раз совершенно случайно, на

Дретунском полигоне, под Полоцком, перед учениями.

Наш Слуцкий 193 ОСБ, 29 ТД, направили на

оборудование маршрутов движения войск, вероятно,

прежде всего, ракетных частей. Я там оказался в роли

начальника штаба саперного батальона, а комбатом был

подполковник Хорев.

Поспелов, как представитель штаба объезжал и

изучал маршруты движения войск в ходе учения. Он тут

же, на карте отмечал, где и какие надо выполнить

работы. Поэтому, посадил меня в свой газик и возил по

всем маршрутам. Как-то, после обеда, шел проливной и

затяжной дождь, осенняя промозглая, холодная погода.

Черные облака громоздились, друг на друга, соревнуясь

в единоборстве, которые больше и сильнее. Дождь

набегал волнами и поливал изъезженные полевые

дороги косыми, растрепанными космами и метлами. А

нам, все время, приходилось выходить из машины и

оценивать состояние труб, мостов и выбоин, косогоров

и

бродов через ручейки и речки. И вытолкать из грязи

свою машину. Она иногда садилась задним и передним

мостом на землю. Пожалуй, больше грязи, чем на

Дретунском полигоне нигде в Белоруссии и нет. Вот

тебе и служба. Офицеры мокрые до нитки и в грязи по

уши.

И тут надо было случиться беде, в безлюдном

месте, в пяти километрах от ближайшего населенного

пункта, шофер, молодой солдат, заявил, что кончился

бензин. Слов нет, ругаться бесполезно. Глядя на

топографическую карту, мой взгляд задержался на слове

Горелое. Я вспомнил, что где-то тут есть, большая

военная нефтебаза. На эту базу, из нашего саперного

Слуцкого батальона перевели моего земляка Звонарева

Дмитрия Ильича. Он родом из Сандово или из Сонкова,

где-то между Москвой и Ленинградом. Эти станции

недалеко от Устюжны. Он женился в Рогачеве, во время

разминирования Гомельской области. Все это я знал, и

вспомнил не случайно, а по случаю.

– Товарищ капитан,– обратился я к Поспелову,

который чесал затылок, придумывал и искал выход из

трудной ситуации. – Вот тут, смотрите на карте Горелое,

есть военная нефтебаза МО. Там начальник какого-то

отдела мой земляк Димка Звонарев. Так что отчаиваться

не будем. Поехали столько, сколько проедем. А там, – я

пошутил, – в гору наймем. Докатим машину до базы или

сбегаем с канистрой за бензином. И действительно,

последние сто метров машину катили вручную под

дождем и по грязи.

Зато, осень, промозглая погода, а мы пришли в

теплую квартиру, в дом с русской печкой и плитой.

Конечно, Звонарев нас принял, как гостей, с

распростертыми руками. Пока мы обогрелись,

обсушивались, Дмитрий Ильич дал команду, и машину

заправили бензином по самую горловину в баке. А сам

он, что называется, сбегал в магазин. Нас много, мы

дали еще ему своих денег. Хозяйка, Рогачевская

барышня,

приготовила знатный обед. Водочка с хорошей закуской,

спасла нас от простуды.

Вот с тех пор, я и знал Поспелова. Но судьба по

службе не сводила нас ни разу. А за это, многолетнее

время, он академик, стал полковником, а я всего лишь

капитаном. Он окончил инженерную академию. Он

учился, как нормальный человек, десять классов, три

года училище и пять лет в академии. А меня государство

не учило, война отправила в армию. Я учился сам.

Служил, работал и учился. Окончил годичные

офицерские курсы. Сначала в вечерней школе учился

четыре года. Экзамены, за полный курс Ленинградского

военного инженерного училища, я сдал экстерном. Вот

так, приехал и сдал. А потом в институте учился заочно

шесть лет. Учился сам. Преподаватели принимали

только экзамены, да ставили оценки. И у меня с

зарплаты, за то, что я учился, государство высчитывало

деньги. Так как, во время месячной экзаменационной

сессии, я будто бы не был на службе. А на самом деле, я

состоял на военной службе. И делать вычеты никто не

имел право. Ведь бывало, меня отзывали с экзаменов,

когда надо и когда хотели начальники. Получается

какая-то несуразица. Вот так у нас невпопад думают и

поступают властные чиновники от государства. Здорово

заботятся о людях и государстве сидячим местом. Так

что я учился сам и на свои деньги. Судьба! Я не

жалуюсь, просто отмечаю, как исторический факт.

Я живой, а мой брат Иван убит. У меня дети, а

его детей нет. На что же мне жаловаться. Я печалюсь о

брате. У меня еще убито на войне много двоюродных

братьев. Когда-нибудь, я их имена перечислю. И немцам

этого я никогда не прощу, даже, если они передо мной

покаются. Этого простить

нельзя. Они отняли у меня юность и молодость, и

большую часть зрелой жизни.

У Поспелова характер рабочего штабника. Он

заметно стал сутулым, плечи осунулись вперед, поникла

голова. Сразу видно, что человек сгорел, корпя над

рабочим столом. Пусть не в упрек, а в похвалу сказано,

что он стал бумажная душа. Такая работа у начальника

отдела боевой подготовки.С полковником Поспеловым я

встречусь еще не раз. Он у меня будет куратором на

военной службе по 5 Бригаде спецназ.

Я несколько раз ездил на заготовку леса, бригада

вела активное строительство складов под различное

имущество. Как-то, заготавливал я лес на авиационном

полигоне под Могилевым. Лесная делянка была

отведена 10 саперному полку, что стоит в Пашково. К

нам приезжал как-то, командир одного саперного

батальона, подполковник Воробьев на малом

плавающем автомобиле. Он требовал порядка на

делянке, отведенной для нас. У них в полку техника. А

мы – крылатая пехота, у нас топоров и пил, и тех нет. И

лесорубочного опыта у нас так же нет. Снега в лесу по

пояс. Жили на разъезде в бараках. Столовой тоже нет.

Кухня походная на улице. Солдаты спят на нарах и на

полу впокатку в бараке. Удобств нет никаких. Трудности

жизни неимоверные.

А каждое дерево надо спилить, обрубить у него

сучья, сносить сучья в кучу и сжечь. А бревна

вытраливать, вытащить на дорогу, раскряжевать,

погрузить на машину, и вывезти на погрузку. А потом,

этот лес грузим в вагоны. И все это при неустроенности

быта. И при этом, надо проводить политические

информации и политические

15 СПЕЦНАЗ

занятия. А я старший по всем этим делам. Правда, от

политического отдела со мной был старший

пропагандист, подполковник, и еще несколько

офицеров, командиров взводов. Работы всем хватает. Ну

и намучился я с этим лесом. Ой, как я был рад, когда

комбриг отозвал меня и прислал замену.

Приехал в часть и сразу же подоспел к делу.

Состоялись штабные полевые учения. Но учения, как

учения, и всего-то ничего, не первый раз. Выехали в лес,

поставили большие палатки, а печек нет. Раньше и

палаток не было. У нас все так: Ванька – дома, Маньки –

нет. Манька – дома, Ваньки – нет. И вдруг, на

воскресение, решили начальники сделать перерыв.

– Капитан Скатулин, мы – уезжаем, а вы

остаетесь дежурным один в лагере с караулом. Все

время быть у телефона, у дежурной рации.

– Товарищ полковник, побойтесь бога.

– А что такое, Скатулин? Испугался один в лесу

оставаться?

– Товарищ полковник, я мороза испугался. У

меня на ногах хромовые сапоги на один носок. Ноги

обморожены в семилетней службе на Севере, на

Кольском полуострове. В палатках печек нет. Дров – нет.

Мы в лесу, а пилы и топора тоже нет. Это же убийство.

Вы сами сказали, что у нас временный лагерь, и

ночевать мы тут не собираемся. А теперь меня

оставляете на сутки на морозе. Что, война, что ли?

Какая необходимость получить воспаление легких?

– Ничего, не умрешь, товарищ Скатулин. Сам

знаешь, в окопах мы мерзли месяцами. И ничего, как

видишь, мы живы и здоровы. Закаляться надо.

– Закаляться, но не загибаться. Это мне надо

говорить, а не вам. Я в Норвегии закончил войну, а

сейчас не война. Что я тут, ради чего я буду мерзнуть?

И действительно, как я и полагал, это зимовье в

студеном лесу стоило мне очень дорого. Я получил

воспаление легких. И хотя я, целые сутки плясал и бегал

по палатке и по лесу, но это меня не спасло. По приезду

в часть наш врач Синельников отправил меня в Минск,

сначала в 13 гарнизонную поликлинику, а потом в 432

Окружной госпиталь. Тут меня лечили от многих

хвороб сразу, от гастрита с пониженной кислотностью,

простуды и пневмонии. И я не раз и раньше жаловался

на периодические боли между лопаток. На сквозняке

продует, бывало, и я чувствую боль между лопаток на

спине.

И тут меня взялся лечить главный терапевт

округа полковник Комаров. Спасибо ему, очень мудрый

врач. И всего-то он меня направил на рентген, а там

выявилась, что у меня трещина на пятом грудном

позвонке. Вот тебе и на, бабушка, юрьев день. Я не

жаловался на боли в поясничной области, счастливо

иногда посещавшие меня. Позже выяснилось, что у

меня раздавлен и диск пятого поясничного позвонка. И

все это случилось на войне. Присыпало землей в окопе

при бомбежке. Контузило. Только и всего-то. А так

ничего, изломанный позвоночник мне особенно жить не

мешал. Только к погоде побаливало, да физические

перегрузки давали о себе знать. Но это мелочи жизни.

Стоит ли о них плакаться?

А результат написала военно-врачебная

комиссия, которая определила, что я являюсь негодным

к парашютно-тренировочным прыжкам. Вот так,

списали меня из десантной службы. Но заметьте,

маленький нюансик, только

15***

не годен к парашютно-тренировочным прыжкам. А к

боевому прыжку с парашютом вполне пригоден. Был я

парашютистом и не стал парашютистом. Но командир

бригады полковник Ковалевский не списывал меня из

части. Прямо скажу, не хотел расставаться. Я инженер,

знаю свое дело, а прыжки для него совсем не имели

значения. Он за мной был по инженерной службе, как за

каменной стеной.

– Николай Иванович, – однажды вечером сказал

полковник, – я хочу с тобой посмотреть твой городок,

что ты там сделал. Мы прошли железную дорогу, трубу,

металлический мост и многие другие сооружения,

которые я построил, а комбриг ходит и молчит. Ничего

не спрашивает, что, думаю, ему надо? Он все это уже

видел много раз, видел, как разведчики разведывают и

атакуют объекты.

– Я тебя пригласил поговорить с глазу на глаз, от

себя и по поручению некоторых вышестоящих лиц, тебе

известных. Нужно, чтобы ты еще остался в бригаде, а

для этого надо сделать несколько парашютных прыжков.

Сколько можно, я тебя держал без прыжков. Как ты на

это смотришь? – Он помолчал, посмотрел на меня, как

всегда шевеля губами. – Получишь звание майора, а там

посмотрим, определим на другую должность.

Освободится должность, ну, например, командира

отряда. Скоро освободится должность и начальника

штаба. Барышев в годах, уйдет на пенсию.

– Нет, товарищ полковник, – подумав еще раз, и

вздохнув, изрек я. – Нет, мой позвоночник на пределе.

Инвалидом увольняться из армии я не хочу. Сейчас я

еще годен к строевой службе и до пенсии где-нибудь

дослужу. Я надеюсь, что вы не собираетесь увольнять

меня из армии, только за то, что у меня изломан

позвоночник? – Я смотрел ему в лицо, хотел прочитать

его реакцию.

– Нет, конечно, что за разговоры. Должность

тебе подыщем.

А судьба делает свои обороты, которые неведомы даже

начальству. Мы полагаем, а судьба располагает. Она

делает свое дело старательно и прилежно. Кажется, что

мы – господа, живем стабильно, твердо и уверенно. А на

деле совсем и не точно мы живем по

запрограммированной матрице..

Так как все под солнцем течет, все меняется, то

меняется и наша жизнь. Есть ты, и – нет тебя, был ты, и

– не был. Жизнь и события мигают, как свет светофоров

на перекрестке. Перемена – это и есть постоянство.

Ничего нет постояннее – изменяющегося постоянно.

Может быть, то, что я сказал, не более того, что

тавтология, пустая болтовня. Однако, вдруг, пришел

приказ о переводе начальника политического отдела

полковника Шадарова. Он назначен начальником

политического отдела, воинских частей гарнизона

города Сталинграда. Хороший человек, мне жалко было

с ним расставаться. Люди сживаются, привыкают друг к

другу. Он последнее время меня опекал. Я занимался

рационализацией и изобретательством, а он был

председателем комиссии. Он отвоевал комнатку, вроде

маленькой мастерской, в которой ребята, под моим

руководством, изобретали уникальные произведения по

нашему диверсионному делу. Нашлись ребята

электрики, умельцы, которые имели прилежание

мастерить. А Шадаров был во главе этого дела. Но в

армии так случается, что мы встречаемся случайно и

случайно расстаемся. И вот уехал человек, мы

простились навсегда и навеки.

Не успел я придти в себя от этой потери, как

командир отряда, мой, с Харьковым Феликсом,

приятель, Савенков Виктор Михайлович подлежит

увольнению из армии. И тоже уехал, не куда-нибудь, а в

Астрахань, в бывшую чингисхановскую столицу татаро-

моголов. Некоторые товарищи ушли на повышение в

другие части, как начальник связи, пропагандист,

ротные и взводные.

И вдруг, объявляет нам приказ начальник штаба

Барышев, что командир бригады, полковник

Ковалевский, назначен начальником общевойскового

отдела штаба КБВО. Вот это да! Все мои начальники

уходят, а я остаюсь на произвол судьбы. Мало этого, я

как-то приехал по делам в инженерное управление

округа, а там, мой покровитель, начальник отдела

снабжения, полковник Безуглов, тоже уволился из

армии. Махнул рукой на все, ладно, что будет – тому не

миновать. Гневаться не на кого, тем более, что гнев –

упражнение в безумии.

Сижу как-то в кабинете, смотрю, заглядывает

Барышев.

– Скатулин, к телефону, на прямой провод, звонят

из округа твои инженерные начальники.

Звонит мне начальник штаба инженерного

управления полковник Момот Борис Иванович.

– Скатулин, есть должность преподавателя

военно-инженерного училища в Тюмени. Я должен

подобрать офицера. Предлагаю тебе эту должность.

Хочешь? Согласие требуется срочно, сейчас же.

– Конечно, товарищ полковник, согласен.

– Раз согласен, то собирай чемодан. Через два

дня, в 10 утра пройдет поезд через Минск, из

Калининграда в Тюмень с курсантами. Вот ты на него и

сядешь. Предписание и приказ сегодня же оформлю по

Министерству Обороны. Давай, сдавай должность.

Барышев все знает.

В зобу дыханье сперло, не высказать мама.

Колесо закрутилось. Как быстро надо все свое хозяйство

свернуть и сдать. Чувствую и слышу, как сердце стучит

в груди. Скорее, скорее, и вдруг опять звонок из штаба

инженерного управления. На этот раз звонит полковник

Поспелов.

– Скатулин, это ты? Не собирайся, никуда не

поедешь. Я тебя не отпускаю. В бригаде, по

инженерным кадрам, курирую я, а не Момот. Я уже тебе

подыскал должность преподавателя на военной кафедре

в БПИ. Я не могу лучшего офицера, как преподавателя,

отправить из округа. Так что я уже Момоту сказал, и он

ищет другую кандидатуру. Жди, не сразу, ну, может

быть, через месяц, будет приказ о переводе. А пока, как-

нибудь по пути, сходи на военную кафедру Белорусского

политехнического института, к полковнику Кирющенко

на собеседование.

Ждать да догонять, – хуже нет ничего, так

говорят люди. Сидишь, как на каленой сковородке и

поджариваешься. Уж лучше бы я, уехал в Тюмень.

Сейчас был бы сибиряком. Но начальству виднее, где

мне быть и кем быть. Я эти все перипетии рассказываю

жене, Тамаре Федоровне. Она тоже переживает и, как

говорится, сидит на чемоданах. Так что мы, ждем

перемен вдвоем. Конечно, знают об этом и дочери, они

тоже ждут перемен.

А тем временем, я с Феликсом Ивановичем

Харьковым по-прежнему иногда захаживаем в буфет

Дома офицеров, и мы упражняться в винном безумии.

Нет, мы не злоупотребляем, а так, по стаканчику, как

говорил Феликс, хряпнем и идем на ужин. Весело и

забавно. Вино-то болгарское виноградное. И опять

вдруг, Барышев бегает по коридору.

– Где начальник тыла. Командира хозяйственного

взвода ко мне. Машину срочно комбрига к подъезду. Вы

что, не знаете? Комбриг новый приехал. Звонили из

округа, чтобы на станцию выслали машину.

– Ну вот, а ты говорил, что кого-то из бригадных

офицеров назначат комбригом. Сколько подполковников

и

полковников в бригаде, истых разведчиков, а присылают

тевтонца.

– У нас всегда так, хотим чужого, чужой лучше.

Мы – аборигены.

– Да полно вам, ребята, – вмешался в разговор

Клюндов, – всем хватит должностей. Я тоже

увольняюсь. Кто желает на мою должность, пожалуйста.

И вот приехал к нам новый комбриг

подполковник Ковалев, вроде, как фамильный

наследник в насмешку. Ковалев прибыл из Витебска с

должности


командира


парашютно-десантного

батальона. Почему назначен он? Никто не знает.

Впрочем, это дело начальства.

– У нас своих командиров батальонов шесть

штук, и все тоже подполковники,– как шутят ребята.

Видимо, для начальства чужой всегда лучше своего.

Конечно, своего человека знаем, как облупленного, как

скомканный блин, а чужой, вновь испеченный,

тепленький и свеженький. А впрочем, кто его знает,

поживем, увидим. Чужой блин – пахнет чужаком.

Хотел я, было, отказаться давать характеристику

новому начальству. Мне лучше всего тихо и спокойно

уехать. И я, по-прежнему, провожу занятия, как с

разведчиками, так и с офицерами, и занимаюсь другими

текущими делами. Поехал я, в один из дней, в

инженерное управление округа, надо сдавать годовой

отчет по движению инженерного имущества. А там под

меня, образно говоря, поставлена еще мина с

сюрпризом. Мой шеф, по инженерной части, а не по

разведке, полковник Поспелов, по замене уезжает в

Германию, в Северную группу войск. А я остаюсь один

на один, приказа о переводе на меня нет.

– Товарищ полковник, вы уезжаете, а меня

бросаете на произвол судьбы?

– Нет, Скатулин, я договорился с вашим старшим

офицером в разведывательном отделе, и с новым

начальником отдела, они сделают приказ о переводе, как

только освободится место в БПИ. На твою должность в

Бригаде подбирается человек. Ты знаешь, что нужно

много параметров для разведчика, включая различные

допуски по службе КГБ. С начальником военной

кафедры я тоже договорился, что ты первый кандидат на

должность преподавателя. Не беспокойся, с разведкой

все считаются, в том числе и я, так что место в БПИ тебе

обеспечено.

И вот, наконец, в марте 1967 года, когда я уже

устал ждать, пришел приказ о переводе меня

преподавателем БПИ. Тут уже я собрал свои пожитки, и

стал ждать своего приемника. Чудо свершилось, мы

будем жителями города Минска. Но оказалось, что это

чудо с фокусом, о котором я и не подозревал. Хотя,

всемирно известно, что палка всегда имеет два конца. А

палкой размахивать вправе тот, у кого много прав.

Хотел, было отказаться от характеристики

нового командира бригады подполковника Ковалева, но

не могу. Я был под его началом около двух месяцев.

Зачем он мне? Но оказалось, что он часть моей жизни.

Поэтому я не о нем пишу, а о себе. Век бы я его не

видел, и у меня бы не болела голова.

Я хотел вытереть его из моей памяти, как

ластиком ученики стирают всевозможную мазню в

своей тетради. Он здорово мне насолил и наследил не

чищеными сапогами в моей плачущей душе. Он принес

в разведку свои, я скажу, волчьи законы:

категоричность, бескомпромиссность, злопамятность и

вредность. Но потом я подумал, что пусть он останется

в моей истории таким, какой он есть. Ведь его поступки

накажут меня и покажут меня. Кто есть кто, тем и пусть

будет. Я тоже не святой, и не мазан медом. Постоянно

делаю глупые и грубые ошибки, и урок мне никогда не

идет в прок.

Ковалев принял должность комбрига, и сразу же

обратил на себя внимание, что не занимался

служебными делами, как Ковалевский. Он, как

санаторный отдыхающий, слонялся праздно по штабу и

территории части, изнывая от безделья и скуки. А

иногда, казалось, что он пассажир на пересадочной

станции, нетерпеливо, ожидающий прибытия

очередного поезда, парохода или самолета. Забегая

вперед, скажу, что оно так и оказалось. Бригада была

ему временным трамплином, чтобы вскоре получить

новое назначение, должность командира дивизии в

Бресте, уже после моего ухода из бригады. Везет же

праздно шатающимся людям. Одному дается все, легко

и бесплатно, а другой лоб расшибет и не получит

ничего. Как в атоме, бруждающийся электрон, попав на

орбиту, вращается вокруг ядра, и при необходимости

перескакивает с одного уровня на другой, как нечего

делать, потому что он свой. Но находятся частицы,

летящие из космоса, и выбивают легковерные и

самонадеянные электроны из орбиты, и гасят их

жизнедеятельность. Так получилось и с Ковалевым, он

быстро был выбит из генеральской орбиты, как

передавала негласная почта, с должности командира

дивизии.

А со мной дело было так. Уже 15 апреля, прошел

месяц, как должность я сдал, а Ковалев меня не

отпускает из части, не выписывает предписание для

следования к новому месту службы. Я, по-прежнему,

провожу занятия с разведчиками и офицерами,

занимаюсь служебными делами параллельно с

приемником, частенько хожу дежурным по бригаде.

Весь месяц я живу в тревоге, в том числе, как бы, не

переиграли мое назначение преподавателем в БПИ.

Намекаю

иногда Ковалеву, что пора меня отправить. Но Ковалева

ничто не беспокоит. Ему на мою судьбу наплевать.

Как-то идем втроем к подъезду казармы: я,

Феликс Харьков и Виктор Савенков, и видим, в конце

главной аллеи, у столовой, стоит Ковалев у оранжевого

новенького Москвича. Это, как привидение. Конечно,

мы заинтересовались и подошли к нему. Такое зрелище

пропустить нельзя. Ковалев расплылся в улыбке,

обнажив полный рот стальных зубов, которые

выплескивались из развернутых губ. Они были

огромные, не помещались в рот и мешали ему говорить.

Такие лошадиные зубы делают у нас великие протезные

мастера. Дед мой, Яков Трофимович, сказал бы

присловицу, не дна вам, да не покрышки зубодеры.

Ковалев, невысокого роста, щупленький

мужиченко, с продолговатым, и как положено

десантнику, с ярко выраженными красными отливами

пятен на лице. Он уже в возрасте, ему возможно под

пятьдесят лет. А может ему и сорок. Жизнь нашего

брата не балует. Попробуй сделать тысячу прыжков с

парашютом, и я скажу, что не у каждого штаны будут

держаться на поясе без мамы. Он простоват в

обращении с подчиненными, в нем нет командирского

изящества, держится развязно, как парень рубаха.

Пальцы, держащие беломорину, слегка дрожат, руки не

находят места. Ковалев, с несколько виноватой

радостью, передвигая губами лишний язык, и,

размахивая руками, похвастался:

– Вот, купил. Начальник штаба округа дал

машину вне очереди, как комбригу. Машина, что надо,

игрушка. И денег хватило, – прибавил он, – за два

месяца получил зарплату, да подъемные. Да кое-что

было в заначке.

– Красавица, нечего не скажешь, – мы втроем с

восхищением выдохнули в один голос. До сих пор,

автомобилей в частном владении я не видел. И никогда

не

слыхивал, что их продают и можно купить. Это была

первая машина купленная офицером, пусть не рядовым,

а комбригом, но, все-таки, первая. На дворе стол апрель

1967 года. На небе заливался жаворонок. А Ковалев

завел машину, и она тикала, как часики на стене. В

соседней, 8 дивизии, еще никто не купил ни одной

машины, даже командир дивизии. Подарок был дан

только разведчику. Автомобили не продавали ни в

военторге, ни в гражданских магазинах. А может, и

продавали где-то, да мы не знали, нам это было не

известно. Но мы, слыхивали и не верили, что в

Германии, каждый немец, участвовавший на войне в

России, получил бесплатно автомобиль. Правда, нет ли,

я не знаю. Это оскорбляло и унижало нас, победителей.

Мы – офицеры, армии победительницы, нищие,

даже не мечтали об автомобилях. Почему это так

случилось? Никто не объяснит. А вот побежденные,

фашисты, живут припеваючи, и катаются на

автомобилях. Неосознанно, где-то там, внутри, в груди

или в голове, скребли кошки. На всех перекрестках

гудели, что правители у нас хорошие, гений погоняет

гением. Все господа ездили на казенных газиках и на

волгах, а я ходил пешком даже по служебным делам.

– Товарищ Скатулин, у нас два служебных газика,

– уверял меня начальник штаба, полковник Барышев, –

один комбрига, а другой его заместителей. Вам

положено ходить пешком.

– Ну, если положено, значит, положено. Понял,

товарищ полковник. Пойду на склады пешком, к обеду

приду. Разрешите идти?

Впрочем, я ни на что не жалуюсь. Живем мы

тоже, если сравнивать с нашим прошлым, хорошо. Ну

что из того, что влачим жалкое существование, как

победители. Водку пьем? Пьем! Колбасу иногда едим?

Едим! С мясом трудно? Трудно! Военторг у нас в доме

на первом этаже. Молоко и

мясо можно купить с утра, и то не каждый день. А

гражданским, из соседних деревень, не отпускают мясо,

колбасу и хлеб, даже если они в магазине есть в наличии

сейчас. Потом не хватит своим офицерам. Даже

установили часовых днем у ворот и дырок в заборах,

чтобы не пропускать гражданских в военторг. Мне было

как-то неловко перед этими людьми. Тамара, как пошла

на работу, то вовремя не успевала сходить в магазин, и

бывало, мы оставались без хлеба и молока. А Россия

самая богатая страна в мире, и самая нищая. Так почему

же мы так плохо живем? Наверно, потому что мы

пещерные люди. Или потому что нами правят гении.

Хотя, черт его знает. Мне иногда кажется, что власть у

нас чужая, она живет отдельно от народа. Так от чего

наша жизнь зависит – от власти или от самих нас,

народа? Не знаю.

Однажды мы всем семейством решили поехать в

Устюжну в гости. Когда-то еще представиться судьбой

возможность поехать на Родину. Мы все четверо: я –

Николай, Тамара, Татьяна и Евгения родились в

Устюжне. Побыли в городе, навестили стариков. Жили

мы на улице Коммунаров, 123, у матери Тамары, Марии

Николаевны Кашиной и ее матери Татьяны Петровны.

Бабушке Тамары было уже под девяносто лет. Часто

навещали и моего отца Ивана Яковлевича, в соседнем

квартале, на улице Левая Набережная, 70. Чудесное

место, невиданной красоты. Пока не было посадки берез

по набережной, то из окна открывалась обширнейшая

панорама реки Мологи, от Васильевской до Казанской

церкви, и за спиртовой завод. Это расстояние на пять

километров. От дома до уреза воды сто метров. У отца

всегда была лодка и рыбацкие снасти.

Тамара по отцу Созина. На набережной жил брат

отца Федора, по имени Владимир в двухэтажном доме.

Мы с ним

не общались, а вот у сестры, которая построила дом на

набережной между Покровской церковью и ручьем, за

Руфой Коротаевой, нашей одноклассницей, мы побыли в

гостях. Ее муж, вышел на пенсию с должности

начальника милиции, принял нас хорошо, собственно он

пригласил нас в гости. У них были два взрослых сына. В

дальнейшем мы потеряли с ними связь.

На обратном пути в Пуховичи, к месту моей

службы, мы естественно заехали к моему брату Леониду

Ивановичу Скатулину. Он недавно получил квартиру

под Москвой, в поселке Лесном, Пушкинского района,

недалеко от станции Зеленоградская. Вселился он в

двухкомнатную квартиру с семьей, у нового места

службы. Он служил, кажется, в строительном батальоне

правительственной связи, при Министерстве связи.

Уволился с воинской службы в запас в воинском звании

майор. Семья его состояла из жены Валентины

Михайловны и двух дочерей, Тамары и Людмилы. Они

были постарше моих дочерей Татьяны и Евгении лет на

пять. Очень красивые и симпатичные девчонки, так как

было в кого стать красавицами.

Валентина Михайловна, жена моего брата

Леонида, очень красивая дама. Она по профессии

учительница. На год раньше Леонида окончила

Устюженское педагогическое училище, которое в

последствии окончила и моя жена Тамара Федоровна. У

Валентины Михайловны всегда была статная

классическая фигура, будто точеная кукла. Небольшое

лицо, скорее миниатюрное, с правильными чертами, с

татарским или турецким образом, обрамленное густыми

воланами с черным оттенком волос, делало ее заметной,

выделяющейся среди толпы людей. Она не годилась в

разведчицы, слишком бросалась в глаза. По характеру

была, по отношению ко мне, очень доброй женщиной.

Но я чувствовал, что она нервная и весьма строгая

учительница, вернее воспитательница,

поскольку она всегда и всю жизнь проработала в

детских домах. Мне казалось, что в доме, в семье,

Валентина Михайловна, безраздельная хозяйка, в

поведении и разговоре ее чувствовалась властность.

Голос у нее звонкий и настойчивый, фразы строила

ясные и обязательные.

Девочек, Тамару и Людмилу, я, конечно, не знал

совсем, поскольку не общался с ними. Правда, я их

видел однажды в Устюжне, когда они были еще

дошкольницами. Племянницы мои были не похожи друг

на друга. Тамара по образу и подобию похожа на мать, в

Безниных, даже с более выраженными чертами

татарского или турецкого оттенка. Думается, что ей

передался и характер матери, властный и настойчивый в

достижении цели, в тоже время открытый и любезный

при общении. Она умеет постоять за себя сама, даже с

кулаками, и в тоже время одарить тебя очаровательной

беззащитной улыбкой, что человек становится

безнадежным пленником. Она вышла замуж за Юрия

Логинова, мать его, между, прочем, белоруска, оршанка.

Тамара родила сына Виталия. Тамара настойчива в

достижении своей цели. Она много лет из поселка

Лесного, ездила в Москву каждый день, сначала

училась, а потом работала, и сейчас работает, кажется, в

комитете по ресурсам. Она добилась исполнения своего

желания, получила в Москве квартиру. И живет теперь

по адресу: 115372, Москва, улица Лебедянская, 19 – 56,

телефон 329 – 70 – 51. Я был у нее на квартире. Меня

проинструктировали, как доехать на метро. С

Белорусской станции до Повелецкой, затем пересадка на

Красногвардейскую линию, и ехать до Царицино, а там

автобусом 761, выходить остановка Липецкая, у аптеки.

А вот Людмила, по образу и характеру в отца,

наследство Скатулиных. Конечно, каждый человек

похож сам на себя, но мы приписываем детям

наследственные черты отцов и матерей, бабушек и

дедушек. У Людмилы лицо

светленькое, русые волосы, может с оттенком брюнетки.

По-моему, у нее спокойный характер, может быть, пока,

как говорят, спит. У нее добродушная улыбка и голубые

светящиеся глаза с зеленоватым оттенком. А в прочем,

кто его знает, мне может только так, кажется. Вышла она

замуж за Попова и уехала на Восток, то ли на Камчатку,

то ли на Сахалин. Получив пенсию, вернулась в поселок

Лесной под Москву, где живет дочка Виктория и двумя

дочками. У них в Лесном поселке две квартиры, не

считая еще квартиру моего брата Леонида.

Мой брат Леонид в это время, когда мы заехали в

нему, был увлечен фотографированием. Он работал в

Пушкинском санатории и уговорил нас в выходной день

поехать на Выставку в Москву. Итак, мы поехали семь

человек: я, с семейством, Тамара Федоровна, Татьяна и

Евгения; Леонид с Валентиной Михайловной и

Людмилой. Тамара, моя племянница, кажется, уже

училась в институте и уехала по своим делам в Москву

самостоятельно. Весь день мы бродили по выставке,

буквально сбились с ног, устали больше, чем на

физической работе. А я еще был в военной форме, в

кителе с капитанскими погонами и в летной фуражке

или десантника, но эмблемы я носил всегда саперные.

Так что мне было немного жарковато, хотя погода стояла

умеренно теплая. Нам, в Пуховичи, потом брат прислал

пачку фотокарточек. Я часто смотрю на фотокарточки и

не верю, как молоды мы были, как искренне любили,

как верили властям.


Мой брат Леонид Иванович и его жена

Валентина Михайловна не только терпели нас, но и

заботливо ухаживали за нами. Представьте себе, у них

двухкомнатная квартира, проходные комнаты, их четыре

человека, и нас, вторая семья, тоже четыре человека. Мы

занимали весь

свободный пол, пройти в туалет было трудно. А сколько

надо приготовить еды на восемь человек, три, а иногда и

четыре раза в день? Сколько мы выпили водки,

особенно старки, только знает молодость? Однажды,

вроде бы в шутку, я угощал своих племянниц этим

прекраснейшим напитком, забыв, что он имеет крепость

сорок градусов. Девочки, мои племянницы и опьянели

вдрызг. А брат мой, в свою очередь, угощал моих

дочерей, тоже своих племянниц, и мои дочери, никогда

не пившие, даже вино, опьянели здорово. Мы, при

новой встрече, этот случай, как памятный случай, всегда

вспоминаем. Весело было жить и радостно. Вот, что

значит молодость, ей позволительно делать глупости,

ненаказуемые богами.

Но все имеет начало, в частном случае,

счастливой встречи, и все имеет конец, в частном

случае, печальный конец расставания. Отпуск кончился,

надо уезжать, труба зовет. Больше целыми семействами

нам встретиться не удалось, судьба не часто нас балует.


Был случай потрясающий. Приехал ко мне

проверяющий, полковник Поспелов, из инженерного

управления. А из разведки, приехал мой начальник,

подполковник, старший офицер отдела. Они

задержались у меня на работе, было уже темно. А что-

то надо было поесть. Военторговская столовая закрыта.

Пошли в Марьину Горку. Пришли, ресторан закрыт, а в

магазинах нет ничего съедобного, что можно купить из

еды.

– Пойдемте, – говорю, – ребята ко мне домой,

может жена чем-нибудь покормит. Я не знаю, что в доме

есть. Тамара Федоровна у меня теперь работает. Так что

может

16 СПЕЦНАЗ

дочери, что-нибудь купили. Живем от получки до

получки. Но в следующем месяце будем жить богаче.

– Это почему же, в следующем месяце? –

спросил полковник Поспелов.

– Жена пошла на работу, может быть, в бюджете

прибавится денег.

И вот мы, заявились, ко мне домой, а в доме

нечего есть. Но чем-то ребят кормить надо. Со стыда

сгорели. Тамара сварила на керогазе кастрюлю

картофеля, нашлась банка кильки, бутылка водки и три

ломтя хлеба. И все это на троих. Я угощал приятелей, а

сам только закусил и не ел.

Как только стала работать Тамара Федоровна, то

наш бюджет увеличился на сто рублей. Тамара купила

холодильник «Саратов». Он только впервые появился в

магазине военторга. А затем я купил телевизор Рекорд.

Мы стали буржуями. Экран у телевизора небольшой,

чуть побольше средней книжки. Я сам сделал антенну, и

мы смотрели минские передачи. Прием передач был

плохой, телевизор, как трактор, часто ломался, а я сам

его ремонтировал. Стали жить лучше. Я купил себе

черный костюм, рубашку, галстук, туфли и шляпу. До

этого, гражданской одежды у меня не было. Во! Мы

стали богачами. А у соседей по квартире, пока нет

ничего, ни холодильника, ни телевизора.

Так вот, возвращаюсь к описанию встречи с

Ковалевым у солдатской столовой. Мы стояли у

Москвича и восхищались новенькой машинкой. А

Ковалев, естественно был на седьмом небе, на то и

десантник, захлебывался от восторга и радости, так что,

появилась у него пена в уголках губ. Я его не порицаю,

но уж больно он расхвастался перед нами. Я еще в

бригаде был около месяца, а может и больше. Ковалев

не отходил днями от своей машины, но ездил домой,

и из дома на службу, на служебном газике. Я не

понимаю, почему командир части, и директор от любой

плевой организации, до министра включительно,

должны ездить на служебной машине по личным делам,

на работу и с работы домой? Их что могут обидеть?

Напасть на них? Ведь им же платят большую зарплату,

значительно больше, чем всем их подчиненным? Вот и

пусть ездят за свои деньги в общественном транспорте и

не отрываются от народа. А то говорят, вот депутат, он

выходец из народа. А что, есть депутаты, которые не

выходцы из народа? И что поразительно, что тот

депутат, который вышел из народа, в народ уже больше

не возвращается. И кажется иногда, что-то во властном

устройстве у нас не так. В принципе, мне на это

наплевать. Я не народник. Солдат. Но народу это, когда-

нибудь не понравится. Надо же думать, что не только

карточные домики рушатся, но разрушаются и дворцы с

крепостями. Гибнут великие государства только из-за

одной несправедливости.

Впрочем, все это демагогия. Положено по штату

машина и езди, пока народ не выкинет тебя из машины.

Я согласен, что один занимает должность, как я когда-

то, красноармейца, другой – комбрига, а третий –

Жукова, а четвертый Сталина. Одному положена

винтовка, другому – пистолет, третьему – автомобиль, а

четвертому – крест. Волга или газик – превосходные

вещи. В философии, Равенство создает Неравенство. В

современном обществе все еще господствует пещерный

закон. У кого силы больше, тому и кусок мяса больше.

При дележе – это тебе, а вот это – мне, и это – мне, и

это тоже – мне. Такое сообщество людей не может долго

сосуществовать. Разве так было в Риме, первом

16***

государстве на земле? Правило должно быть для всех

одно. Получаешь зарплату и катайся на свою зарплату. И

никто тебе не будет смотреть в рот. Пусть у начальника

будут большая зарплата за ответственность, заботы и

переработку часов.

И тогда нечего завидовать, служи не за страх, а за

совесть, и ты будешь генералом или министром. Правда,

всем должностей не хватит. Должностей рядовых много,

а генеральских – мало. Но я гордился тем, что в

вооруженных силах Советского Союза, всего шесть

Бригад спецназ. И начинжев – шесть, и я один из них,

вот так, незаменимая личность. Смешно. Но я в

восторге.

Должность по штату у меня майорская. Майор в

переводе на русский язык означает мэр – это должность,

всегда занимаемая лицами мужского пола, и по-нашему

означает, вроде того, что городской голова, или глава

муниципалитета. И это здорово. Но мне это звание еще

не дают. Положенное звание по штату надо еще

заслужить. Машина положена по штату, – садись, и

езжай. Оружие положено по штату, пистолет – получай

и носи. А положенное по штату воинское звание –

начальник может и не дать, как его захочет левая нога.

Отождествляется моя служба начальнику и Родине.

Хорошо служишь начальнику, значит, хорошо служишь

государству. Ну, не бред ли это сумасшедших? Или это

промысел азиатских властителей? Правда, мой брат мне

говаривал не раз, что мы все по умыслу татары, а по

замыслу азиаты, хотя и в душе христиане. Нас не понять

умом, изрекают поэты. А что нас понимать? Мы

духовно и физически рабы татар и христианских еберов,

пришельцев из чужой земли, у которых своя иудейская

вера. У нас никогда не было своих властелинов, начиная

с Рюрика и до наших дней.

Но я понимаю, что родителей не выбирают. А все

прародителями и родителями были у нас чужеземцы. У

нас, детей России, известна только матушка Россия, а у

России, своих-то отцов, и не было никогда. Викинги,

татары, немцы, евреи да грузины, да их прихвастни,

всегда составляли всю власть. Я на этом остановлюсь, а

то наговорю еще каких-нибудь глупостей, вплоть да

наци. Но не могу утерпеть и добавлю. Ведь на Руси тьма

национальных образований, вплоть до республик, не

буду подробно перечислять, а русского

административного республиканского образования нет.

Ну, какой-нибудь общины или церковной партии только

русских. Нет и все. Им сразу же припишут

великодержавность, а другим национальным

образования не припишут наци. Почему существует

еврейская партия? Это все равно, что русские в своем

государстве – есть мутная вода в озере, а

национальности – разная рыбешка. Так кто же мы –

русские люди? Получается, что мы – болото, да и

только. Конечно, захребетники, сидящие у власти, и

подпирающие ее копытами, намазывающие масло на

российский кусок хлеба, это будут отрицать, что я на

них брызгаю слюной. Еще бы! По Хрущеву, правда-

матка глаза колет.

Впрочем, я готов признать, что управлять

государством очень трудно. Царю или президенту надо

иметь семь пядей во лбу, да команду рыцарей, без лести

преданных. А такие люди рождаются не часто. Но

может России еще повезет. Будет и у нас по Пушкину,

горшок большой и сам большой.

Заходит как-то к нам, в общественный кабинет,

новый комбриг, подполковник Ковалев. Ходит он от

стола к столу, а мы стоим на вытяжку, четыре

начальника и шесть командиров отрядов.

– Ну, как дела? Чем занимаемся? – скрипит

гортанным басом он.

– Да вот обсуждаем, скоро весенняя проверка, как

будем сдавать, – первым заговорил Харьков. Мне

казалось, что Харьков не может терпеть нового

комбрига. Харьков по должности комбат, командир

отряда. Учился разведке в институте Международных

отношений. Рядом и ним сидят еще шесть таких же

комбатов, съевших в разведке зубы и став зубрами. А

тут, пожалуйста, прислали человека с их равной

должности комбригом. Что они хуже его? О чем и чем

там думает начальство? Харьков, Савенков, Пушкин,

Клюндов в Бригаде авторитеты. Наши новые

начальники в разведывательном управлении любят

десантников больше, чем своих коренных разведчиков.

Поговорили о том, да о сем. И Харьков вдруг

спрашивает совершенно неожиданно:

– Товарищ подполковник, а что вы Скатулина не

отпускаете к новому месту службы? Вас, наверно, из

полка в Витебске сразу же отпустили, как получили

приказ о новом назначении? Он без должности уже два

месяца, за штатом, и через месяц получит зарплату

только за звание. Вы что ему будете доплачивать? – И

Харьков сел на свое место за стол.

– Это мое дело. Имею право задерживать на три

месяца. Вот и держу. А меня отпустили сразу или нет,

это не ваше дело. – Сказал, как отрезал Ковалев. Но он

озирался на других офицеров, хотел прочитать на лицах,

кака я у них реакция на этот спектакль.

– Хорошо, – не унимается Харьков, – это не наше

дело. Тогда сделайте представление Скатулину на

майора. Срок в апреле вышел капитана.

– Успеет, не горит. На новом месте подадут на

звание, если заслужит.

– Так он здесь заслужил. Семь лет сдает

проверки отлично. А там полгода ему задержат

представление на

звание. На переводе ему, по вашей милости, не

улыбается звание ни здесь, ни там. А в чём состоит его

виноват? Он же специалист высокого класса.

Харьков напирал так, что Ковалев не знал, что и

сказать, чем оправдать нежелание подавать

представление на звание. Я молчал. Мне стыдно было

выпрашивать себе очередное воинское звание,

положенное по штату. Наконец, Харьков довел Ковалева,

как говорят, до ручки. Ковалев сдался.

– Ладно, подам представление на Скатулина. Но

пока из Бригады его не отпущу. – У меня мелькнула

мысль, что он барин и вольную мне пока не дает.

– Новый начинж Бригады ни в чем не

разбирается. – Продолжал Ковалев, показывая

бесцеремонно пальцем, на майора, который пришел мне

на замещение и сидел за столом на моем месте. И

бесцеремонно продолжал. – Майор пришел дослуживать

до пенсии. Вот Скатулин сдаст весеннюю проверку,

тогда может и отпущу. А может, и не отпущу, дам

представление оставить Скатулина в бригаде, а майора

уволить.

У меня, прямо признаюсь, губа отвисла, и в

глазах потемнело. Представьте мое состояние, меня

оставит в Бригаде, когда мое тело здесь, а душа моя

давно в Минске. Я живу и поджариваюсь на горячей

сковородке. Ведь, если бы не морочили мне голову, о

переводе с самого начала, как не пригодного к прыжкам,

я служил бы до пенсии еще десять лет и не думал бы ни

о каком Минске. Так нет, на тебе, все течет, все

меняется. Что мне делать? Так хватит, чего доброго,

инфаркт.

Поехал я как-то в Минск и зашел на военную

кафедру, фактически к своему новому начальнику.

Приказ о

назначении на кафедру состоялся. И что я услыхал от

нового начальника.

– Скатулин. Товарищ Скатулин, в чем дело? –

Огорошил меня полковник Кирющенко Иван

Тихонович. – Прошло два месяца, как приказ вышел, а

вы не являетесь на кафедру. Наверно, не хотите служить

на кафедре? Так и скажите. Мне преподаватель нужен

сегодня. За вас работают другие офицеры. Со

студентами некому проводить занятия. Что вы думаете

своей головой?

– Товарищ полковник, новый комбриг не

отпускает.

– Как не отпускает? Он что, в своем уме?

Должность сдал? Сдал! Все! И уходи! Что? Заставляет

работать? Пошли его к чертовой матери, да и только. –

И пошел его крестить, на чем свет стоит. А долго ли

такого дурака научить глупости, как я? – Все просто, ты

не работай. Скажи ему, что я приказал отпустить тебя

немедленно. Ты мой подчиненный, а не его.

– Товарищ полковник, он не дает предписание,

как я уйду?

– Ну, не знаю. Это твое дело. Как хочешь, так и

выкручивайся.

Я ушел обескураженный. У меня еще будет время

познакомиться поближе с Кирющенко, тогда я о нем и

расскажу. А начальником учебной части оказался мой

старый знакомый, уже полковник Лебедев Борис

Петрович. Это он, бывший дивизионный инженер 29

ТД, непосредственный начальник саперного батальона.

Я с ним ездил на учения в качестве его помощника. И с

учения отпросился у молодого генерала, командира

дивизии, генерала Иванова, уехать в Минск, для сдачи

вступительных экзаменов в институт, в соответствие с

приказом командующего 5 армией. Прежде,

чем получить разрешение и поступить учиться, прошел

через сито различных уровней начальства.

А тут вот опять, новый начальник Ковалев, новая

ступень самовластия и самодурства. Попав между двух

жерновов трудно не совершить ошибку или не сделать

промах. Обязательно одному из начальников не

угодишь. И попадешь впросак, как говорил мой дед

Яков Трофимович, в немилость другому.

Дешевле и легче прыгнуть с парашютом, чем

попасть в немилость начальника. Страх высоты, этой

бездонной бездны воздушного океана, остается со мной

всегда. Дело только в том, что я могу этот страх

преодолеть, как бросить курить. Да, я переживаю. Мой

организм дрожит, независимо от моего сознания, но

волей разума я преодолеваю страх. Подлый страх,

подлой душонки. Вечно чего-то боишься, и вдруг,

сорвешься. И я, непреминул, сделал промах при

общении с Ковалевым, я сорвался, образно говоря, с

парашюта и разбился вдребезги. Я вступил в споры с

Ковалевым.

– Товарищ подполковник, начальник военной

кафедры недоволен мной. Ругает меня и просит вас

отпустить меня.

– Наплевать мне на твоего начальника кафедры.

Ты мне нужен. Сдашь проверку через месяц, через два,

подготовишь разведчиков, вот тогда, вот что мне надо. А

там я посмотрю, что с тобой делать.

– Но я же не состою в штате, как я буду сдавать

проверку? А разведчиков, чему надо, я всему научил.

Всю программу прошли, практику отработали в поле.

Больше делать нечего.

– Учи еще. Учи, пока не посинеют. Иди, иди,

занимайся делом.

– Но у меня нет больше занятий.

– Я прикажу, выделят дополнительно для тебя

часы занятий. А часы самоподготовки? Вот используй

их. Иди, учи, иди!

– Но, извините, я больше проводить занятия не

буду. С меня хватит. Довольно издеваться надо мной. И

начальник кафедры приказал не проводить больше

занятий.

– Ах, так! Я вам покажу, где раки зимуют.

Нашлись мне начальники. – Ковалев выскакивает в

коридор из своего кабинета и кричал, размахивая

бумагами в руках.

– Деньдобрый, майор Деньдобрый, – из

мобилизационной комнаты выскочил Павел

Деньдобрый.

– Слушаю вас, товарищ подполковник.

– Приказываю, представление на присвоение

звания майора Скатулину отозвать немедленно, сегодня

же, сейчас. Позвони в отдел кадров округа. И напиши

отзыв на представление. – Ага! Съел? Я тебя в бараний

рог скручу. Будешь делать то, что я скажу. Понял? А

теперь уходи, чтобы мои глаза не видели тебя, пока я не

арестовал тебя и не отправил на гауптвахту.

В коридоре стояло много офицеров, и слышали

всю разыгравшуюся драму. Стенки в штабе тонкие, из

сухой штукатурки.

– Товарищ подполковник, – в один голос

вступились за меня Харьков и Савенков, – да он

пошутил, будет он проводить занятия и проверку сдаст

отлично.

– Я сказал, так и будет. Со мной шутки не

пройдут. Деньдобрый, выполняй приказ. Вы еще меня

узнаете. Я вас всех приведу в порядок. Я вас научу

любить свободу. Я, что, думаете, не вижу, как вы ко мне

относитесь? Вы все тут против меня ополчились. Я вас

всех поувольняю из армии. А некоторых, возможно,

уволю и по пункту Е, без пенсии. Чтобы не

возвращаться к этому вопросу расскажу то, что слышал

потом в Минске. Вскоре были уволены из армии

командиры отрядов Харьков и Савенков, начальник

оперативного отдела Клюндов и начальник штаба

Барышев. О перемещении других офицеров я не знаю.

Кажется, майор Деньдобрый ушел в штаб округа, в

отдел кадров. С кем он остался? А ведь Бригада должна

быть боеспособна. Или на верху у начальства уже

другие планы?

Дня через три заглянул ко мне в кабинет Павел

Деньдобрый.

– Николай Иванович, ничем не могу помочь,

ничего не могу сделать для тебя. Приказ, есть приказ.

Представление на присвоение воинского звания тебе

майора, я отозвал. Позвонил в отдел кадров, и мне

вернули его назад. Но вот тебе предписание. Ты

свободен. Можешь ехать к новому месту службы.

Бегунок у тебя оформлен. Ты никому ничего не должен.

Оружие сдал. Все в порядке. Желаю тебе счастья и

успехов. Там на кафедре месяца через три-четыре

сделают на тебя представление.

Мне очень понравилось выражение, что я

свободен. Свобода всегда стоит очень дорого. Она

может стоить денег, воинского звания или головы.

Вот какой человек Ковалев, предписание

подписал и струсил вручить его мне лично, передал

через второстепенного человека, даже обошел

начальника штаба. А раз так, то, по сути, я не имею

право зайти к нему попрощаться. Как положено по

уставу представиться. Не везет, в Слуцке уходил из

части с барабанным боем, и сейчас из Пухович ухожу

без музыки. Я ушел из части, распрощавшись только с

товарищами сослуживцами. И не шел домой, а бежал

бегом. Черт с ним, с этим званием, и вместе с

Ковалевым. Пропади он пропадом. Только обидно, что

не проводили из части чин по чину. Можно было бы

благодарность объявить. Руку пожать и сказать спасибо

за

службу. В создание Бригады есть и мой вклад. Ковалев

пришел на готовенькое блюдо, к испеченному пирогу и

залез на стол с ногами, в грязных сапогах, да еще

бодается рогами.

Чтобы сказал мой главный разведчик диверсант

полковник Свешников? Но, конечно, для меня было

сейчас самое важное, образно выражаясь, что я сделал

прыжок и нахожусь в свободном полете под парашютом.

Выпрыгнул неудачно, чуть не свернул себе шею, теперь

как-то приземлюсь? Никакого страха нет. Я счастлив. Я

на другой день был на военной кафедре Белорусского

политехнического института, и докладывал полковнику

Кирющенко о своих перипетиях.

– Дурак ты, Скатулин, – сказал мне любезно и

дружелюбно мой новый начальник, Иван Тихонович

Кирющенко. Он по рождению сибиряк. И в нем сидит

Ермак. – Ну что мне с тобой, дураком, делать. Не надо

было напрашиваться на подачу представления. Мы бы

здесь оформили, и через десять дней получил бы звание.

А подали на звание, то, не надо было рыпаться, ругаться

с начальством. Вот тебе урок, будешь сидеть полгода

еще капитаном. Обойдется тебе это в копеечку. Отдел

кадров не примет на тебя представление. Но ты не

забудь, на всякий случай, этого подполковника. Как его?

Ковалева? Может удастся щелкнуть ему по лбу.

И что вы думаете, не зря говорят, что не плюй в

колодец, пригодится напиться. Однажды мой бывший

начальник, командир Бригады, полковник Ковалевский

Иван Иванович, позвонил на кафедру из штаба округа

– Николай Иванович, как дела? Не нужна ли тебе

помощь? До меня дошли слухи, что тебя в Бригаде

обидели? Так ли? Может что надо?

– Спасибо Иван Иванович, что вспомнили меня.

Спасибо за заботу. Уже все прошло. Я пережил и забыл.

Хотя звание еще не получил.

– Хорошо. Я узнаю в отделе кадров, что там

можно сделать.

Чтобы завершить это повествование о себе, как о

диверсанте, мне необходимо добавить, и повторить

поговорку, не плюй в криницу, пригодится напиться. Это

я к слову о Ковалеве. Однажды, сижу я на кафедре за

столом, в нашей преподавательской комнате, пишу свои

конспекты и слышу:

– Скатулин, тебя ищут два полковника, –

уведомил меня дежурный по кафедре. Я в сомнении,

как-то немного испугался, что еще за полковники? У

меня нет знакомых полковников, которые бы меня

искали. Выхожу в коридор и не верю своим глазам.

Стоит сменщик Свешникова, новый начальник, Василий

Васильевич. Не упоминаю фамилию, вдруг ему не

понравится, а я его уважаю. Это тот самый диверсант,

командир взвода, что в Сенче воевал в тылу противника,

и как-то упоминался в кино.

И вижу за ним, за спиной, плюгавенький

полковник. Всего можно ждать, но прихода Ковалева я

не ожидал. А он пришел, не постыдился, ко мне с

просьбой. Его сына отчислили с военной кафедры за

неуспеваемость и пропуски занятий, а это значит, что он

автоматически отчисляется из института. Таков порядок.

И вот он, Ковалев, оказывается, пришел ко мне просить

за сына, чтобы не отчисляли. Я, конечно, не знал, что их

сыновья учатся у нас в институте. И оба провинились.

Оба живут в общежитии. Отцы далеко. Василий

Васильевич служит в Германии, а Ковалев в Бресте.

Парни оказались без присмотра.

Этими вопросами занимался на кафедре

заместитель начальника кафедры полковник Долбня

Иван Иванович. И я отправил посетителей к нему. Сам я

маленький человек на кафедре, сделать для них ничего

не могу. А Долбню, я знаю хорошо, что его ни за что не

уговоришь и не упросишь. Одно слово, что значит,

Долбня. Он долбит свое и продолбит, что захочет. Его не

уговорит даже и начальник кафедры. Да и вмешиваться

я не хотел, в колодце плевок Ковалева. Какие были

последствия их посещения Долбни, я не хотел знать. Но

Долбня, докладывая на заседании кафедры, о принятых

мерах к студентам, нарушителям, бросил упрек и в мой

адрес.

– Вот, Скатулин, водит ко мне просителей,

понимаете, чтобы сынков высокопоставленных

чиновников не отчисляли из института. А они злостные

нарушители дисциплины и порядка. По успеваемости

имеют по две двойки, и по шесть пропусков занятий. –

Как всегда быстрой скороговоркой упрекнул меня

Долбня. К тому же он говорил тихо и шелестом, но

щелкал словами, как семечками. Приходилось

вслушиваться в его речь. Я понял, что Долбня этих

студентов отчислил. Но я не знаю, как бы я поступил,

если бы не было плевка Ковалева в мой колодец.

Думается, что попытался бы, взять ребят на поруки

Я заканчиваю повествование этой книги. Думаю,

что буду писать другую книгу. В ней будет описан

следующий этап моей жизни.

Мне очень хочется еще пожить, хотя бы немного,

для того, чтобы запечатлеть индивидуально

мелькнувший свой образ в истории. Я хочу из

прекрасной жизни, исчезнувшей во времени, перейти в

книгу, вечную, несгораемую, нетленную. Это мое

право, как право каждого: не умирая – умереть, умереть

– не умирая.

Мне все время кажется, что я не все написал, о

многом умолчал. И написал не так, как хотелось бы. Но

для улучшения нет предела, а исходя из этого, можно

никогда и не кончить книгу. Конечно, мало уделил

внимания своей семье, моей дорогой жене Тамаре

Федоровне, и дочерям, Татьяне и Евгении.

Осталось мне сказать последнюю фразу в этой

книге. Человек должен быть: зависимым – от Любви и

Конституции, защищенным – от Ненависти и

Беззакония.


АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Скатулин Николай Иванович, аббревиатура НИС,

родился 18 ноября 1927 года, по рассказу матери, в

больнице города Устюжны. По утверждению брата

Леонида родился, как всегда это происходило, в бане, на

хуторе Верхний Остров, Крутецкого сельсовета,

Устюженского района, Ленинградской области. Хутор

находился между городами Устюжна и Пестово,

примерно, в 25 километрах от каждого, на реке Мологе.

По середине реки, среди других, есть большой остров,

который и дал название хутора в далекие времена. По

историческим книгам в этих местах еще Годуновы

владели землей, а так же упоминаются предки автора в

девятом колене – Ивановы.

НИС в Крутецкой школе окончил два класса. В

тридцатых годах коллективизация ликвидировала хутор,

и семья переехала на жительство в город Устюжну, со

своим домом и поселилась на Левой Набережной, дом

69. В Устюжне НИС окончил семь классов. В 1941 году

началась Великая Отечественная война, и он в 1942 году

поступает на работу матросом на пароходскую

пристань. А после речной

навигации переходит на работу слесарем и кочегаром на

спирто-водочный завод. На заводе вступил в комсомол.

Летом 1943 года ему придавило ногу железной плитой.

После болезни НИС на работу больше не пошел.

Зимой Устюженский военкомат с допризывниками

проводил занятия по военной подготовке. Главный

инженер завода, проводивший занятия, узнал своего

рабочего, самовольно ушедшего с работы. Дело было

передано в суд, который приговорил НИС к трем

месяцам тюремного заключения за самовольный уход с

работы. НИС просидел в тюрьме август, сентябрь и

октябрь 1944 года. Паспорт и комсомольский билет сдал

в суде, которые назад не получил.

В декабре получил повестку для призыва в

Красную армию. И уже 6 декабря, во главе 17

призывников, был отправлен в город Вологду, а затем, в

город Мурманск. 22 декабря 1944 года, все устюжане, 17

человек, прибыли в зону боевых действий, за город

Петсамо, в 199 ОЗАД, Отдельный Зенитный

артиллерийский дивизион, в первую батарею. Где и

получили первое боевое крещение в боях с немецко-

фашисткими захватчиками. Несколько раз участвовал в

боях, под бомбежкой был легко контужен, присыпан

землей, с раздавливанием диска позвоночника.

В 1945 году, после расформировки части в

Кандалакше, остановки воинского эшелона,

перевозившего часть на Дальний Восток, с

пересыльного пункта в Мурманске, был переведен в 83

Отдельный саперный батальон курсантом, 67

стрелковой дивизии, в городок Колу.

При расформировании, воинская часть 199

дивизиона, стояла в поселке Лесном. Там НИС получил

письмо от брата Леонида, что умерла мать, Екатерина

Павловна, и ему дали 10 суток отпуска, с поездкой в

Устюжну. В городе он

встретил одноклассницу Тамару Федоровну Созину.

После чего началась регулярная переписка,

продолжавшая пять лет да самой женитьбы.

В 1946 году в мае месяце получил воинское

звание младший сержант и был переведен в корпусной

724 саперный батальон, затем в 227 Отдельную

саперную роту, 31 стрелкового корпуса. Занимал

должности командира отделения, а так же избирался

секретарем первичной комсомольской организации.

Сотрудничал с газетой «Патриот Родины».

НИС четыре года занимался разминированием

территории Кольского полуострова. Разминировал

полосу высоковольтной линии Мурманск – Никель,

территорию вокруг Никеля, а также Советско-

Норвежскую границу, от Никеля до фиорда на Баренцем

море.

В 1950 году поступил на годичные курсы

лейтенантов в Ленинградском инженерном училище, в

Михайловском замке. Летом из Устюжны в Ленинград

приехала одноклассница, с третьего класса, Тамара

Федоровна Созина, учительница по профессии. 17 июня

1950 вступили в брак в ЗАГСе Куйбышевского района,

города Ленинграда, около Анечкиного моста, запись №

1119. В апреле месяце 1951 НИС получил воинское

звание лейтенант. В мае 1951 года был назначен

командиром саперного взвода, первой саперной роты,

193 Отдельного саперного батальона, 28 танковой

дивизии, дислоцирующей в городе Слуцк, в Белоруссии.

Саперный батальон в это время находился на

разминировании Гомельской области, штаб

располагался около районного городка Журавичи. НИС

получил в командование саперный взвод и приступил к

разминированию. И здесь, в Гомельской области НИС

занимался разминированием в последующем четыре

года. А

так же разминировал в Бобруйской области Паричский и

Бобруйский районы, населенные пункты Титовку и

Киселевичи и пойму реки Березины, где переправлялся

Наполеон.

В саперном батальоне проходил службу на

различных должностях, в том числе, командира взвода

понтонного парка, заместителя по технической части,

помощника начальника штаба. При Слуцком Доме

офицеров НИС окончил вечернюю среднюю школу.

В 1951 году родилась дочь Татьяна, а в 1952 году

вторая дочь Евгения.

В 1960 году НИС поступил учиться на заочное

отделение строительного факультета Белорусского

политехнического института и окончил 1966 году. При

сокращении Советской армии в мае 1961 году, НИС был

назначен инструктором по специальной подготовке в 22

роте спецназ, подчиненной разведывательному

управлению штаба Белорусского военного округа. Рота

была развернута в Марьиной Горке, на станции

Пуховичи. В этой роте, с выездом в Боровуху, под

Полоцк, НИС совершил свои первые семь прыжков с

парашютом. В 1962 году НИС получил повышение и

был назначен приказом ГРУ ГШ начальником

инженерной службы – инженером 5 бригады спецназ.

Теперь НИС стал профессиональным военным

разведчиком и диверсантом.

Но в связи с полученными травмами

позвоночника при бомбежке во время войны,

медицинская комиссия запретила прыжки с парашютом.

И НИС в апреле месяце 1967 года был переведен

преподавателем на военную кафедру Белорусского

политехнического института, в город Минск, где и

прослужил десять лет, и закончил службу в Советской

армии.

Приказом ГК СВ № 0477 от 27. 6. 1977 года по

статье 59 пункт «А» (по возрасту) с правом ношения

военной формы

одежды уволен в запас. В последующем Николаю

Ивановичу Скатулину присвоено воинское звание

Полковник. Таким образом, в Советской армии НИС

прослужил 33 года и получил ежемесячную пенсию 200

рублей

Дальнейшая жизнь протекала, как у большинства

пенсионеров. НИС сначала работал преподавателем

Начертательной геометрии на кафедре графики

Строительного факультета БПИ пять лет, а потом

военруком семь лет 87 СШ города Минска. В

дальнейшем продолжал заниматься любимым делом,

писал картины маслом по холсту, и долго и много

работал над мемуарами.

Конец этой книги, но начало другой. С

уважением НИС


Document Outline

ПРЫЖОК