# золотые погоны лейтенанта

USER

4СНИ

1

1

4СНИ

2

Н И К О Л А Й С К Т У Л И Н

Л Ю Б О В Ь И Н Е Н А В И С Т Ь

М е м у а р ы

Часть четвертая

4

З О Л О Т Ы Е П О Г О Н Ы

Л Е Й Т Е Н А Н Т А

Минск – 2002

2

4СНИ

3

Инженерный или Михайловский замок. Город

Ленинград. В этом замке находилось ЛВИОЛКУ –

Ленинградское военно-инженерное, ордена Ленина,

Краснознаменное училище, имени А.А. Жданова. Замок

построил для себя царь Павел 1. Перед замком памятник,

Петр 1 на коне, поставленный Павлом первым своему

великому прадеду. Четыре раза в день я ходил мимо Петра 1 и

он мне никогда не давал забывать о служении Родине.


Сегодня 2 февраля 1950 года, я, сержант 227 отдельной

саперной роты, 31 стрелкового корпуса, Беломорского

военного округа, еду из Мурманска, с поселка Мыс

Мишукова, поступать в военное инженерное училище в

Ленинград, но сначала только в Петрозаводск. Я сижу у окна

вагона. Поезд бежит по красивейшему месту. Через оба окна,

на уровне их видны скалы, поросшие редким березовым

кустарником. Поезд летит по самому краю берега, справа под

скалой, а слева у обрыва речушки. Чувствуется, что поезд

извивается змейкой, вагоны плавно, то и дело, поворачивают

в стороны. Все эти картины я видел много раз, и сейчас, я на

них гляжу, как-то не осознано. Надо бы сосредоточиться,

почитать и подумать о предстоящих экзаменах. Надо сдавать

математику устно и письменно, физику, русский язык –

диктант или сочинение, четыре или пять уставов: Внутренней

службы, Гарнизонной и караульной службы, Строевой устав,

Дисциплинарный устав. Возможно еще тактическую

подготовку – отделение. Вообще, с ума сойти. Они что там, в

Москве, думают, что мы академики? Но что поделать?

Хорошо, что не надо сдавать все саперное дело. Это еще не

3

4СНИ

4

менее двадцати наук: мины и минные поля, заграждения,

подрывное дело, фортификация, дороги, мосты, переправы,

машины инженерные, электростанции. А в каждой, этой

науке, еще по пять наук. Это, не считая различного

огнестрельного оружия, без знания которого не может

обойтись ни один солдат.

Я четко представлял себе, что предстоит большая

работа над собой. Все, что я знаю в военном деле, это курс

рядового бойца. Пять лет службы в армии – это хорошая

военная школа, да еще с участием в боях. Такими военными

специалистами разбрасываться нельзя. Чтобы подготовить

солдата для боя, надо много затратить сил, средств и времени.

Самый боевой и стойкий солдат – это, не менее, с трехлетним

стажем воинской службы в строевом подразделении, и в

возрасте, не менее, двадцати лет. При этих условиях, солдат

уже прохиндей, в боевом смысле слова, он все знает и все

умеет. Он понимает командира без слов, что надо делать в

бою. Каждый знает свой маневр. И это первая гарантия, что

задача будет выполнена. А вторая гарантия победы – это

кругозор командира, умение выстраивать события в цепочку и

замыкать их в золотое кольцо. Этому надо учиться, и

хорошо, если имеется что-то от папы с мамой в голове, в виде

развитого серого вещества, тогда выйдет из меня настоящий

командир. Но я этого и об этом, ничего не знаю. Наверно, я,

самонадеянный человек, думаю, что командовать также

просто, как и быть исполнителем чужой воли.

Не рвусь я грудью в капитаны

И не ползу в асессора.

Как-то сказал Пушкин. Но я хочу быть офицером. И

капитаном хочу быть. Но я не знаю, какой получится расклад

мой службы по должностям и по чинам. Это теперь, я

подсчитал, что в двадцать три года с половиной я получил

4

4СНИ

5

чин лейтенанта, через шесть с половиной лет службы в

армии. А капитаном я стал в 35 лет, через 18 лет службы в

армии. И все время служил в строевых войсках. Я не

позавидую сам себе. Сколько за это время я износил сапог, и

сколько солдатских рубах истлело на моей спине? Знают

только интенданты, да жена, Тамара Федоровна, стиравшая

кальсоны и портянки. Но это я сделал вводную песню, как

предисловие, не все еще потеряно. Все впереди.

И вот, курсы лейтенантов рассчитаны на то, что меня

первому курсу учить не надо. Я – уже прохиндей. За год

обучения мне должны преподнести курс командира, курс

офицера. Меня надо научить командовать боевой единицей

самостоятельно, взводом, ротой, может быть на фоне

батальона, а то и полка. И меня эту легче научить, чем юношу

со школьной скамьи. Посмотрим. И я, попытаюсь не

пожалеть сил и труда, чтобы достигнуть успеха на поприще

командира.

Можно было бы начать рассказывать, как дела

складывались в Петрозаводске. Но в поезде я плохо спал,

крутился, как барабан, на деревянной полке, суворовском

ложе. Не давали покоя, не нужные мне для жизни мысли и

чувства. Мне показалось, что между двумя поколениями

произошел разрыв. И эта пропасть находится на границе

между детьми, родившимися в 1927 и 1928 году, где-то в

1945-1950 годах. 1927 год служил в армии, а 1928 год голодал

на гражданке. Я это почувствовал во время встречи с братом

Олегом в Ленинграде, когда приходил к нему в морской

экипаж на дворцовой площади, в 1948 году. Я почувствовал и

увидел, что мы люди разных поколений. Мы чужие друг

другу, хотя и родные братья. Условия жизни во времени

разорвали поколения.

Мир армии и мир гражданки – это два контингента,

разделенные океаном. Мы живем на одной горе, но на разных

5

4СНИ

6

скатах, и по-разному освещены солнцем. У нас разные

понятия о ценностях. У нас разные способы выживания. И

тут уж ничего не склеить, а надо понять, как низам, так и

верхам, что на переломе войны и мира формируются два

поколения, даже из двух братьев. Мой старший брат старше

меня на пять лет, но мы люди одного поколения. А младший

брат Олег, моложе меня на два года, но мы люди разных

поколений. Это же явление я наблюдал и чувствовал, когда в

часть приходило новое пополнение солдат.

Так что я могу утверждать, что каждая война привносит в

общество границу двух поколений, чуждых друг другу. И

новое, без военное поколение не хочет, и не будет жить так,

как жило довоенное и военное поколение. Не сразу мы, но

увидим, как новое поколение разрушит мир старого

поколения. И никакие штыки не удержат, когда в общество

придет смена нового караула. Но всего этого я не понимал

точно, а только смутно предчувствовал, что на границе тучи

6

4СНИ

7

ходят хмуро. Знать бы, где упаду, так подослал бы соломки.

И, если бы был поученее, похитрее, то капитаном я стал бы в

двадцать пять лет. Но, если ума не дано, то на базаре его не

купишь. Вот так!

Приехали мы в Петрозаводск, окрыленные радостной

надеждой. Я бывал в этом городе в командировке. Хороший

город Петра Великого, большой, красивый. Но мне было не

до экскурсий на этот раз. Для нашего брата, кандидатов в

абитуриенты по военным училищам, отвели большую

казарму из красного кирпича. Я как-то в этой казарме уже

ночевал, когда был однажды в командировке за

музыкальными инструментами. Тут собралось очень много

сержантов, жаждущих поступить учиться в различные

военные училища Советской Армии. Условия жизни для нас

были созданы благоприятные. Живем, как в гостинице.

Питаемся в столовой. С нами проводят активно занятия и

консультации гражданские учителя, откуда неизвестно

взявшиеся, по основным общеобразовательным дисциплинам,

таким, как математике, физике, геометрии, русскому языку.

По военным уставам консультации проводят старшие

офицеры Беломорского военного округа, весьма любезные и

внимательные. В общем, в какой-то мере созданы все

благоприятные условия для подготовки к сдаче экзаменов.

Идет натаскивание неучей. По Фонвизину – недорослей. А

как же иначе? Шла война, было не до учебы. И после войны

переживали голодные годы. Нам помогают и нас насилуют. А

опять возвращаюсь к своему вопросу. Что там, думают в

Москве? Что мы, академики? Десять часов занятий и два часа

самоподготовка. Мозги вылезают из ушей. Но я радуюсь

тому, что не заставляют сдавать экзамены по всем саперным

дисциплинам. А каждая инженерная дисциплина – это целая

наука. Их не меньше двадцати, да еще в каждой дисциплине

по пять наук. Повторюсь, но приведу некоторые для примера

7

4СНИ

8

снова: фортификация, подрывное дело, минно-взрывные

заграждения и не взрывные, дороги, мосты, машины

инженерного вооружения, передвижные электростанции,

переправы. И всяческое огнестрельное оружие. Все не

перечислить.

И вот наступил день экзаменов. Сначала сдавали

русский язык, писали диктант. Что было? Ужас! Ребята

оказались совершенно безграмотными. Некоторые в диктанте

сделали до ста ошибок, и по пять в каждом слове. Вроде и

говорили неплохо, говорили на русском языке, а писать не

умели. Я сделал в диктанте шесть ошибок, и моя работа была

признана во взводе лучшей. Вместо двойки мне поставили

хорошую оценку. Я признаюсь, что я писал не по правилам, а

как понимал и чувствовал. Всех правил я не знаю и до сих

пор. Ну, конечно, элементарные части речи и как их писать

знаю, там прилагательное, причастие, деепричастие, точки,

запятые. Мне кажется, что ученые неучи, нагромоздили

столько правил, что русский язык весь постичь невозможно

никому, даже самим авторам. Ну, да ладно. Может так и надо.

Но гениальность требует простоты и доступности.

Математику, как письменно, так и устно я сдал на

оценку хорошо. Но я сам-то знаю, что знаю немного, разве,

что есть кое-какое свойство соображать медленно и верно.

Моя голова не выдает решение мгновенно. Получив

информацию, мое серое вещество сначала отпечатывает

клише, а затем без моего умысла, самостоятельно сравнивает,

анализирует, домысливает, что к чему. И хорошо, если через

минуту выдаст результат. А события, так те, анализирует

часами и ночами. Если Военный Министр, или начальник

что-то сказал, или я что-то прочитал в книге, то я не

принимаю все на веру, мой мозг без моего участия

анализирует, зачем это командир сказал, что это значит,

каковы будут последствия? Это к слову. Это все обо мне. Но

8

4СНИ

9

я думаю, что и другие люди такие же. Хотя, полагаю, что

люди острые на язык, соображают быстрее. Но, мы все

соображаем не всегда верно и благоразумно. Наш мозг далек

еще от идеала.

А уставы, как Внутренней, Гарнизонной и караульной

службы, а так же Строевой и Дисциплинарный устав, я сдал

на оценку отлично. Но должен точно сказать, что таких

знаний и умений у меня тоже не было. Да и ни у кого не

может быть. Кажется, самый простой, Строевой устав

никогда до конца не постижим. Строевой устав – это

воинский балет. Никому еще на театральной сцене не удалось

окончательно исчерпать все возможности балета и никогда не

удастся. Каждая наука содержит невидимый беспредел, а

если его нет, то это только ступенька в храм науки, а не наука.

Коля Беляев, мой приятель по службе, тоже сдал

экзамены и получил карточку кандидата. Из наших ребят, еще

один сержант сдал экзамены и был зачислен в пехотное

училище. Он, к нам, в саперный батальон, прибыл из пехоты.

И он считал себя пехотинцем до мозга костей. Остальные

семь наших сержантов отправились обратно в часть на Мыс

Мишукова. Ребята не готовились к поступлению в учебные

заведения, находились на военной службе, и экзамены их

застали врасплох. Ну, как всегда, пока гром не палыснет, то

мужик не перекрестится. Россию всегда все войны, кризисы,

социальные сдвиги застают в расплох, нежданно и негаданно,

как снег на голову. А головкой-то, иногда, думать надо. Но как

всегда, не кому думать. Голов-то в России немало, а путной

головы нету, ни одной.

А о себе могу сказать, не хвастаясь, что я стремился к

знаниям. Причем, неосознанно и бессознательно. Читал и

писал. Когда с 1947 и по 1949 год, я начал перечитывать свои

записи, то я ужаснулся свой безграмотности. Меня охватил

стыд. И я все записи сжег. Конечно, приводя строки Есенина,

9

4СНИ

10

можно оправдываться, почему я безграмотный. Корявыми,

немытыми словами свою обсуживаем жизнь, потому что

коряво живем, а также и пишем. Потому что так живем!

Смешно! Почему так живем? Но я ценю себя за то, что плохо,

а, все-таки, писал, учился излагать свои мысли на бумаге.

Если будешь учиться, то чему-нибудь полезному да

научишься. А всякий труд стоит похвал и денег. Я понимаю,

что я человек запоздалый, по всем вопросам, и поэтому мне

никогда не достигнуть какой-то ступени совершенства.

Совершенна только природа, а может быть функциональная

машина, от и до.

Но вот мы все экзамены сдали. И состоялась зачитка

приказа Командующего округом, на основе решения

комиссии Ленинградского военного инженерного училища.

Оказывается, в Петрозаводск, приехала из Ленинградского

училища специальная комиссия для отбора абитуриентов в

курсанты. Сколько было радости, когда я узнал, что зачислен

по Беломорскому военному округу курсантом в Военно-

инженерное училище. Правда, это не окончательное решение.

Надо еще получить зачисление в самом училище. А что там

ждет меня, я не знаю. Но первая ступень на пирамиду Хеопса

мной сделана. Я ее построил.

Иногда я задаю себе праздный вопрос: я – строитель

или я – строительный материал? А с философской точки

зрения – это совершенно не праздный вопрос. И однозначных

ответов дать трудно. Но я легко формирую ответ. Во-первых,

если я, что-то делаю сам, своими руками, то я – строитель. И

если под моим руководством что-то строится, то я, тоже

строитель. И, во-вторых, совсем другое дело, если из меня

кто-то, кого-то хочет сделать. Меня учат и из меня хотят

сделать специалиста. В этом случае я – строительный

материал. Сейчас я – кусок железа, а завтра из меня откуют

топор. Сегодня я – сержант, а завтра буду офицером. Я не

10

4СНИ

11

обижаюсь на то, что сейчас я – строительный материал. Я

рад. Я счастлив. Я горд, что я, на что-то, кому-то пригодился и

понадобился. Я постараюсь, из себя сделать человека – воина:

крепкого, как броня: гибкого, как сталь: умного, как уставы:

честного, как офицера: воспитанного, как настоящего

человека: образованного, как учителя: семейного, как

добропорядочного мужа. Таким человеком мне кажется

должен быть офицер. Но удастся ли все так сделать?

Признаюсь, как мне, кажется, иногда, что на это не хватит ни

сил, ни ума. Мне хочется выработать в себе интеллигентного

человека. На этом пути я сделал первый шаг. За пять лет я не

сказал ни одного вульгарного слова. Итак, значит, я кому-то

нужен. И это хорошо. Хуже, когда ты никому не нужен. А

ведь власть имущая должна всегда создавать условия, что

люди нужны государству. Тогда люди будут нужны и сами

себе.

Где-то в марте месяце 1950 года мы приехали в

Ленинград, и вышли из Московского вокзала. Мимо нас

бегают трамваи, туда сюда. Налево, на Лиговку, и

Международный проспект – я уже ездил. Прямо, перед нами,

Невский проспект, направо – старый Невский. Пока еще моя

нога не ступала на Невский. Рядом, в Гусевом переулке,

живет сестра Аннушка. Но мне сейчас не до нее. У меня

перехватило дыхание. Я произношу про себя:

– Здравствуй, Величавый город, Великого Петра.

Как бы я хотел быть твоим жителем. Но и то, я

счастлив, что временно буду проживать в неповторимом

городе. Буду учиться, ходить по музеям, по улицам, театрам,

садам и набережным. Так, оглядываясь по сторонам, я с Колей

Беляевым подошел к трамвайной остановке. В городе

Ленинграде очень интеллигентный народ, со своим

выговором, вниманием и чуткостью. Его не корми хлебом,

только дай объяснить, как тебе проехать, куда ты хочешь. И

11

4СНИ

12

если надо, то, дадут три копейки на трамвай. Сам опускаешь в

накопительный ящик и отрываешь билет.

Мы доехали до цирка и, когда мы вышли к военной

поликлинике, что в красном кирпичном здании на углу, то

увидели творение истории. На фоне Михайловского замка,

красовался Великий Петр на коне, который шел твердой,

уверенной и спокойной поступью. Чувствовалось, что

всадник знает, куда он едет. Так и хочется сказать, что он едет

быстро, но не торопясь. Так Россия и должна идти вперед.

Многим ездовым хочется крикнуть, чтобы удержать их от

опрометчивости, многообещающей и залихватской

торопливости:

– Эй! Полегче, дуралей! Санки-то или телегу на

повороте с людьми опрокинешь. Сколько горя, слез и крови

принесешь? И еще когда-то Пушкин устами цыган сказал,

что довольно слез и крови, мы жить с убийцей не хотим.

Сколько умных мыслей у Пушкина. Он жил в этом городе, и я

немного да поживу. Может быть, хоть чуточку, и приобщусь к

великим трудам ума и рук великих предков.

Я, посылая солдата с поручением, иногда добавлял,

может быть абсурдную фразу, для вдохновения на подвиг:

– Беги быстро, но не торопясь. Поспешишь, так людей

насмешишь. Заставь дурака молиться, так лоб разобьет.

Я не хочу сказать, что я умнее других. Я просто

утверждаю, что всем нам, людям, постоянно надо напоминать

правила игры человеческой жизни и игры во имя жизни.

Напоминание – из зверей, делает людей. Не зря говорят:

– Будь человеком, окажи любезность.

Мы подошли к Михайловскому замку, у калитки ворот

дневальный курсант остановил нас.

– Вам кого? Вы к кому? – Он подержал в руках наши

командировочные предписания. – А! Во, налево. Как войдете,

так по большой лестнице на второй этаж. Там вас всех

собирают.

12

4СНИ

13

Мы не торопясь, по мраморным лестницам, с

тяжелыми перилами, поднялись наверх. И вошли в роскошное

светлое зало, с полом из желтых дощечек. Они мягко

поскрипывали под ногами. Нас встретил капитан Карявка,

командир нашей будущей учебной курсантской роты. В зале

стояли койки в два яруса. И много толпилось сержантов.

На другой день мы уже стояли на котловом

довольствии. А утром нас построил капитан Карявка и сделал

строевой расчет. Я был определен в первый учебную группу и

командиром этой учебной группы. Я был очень заметным

парнем по внешнему виду. Такой коренастый недюжинный

богатырь, под Котовского, но чуть пониже ростом. Голова у

меня была побрита, и выглядела, как большая головка сахара,

от снежной бабы. Только что не было ведра на голове. В

столовой за каждым столом сидело десять человек. И я как

командир сидел с краю. И командовал ребятами, которые

сидели за тремя столами.

– Группа, вольно! Садись! Приступить к еде.

Самое было интересное, что молоденькие, улыбчивые

и обходительные официантки накрывали столы и разносили

горячую пищу. И они на нас бросали с ног сшибающие

взгляды. Тут мне лезли на язык из памяти строки

Константина Симонова, что от женских ласк отвыкшие

мужчины, как женщину мы ждем ее сюда. А я еще не знаю,

что такое женские ласки. Юношеские увлечения и забавы,

давно погасли в сердце, право. Сколько лет в душе моей тоска

и сушь, а я давно не только воин, но еще и муж.

Ах, девчонки, девчонки, – бегите на перегонки.

Оказалось, что наша группа вся состоит из кандидатов

в курсанты Беломорского военного округа. И Карявка

объявил, что мы приемные экзамены не сдаем, поскольку уже

13

4СНИ

14

сдали в округе, а только проходим собеседование в приемной

комиссии. А все остальные абитуриенты, прибывшие из

других округов, сдают вступительные экзамены. Вот повезло,

так повезло. Мы целых полмесяца были свободными

гражданами. Если не считать, как обычно, в любой казарме,

мелкие работы по самообслуживанию. Мы натираем полы

мастикой, вместо мокрой уборки со шваброй и тряпкой.

Стираем пыль со всех выступов дверей, стен и лестничных

клеток. А капитан Карявка пристал ко мне, поманив пальцем.

– Сержант Скатулин, идем в канцелярию. Вот тебе

лист ватмана. Готовь к выпуску стенную газету. Вот, как

только будет приказ о зачислении вас курсантами в училище,

так сразу же, на стене должна висеть газета. Понял?

– Так точно, товарищ капитан. Чего же не понять.

Я немного теряюсь в догадках, почему именно мне,

выпала такая любезная доля выпустить стенгазету? Но нас по

одиночке в город в увольнение не отпускают. Никто не

просится и никто не предлагает. Один раз мы сходили на

экскурсию в Зимний дворец всей группой. И я был настолько

очарован, ослеплен, что ничего не осознал увиденного, кроме

света и блеска. Сначала к покоям Зимнего дворца надо

привыкнуть, а потом ходить по ним месяц, а может и год.

Тогда может быть, что-нибудь поймешь и почувсивуешь.

Но у меня прекрасное было настроение, от

впечатления, что я видел через окно замка, сад русского

музея, и слышал, какие доносились звуки трамвая. Во-

первых, Михайловский замок – это крепостное убежище

царя, меня удивил необыкновенной архитектурной

конструкцией. По внутреннему и внешнему периметру – это

многогранная призма, с внутренним двором, с одним въездом.

Я, конечно, об этом не знал, и не имел даже понятия, что

могут быть такие конструкции зданий. Сразу видно, подумал

я, что хозяин замка, был большой оригинал и вовсе не

самодур. Как я упоминал, и опять хотел написать, что

14

4СНИ

15

наша казарма, нет, поправляюсь, наше спальное помещение,

располагалось на втором этаже, в левом крыле, с выходом,

фасадными окнами на Садовую улицу, а за ней на сад

Русского музея. Под нашими окнами находилось большое

мраморное царское крыльцо, и садик с оградой. Повсюду

стояли вековые деревья, и они дополняли бессмертную и

нетленную старину. Я уверен, что люди исчезают с лица

земли когда-нибудь, как прошлогодний снег. Но тени

прошлого, пока люди живут на земле, не исчезнут – никогда,

ни в прямом, ни в переносном смысле. Приложи руку к

тяжелым дубовым перилам, и ты почувствуешь тепло рук

царя, сановников и придворных дам. Попробуйте это сделать.

Я уверяю вас, что мысль прошлого, возбудит в вас загадочное

чувство.

И представьте себе, в нашем спальном помещении, в

приемном зале, я вижу Павла Первого в оригинальном

военном костюме: В хромовых сапогах с наколенниками, в

светло-зеленом парадном мундире, с золотыми эполетами, в

поперечной шляпе с полями и перьями. Повторюсь. Царь был

большой оригинал. Вижу, как в поклоне по бокам зала стоят

придворные, разодетые в пышные наряды, а по середине зала

идет на поклон заморская челядь, скользя по паркету.

Хорошая это или плохая, но это история. И ее не смыть ни с

пола и не соскрести со стен, политической шваброй и

партийным помелом. В воздухе витает рок измены...

С прошлым, то есть с историей, надо жить, и с

любовью уживаться, иначе ты сам не жилец, а дерзновенный

пришелец временщик. История меня возвышает и окрыляет,

даже, если я, в чем-то с ней не согласен, или она не созвучна с

моей душой. Хочешь лучше жить, построй лучшую жизнь, но

не ломай кости предков. Они жили так, как могли жить, и как

было предписано условным временем. Ведь вот, сморите,

история подвигла меня так, что я живу в царских покоях. Это

15

4СНИ

16

есть, и не могло не быть. Почему же мои предки должны быть

забытыми, и должны быть вычеркнуть из истории. Разве

можно выбросить из истории, что я спал в приемном зале

царя Павла Первого? Я написал в приемной зале, да вот

исправил – в приемном.. И не знаю, как правильно написать.

Это не имеет исторического значения. Хорошо. И не надо. Но

пусть мои дети и внуки с улыбкой вспоминают, что их предок,

Николай Иванович, гордился поцелуем истории, когда спал в

царском зале.


Как мне было приятно просыпаться утром рано, ни

свет, ни заря, когда начинали под окнами трезвонить

колокольчики трамваев, весело и игриво. Они меня словно

звали фразой денщика, обращенной к Сен-Симону, к

французскому оригиналу коммунизма, дескать:

– Вставайте, граф, вас ждут великие дела!

Я был всему рад. Меня очень радовало, что я теперь

недалеко от дома. Вечером могу сесть на поезд, а утром

приеду в Пестово, а там до Устюжны час езды на автомашине.

А я это расстояние, в пятьдесят километров, хаживал и

пешком. Сто верст не кривуль, а если, мимо начальства, то это

прямая дорога. Домой, в Устюжну, я пополз бы и на

четвереньках. К Устюжне я привязан пуповиной. Для меня

нет милее и красивее родного города Устюжны. Но судьба

упорно не дает мне вернуться домой, навсегда в Устюжну. И

меня тревожит сознание, что я от Устюжны близко, но и

далеко.

Мечта, мечта, приятна мне мечта.

Люблю я ветровые звуки мая.

Но все мечты – из сахарного льда.

И тают по утрам – в стакане чая.

2 ЗПЛ

16

4СНИ

17

– Закончить завтрак! Встать! Выходи строиться!

Сегодня все проясниться, состоится приемная

комиссия для нашего учебного отделения. Это нам известно

давно. Но я продолжал изучать математику и русский язык.

Кто знает, что будет, когда будет последнее движение к цели.

Или я – курсант, или – нет. И я, внутренне, про себя, очень

переживаю и волнуюсь. Но беспокойного вида не показываю.

Держусь молодцом. Но чувствую я, некоторую скованность,

свою и ребят в движениях и выражениях лица. Мы

отправились строем на комиссию в учебный корпус, по уже

знакомой дороге, на угол Садовой и Невского проспекта.

Учебные корпуса состоят из коробок с внутренним двором.

Вот теперь все и начинается, с началом и концом. Было все,

что, должно быть. И будет все то, что будет

В Петрозаводске учителя училищные и пришлые, а

здесь – только свои. Там послабления, а здесь не жди

послаблений. Там я перелез забор, а здесь надо перелезть

стенку. Общий бал у меня четыре. Значит, проходной. Но это

мало утешает. Так трудно устроен человек, что, все время

переживает, волнуется. Учебное отделение расположили в

приемной, и мы по списку стали заходить в покой или

кабинет мандатной комиссии. Ребята выходят возбужденные,

как ошпаренные кипятком. А вот и моя очередь заходить.

Докладывать надо о прибытии председателю мандатной

комиссии, начальнику училища генерал-майору Малову.

Подхожу к столу строевым шагом, без головного убора,

сверкая Котовской головой, и останавливаюсь в стойке

смирно. И чувствую, что руки и ноги дрожат. И сам себе

приказываю: спокойно!

– Товарищ генерал, сержант Скатулин прибыл на

мандатную комиссию. – Естественно, как только остановился,

так уже и не дышу. И удивительно, что с одной стороны, я

отмечаю, что я потупел, половина сознания плавает в тумане.

А с другой стороны, в голову лезет

17

4СНИ

18

смешная чушь. Поскольку я чувствую, что не дышу, то

мелькнул в голове анекдотический кадр. Стоят солдаты в

строю, проходит царица Екатерина. Солдаты замерли, не

дышат.

– Ваше превосходительство, посмотрите, а этот солдат

еще дышит! – молвит Екатерина, тыкая лорнетом в грудь

солдата. – Отведите его ко мне, в мои покои. Я с ним

побеседую по душам.

Вся комиссия, человек шесть, все в чинах и рангах,

погоны сверкают золотом и серебром, очень вежлива,

тактична, улыбчива. Мне кажется, что она меня

просматривает насквозь, через очки, пенсне и лорнеты. И

сейчас изучает внутренности, каковы мои печенки и

селезенки. Мозги она будет прощупывать потом, как

резиновую грелку, на наличие извилин.

– Пожалуйста, садитесь, вот сюда. Садитесь! И не

волнуйтесь, все будет в порядке. – Я сажусь, я волнуюсь,

присаживаюсь на краешек стула, как бедный родственник. А

генерал говорит:

– Товарищ Скатулин? Николай Иванович?

– Так точно, товарищ генерал, Скатулин Николай

Иванович.

– Николай Иванович, так, хорошо. Усаживайтесь,

поудобнее. Побеседуем. У нас к вам много вопросов. –

И все чиновники по очереди стали задавать мне

каверзные вопросы. Откуда я, кто мои родители, где я учился,

кем работал, был ли в оккупации, где воевал и в какой

должности. Тут я высох, кажется даже, появился легкий

озноб. Вот я какой, уже сухой. Такого себя я еще не знал. На

вопросы отвечаю, точно, четко и ясно, по военному

сдержанно, кратко. И вдруг, как показалось мне напоследок,

генерал, по-свойски, по-дружески, загадочно улыбаясь,

2***

18

4СНИ

19

спрашивает, не понятно мне зачем:

– Николай Иванович, водку пьете?

Я пять секунд тоже улыбался. Наверно, думаю, он

полагает, что я сейачс, что-нибудь ему сморожу, запутаюсь, и

он уличит меня во лжи. И тогда мне не поздоровится. Кто не

пьет? В армии давали водку. Не пьют только телефонные

столбы, у них чашки опрокинуты.

– Так точно! Пью! Товарищ генерал. – Отчеканил я, не

моргнув глазом. Это одна моя отрицательная черта, говорить

правду в глаза, не сглаживая, не приукрашая. Поэтому я часто

хожу в дисциплинарных синяках. Мне за правду попадало, и

будет попадать на орехи. Такой я, и другим стать не могу. Еще

сказал дедушка Крылов, что:


Осел останется ослом,

Хотя осыпь его звездами.

Где надо действовать умом,

Там только хлопает ушами.

Эту черту я знаю в себе, и изжить не могу. А генерал

поднял глаза в очках от бумаг на столе. Снял их и впился в

меня зрачками. Вроде бы, как спрашивает меня, что это еще

за новости? Хоть научился бы врать начальству, а то головы

не сносить. Я уже на рад, что и сказал. И вдруг, генерал

рассмеялся, будто вспомнил анекдот.

– Так, так, что же получается? – Он переходит на ты. –

Подумай, ты – пьешь, я – пью. Мы так развалим училище? –

И он разводит руки и машет ими над столом. И мне, кажется,

что он сейчас наотмашь влепит мне затрещину по щеке

добротно по-отцовски.

– Нет, товарищ генерал, я – пью, как приучили на

фронте, по праздникам. И перед боем.

– А, а... Ха-ха-ха-ха! приучили? значит? Это дело

другое. Воевал! Это очень хорошо! Приучили?! – И генерал

19

4СНИ

20

буквально сотрясается со смеха. – Вы посмотрите на него, он

водку пьет по праздникам. Видите ли, его приучили.

Отвыкай, братец. Учиться будем как? Хорошо?

– Так точно, товарищ генерал. За этим приехал.

– А тебя сюда, может быть, направили по протекции,

какого-нибудь родственника? У тебя, нет ли генеральских

родственников?

– У меня среди родственников нет начальников. Есть

только одни пастухи, да рабочие.

– А твои братья? В каких чинах и должностях?

– Один брат, Иван, убит под Ленинградом. Второй,

старший брат Леонид, служит в армии, старший лейтенант.

Еще брат Олег и сестра Галя – маленькие. Мать умерла с

голода.

– Ясно, ясно. – Генерал надел очки, постучал

костяшкой по столу, и посмотрел на членов комиссии. Майор

в серебряных очках, белых, интендантских погонах, протянул

в мою сторону руку. Как я потом узнал, это был начальник

цикла математики.

– Товарищ Скатулин, столько будет: одна треть от

шестидесяти? Как вы думаете? – Вот это да, час от часу не

легче. Таких задач я не решал. Такого нам не задавали. Нечего

себе вопросик? Я готовился отвечать на вопросы по биному

Ньютона, по многочленам, по уравнениям, по формулам. Но я

ответил, не задумываясь, а майор продолжал задавать

вопросы в том же духе.

– А сколько будет три четверти от восьмидесяти?

Наконец и у интенданта вопросы иссякли. Тогда еще

подполковник задал последний вопрос?

– Вы – воевали! А что такое бой?

– Бой – это самое большое испытание моральных и

физических качеств и выдержки бойца. Часто в бой

приходится вступать после утомительного марша и вести его

днем и ночью несколько суток подряд.

20

4СНИ

21

– Хорошо! Хорошо! – Замахали руками члены

комиссии. – Хватит вопросов. Можете идти, товарищ

Скатулин. – И генерал покачал головой сверху вниз.

– Есть идти! – Я четко повернулся, щелкнул каблуками

и пулей выскочил в коридор.

– Фу! Ух, ты! – И тут я вздохнул полной грудью.

– Ну что, Скатулин? Что сказали? Приняли?

– Что сказали? Да, ничего. Пока не говорили, чтобы

готовил чемодан в дорогу. Только допрашивали. А на кресте,

который я сам принес, – распнут в приказе. А может, и

помилуют.

А какое состояние? Я и не помню точно, то ли

угорелый, то ли высушенный. Но нет никакого беспокойства,

в душе теплится, а в мозгах верится. К обеду все ребята

нашего учебного отделения прошли мандатную комиссию. Я

построил взвод и повел в Михайловский замок. Идем по

аллее, и подходим памятнику Петру Первому. Вижу, справа

стоит подполковник Дубковецкий, в поглаженной шинели,

как маршал на трибуне. Хорошо, что я не растерялся.

– Взвод, смир-рно! Равнение, направо! – И я впереди,

как на коне, прикладываю руку к шапке. И мы звучно

печатаем шаги на асфальте. А подполковник Дубковецкий

прикладывает ладонь к козырьку фуражки. Он принимает

парад. Лицо его серьезно, как у бронзового Петра Первого. У

царя глаза недвижимы, смотрят вдаль. А у подполковника

глаза зорко вглядываются в строй, заставляя строевиков

отдавать все силы балетному танцу, отданию чести

начальнику в строю. Без уважения, без почитания командира

– нет армии. Клянусь всей своей жизнью защищать

командира в бою, и оказывать беспредельное уважение и

преданность в повседневной жизни на службе и вне службы.

Вот так и только так. И обязанность всех граждан страны

21

4СНИ

22

относиться с почтением к командиру. Это и делает армию и

страну непобедимой.

– Вольно! – Спокойно командует подполковник

Дубковецкий. И добавляет пояснением. – К следующему

прохождению подготовить хорошую строевую песню. И

начинать ее петь с начала аллеи. А передо мной проходить

торжественным маршем.

Мне показались странными эти пожелания и

напутствия. Чтобы они значили? Уж не зачислен ли наш взвод

целиком в курсанты? Но кто его знает? Начальство себе на

уме.


И вот на обеде, уплетаю я со смаком курсантскую

норму, добротные кислые щи на жирной свинине. Глазами и

губами я погружен в содержимое тарелки. И подходит к

нашему столу и обращается ко мне подполковник

Дубковецкий, наш командир учебного батальона. В

громадном зале, на двести человек, моя голова сияет, как луна

в морозную ночь на небе. Так что меня искать не надо. Я весь

на виду.

– Товарищ Скатулин, приятного вам аппетита. – Я

вскочил с места за столом и принял стойку смирно. Так, как

положено, стоять перед начальником. – Сидите, сидите! – И

он положил свою правую руку мне на погон и посадил на

место. – Не страдаете отсутствием аппетита? Это хорошо.

Ешьте, ешьте. Я хочу вас порадовать, вы зачислены курсантом

в училище.

Мне бы припрыгнуть до потолка, да подполковник

удерживает меня за плечо. Во мне все взыграло, как

бушующее море, от набежавшего урагана, и помутилось в

голове до туманности от радости.

– Спасибо, товарищ подполковник, за приятную и

радостную весть. Я – безмерно счастлив. Я горжусь, и буду

гордиться всегда званием курсанта, такого прославленного

22

4СНИ

23

военно-инженерного училища. И ваше личное внимание ко

мне, я тоже никогда не забуду. Если я заслужил такую заботу

обо мне, то я не знаю, как и чем, мне отслужить вам.

– Ну, что ты, что ты. Все в порядке. Учись прилежно.

А выучишься, отслужишь Родине, и славным инженерным

войскам. Ну, извините меня, пожалуйста, помешал я вам

обедать. Кушайте, ребята, кушайте.

Ну, кто может спокойно кушать, когда начальник

разговаривает? Все ребята поблизости за столами, сидят с

открытыми ртами и с поднятыми ложками. Каждого человека

можно и нужно понять. Каждый ловит всякую информацию о

зачислении нас курсантами в училище. А вдруг, да и о себе

что-нибудь узнает.

И вот, из зачисленных сержантов в курсанты на

годичные курсы лейтенантов, сформировали учебный

батальон. Командиром батальона назначен подполковник

Дубковецкий. Наш взвод северян, беломорцев, так и остался в

первой роте капитана Карявки. Я в первом взводе, в первом

учебном отделении, назначен командиром первого отделения.

Ты рядовой курсант или командир отделения – это имеет

значение для исполнения служебных обязанностей. Так,

командир отделения назначается командиром роты,

дежурным по роте, а рядовые курсанты – дневальными. А в

карауле, я назначаюсь начальником караула или разводящим,

а рядовые курсанты – караульными и на пост часовыми. Так

что командир отделения, все-таки, начальник, а рядовой

курсант – подчиненный. А что касается денежного

содержания, то оно осталось за нами по-прежней должности,

где и кем мы служили в воинских частях. У меня было

денежное содержание 150 рублей в месяц. Таким оно и

осталось.

На общем и комсомольском собрании роты, а потом

батальона, я сделал открытие. Стали избирать редактора, и

23

4СНИ

24

членов редколлегии стенной газеты. И вдруг слышу

предложение подполковника Дубковецкого:

– Товарищи курсанты, нам надо избрать редактора и

членов редколлегии стенной газеты. Писательское дело – не

простое. И надо найти среди вас мастера этого дела. Такой

человек среди вас есть. Я его и предлагаю избрать редактором

газеты. Этим человеком является вот, выдающаяся личность,

имеющая образ Котовского, Скатулин Николай Иванович. –

И он протянул ко мне руку. Все курсанты дружно зашумели и

захлопали в ладоши. Кто не знает Котовского? – Так вот,

Николай Иванович – поэт. Сотрудничал с газетой

Беломорского военного округа Патриот Родины. Он в части

был секретарем первичной комсомольской организации. Так

что, я думаю, достойная кандидатура на должность редактора

газеты. Есть другие предложения? Нет. Будем голосовать. Кто,

за?

Ну, кто будет против выбора? Во-первых, предлагает

начальство, а оно знает больше нас, кем кому быть. Во-

вторых, нередко в армии стараются столкнуть общественные

обязанности на кого-нибудь. А тут предлагает комбат

конкретного человека. И хорошо, что не меня. Пусть

Скатулин и везет. Эта должность дает только работу.

– Голосуем за! Голосуем за! – Ребята шумят, как

базарные тетки. И поднимают руки. Смеются. А что им? Не

холодно, не жарко.

– Мы уже знаем его. Хороший парень.

– Он уже выпустил одну газету.

– Ну, кто не знает Котовского?

– Давайте голосовать. Хватит трепаться.

Итак, я стал редактором стенной газеты батальона

курсов лейтенантов, Ленинградского военно-инженерного,

ордена Ленина, Краснознаменного училища, имени Жданова.

А секретарем газеты, моим помощником, избрали курсанта

Залупейкина. Интересная фамилия, не правда ли? Он как-то

24

4СНИ

25

мне сказал по-дружески, в ленинской комнате, когда мы

трудились над очередной газетой:

– Настоящая моя фамилия Залупейко. А мне не

понравилась. А я писарь в штабе. Я взял да и изменил на

более звучную фамилию Залупейкин.

– Но, по-моему, Вася, от замены столба столбом,

назначение столба не меняется. Название столба остается.

– Не скажи. Залупейко – это маленькое оно, не

благозвучное. И что такое? Я не знаю. А Залупейкин – он,

полное имя, целая залупа. От глагола залупить, отлупиться, то

есть, загнуть, завернуть. Можно сказать теперь я Загнулин,

Завернулин. Вот если бы твоя фамилия была Скатулейко или

Шкатулка. Ну, что хорошего? А так целая – Скатула, Скат.

Что-то вроде крутости скалы, горы, утеса. Или наименование

морского хищного зверя. Звучит? Не правда ли? Звучит. Ну, а

если это не нравится, то скат – это ось с колесами. Телега.

Тебя нагружают, дополнительными обязанностями, ты и вези,

визави визирь.

Он по профессии писарь и мастер писать, у него

каллиграфический почерк. Он очень трудолюбивый парень.

Бывало мы над газетами работами до полуночи. И он не

жаловался. Один раз мы выпустили газету величиной в два

ватманских листа в стихах. Он был мастер и рисовать. Я

делаю ему схематичный рисунок, а он чистовой. И у нас

получалось хорошо и добротно, то, что и надо, правда,

настоящей правой, а карикатура карикатурой, без обиды и

насмешки.

И вот тут-то я и сделал открытие. Меня поразила

осведомленность обо мне начальства. Откуда стала известна

истина, генералу Малову и подполковнику Дубковецкому, моя

поведенческая биография во всех подробностях? Значит, на

меня в училище пришла служебная характеристика. В ней,

видимо, было записано, майором Куком, что я замечен в

25

4СНИ

26

пьянстве, что я сотрудничал с газетой Патриот Родины, что я

писал стихи, что я был секретарем комсомола. И еще что? Кто

знает что? Образно выражаясь, параллельно, рядом со мной,

пошла написанная моя тень, со всеми положительными и

отрицательными качествами. С этой минуты, повешенные на

меня качества и черты, приписанные и выдуманные, как

ордена и медали, стали моей собственностью. Так что у меня

появился двойник. С этой минуты, все мои последующие

начальники, будут записывать в мои аттестации мои

недостатки, и приписывать новые. Зачем и почему? Я

обстоятельно вернусь к этой мысли в следующей книге.

И вот наступили самые веселые времена: учеба, учеба

и учеба. Расписаны до минуты все двадцать четыре часа.

Ежедневно, шесть дней в неделю, восемь часов занятий, два

часа самоподготовка и консультация в учебном корпусе. И

примерно так: восемь часов сон, три часа прием пищи, час на

переход, час физическая зарядка и личное время, и один час

политико-массовая работа. Нет времени ни вздохнуть, ни

охнуть. Давай! И давай!

Я не намерен описывать подробно, как проходила

учеба. А по ходу повествования буду делать интересные

заметки, отмечать события и упоминать фамилии участников,

которые сохранились у меня в памяти и в архиве. Если бы я

знал, что моя прожитая жизнь будет интересна для меня, и я

буду писать мемуары, то я, вероятно, был бы умным

паинькой, и вел бы обстоятельный дневник. Но мне было

двадцать два года, и, не смотря, на то, что я был воин и муж, я

был беспечным и безответственным человеком к своему

далекому будущему. Исходя из этой формулы, я, все-таки,

склонен утверждать, что человек живет сегодняшним днем. В

общественном плане, можно жить плохо и верить в хорошую

жизнь в отдаленном будущем. Работать и истязать себя до

умопомрачения. Я признаю это право за собой. Но, при этом,

26

4СНИ

27

я живу сейчас, и я хочу жить хорошо сейчас, а не потом.

Нельзя ничего, откладывать на завтра: ни еду, ни любовь, ни

учебу, ни одежду, ни веру, ни работу, ни друзей, ни жилище,

ни отдых.

И только – бой! И только – бой!

И каждый день война с собой.

Я сам себя гоню бичом,

Луплю наотмашь и кричу:

Вперед – беги, солдат с мечом,

Тебе погибель – по плечу.

Победа – сказочный цинизм.

Игра – смертельный драматизм.

Противоречие – абсурд,

Его едва ль – рассудит суд?

Вся жизнь – сплошная кутерьма

От размышления и от дум.

До помрачения ума.

Умом – я истязаю ум.

Я каждый день, в своей стране,

С войной воюю на войне.

Моя молодость эту формулу принимала безоговорочно,

но я никому ее не навязываю. Каждый сам хозяин своей

жизни. Я только точно знаю и верю в народную мудрость: без

труда, не выудишь рыбку из пруда. А значит, надо работать и

работать, и еще раз, работать над собой.

Наши две роты курсантов каждый день ходят от

Михайловского замка в учебный корпус и обратно по одной и

той же дороге, два раза в день, утром и после обеда. Итак,

проходим строем мимо Петра Первого, военной поликлиники,

по Манежной площади и выходим к учебному корпусу на

угол Садовой, почти напротив военной

27

4СНИ

28

комендатуры. И этой же дорогой идем обратно. Сначала идем

с хорошей строевой песней. Она звучит почище, чем

Соколовский хор у яра. Нет только оркестра. А так, рота

может заменить ансамбль песни и пляски Советской армии.

Песню слышно на Невском проспекте, и у реки Невы, у

Пушкинского театра, Пассажа и цирка. Всегда на улицах

полно зевак, люди приходят послушать и посмотреть на нас.

Мы часто поем песню, близкую сердцу защитников

Ленинграда, что-то в этом роде.

Нам ли стоять на месте,

В своих мечтах всегда мы правы.

И труд наш – есть дело чести,

Есть подвиг наш и подвиг славы.

Мечта всегда зовет вперед. Стены домов от эха дрожат,

асфальт под ногами от удара сапог гудит. И как только

подходим в Петру Первому, то издали видим, стоим наш

комбат, подполковник Дубковецкий, как маршал,

принимающий парад, как из дымчатого мрамора статуя,

застывшая, подобно Петру.

– Рота, а, а... Смирно! Равнение, на ... право!

Слышен только ритмичный ударный гул подошв об

асфальт. Безукоризненное равнение по рядам и в затылок, а

также поворот голов. Рота построена по ранжиру, головы в

одной плоскости. Вот это боевая единица. Один – за всех, все

– за одного. Я не видывал, чтобы так изящно ходили коробки

солдат на Красной площади во время парадов. Шли молодые

ребята, но зрелые мужчины, повоевавшие, и отслужившие в

армии по пять лет после войны. Дорогие мои однополчане,

где вы теперь? Я люблю вас, любовью брата.

Примитивный абсурд может посмеяться и

поехидничать, что мы оловянные солдатики. Но пусть он

28

4СНИ

29

знает, что ума у этих ребят хватит на всю Россию. Вот, на

таких мужчинах и держится вся Россия. Россия не только

местность. Россия – это народ, россияне. И именно, эти

ребята, настоящие россияне, защитившие своими телами

Россию. Я понимаю, что некоторым товарищам не нравятся

порядки и дисциплина, установленные государством. Для

них, чем хуже, тем лучше. В мутной воде, легче ловить рыбку.

Они не народники. Народ для них быдло. Свобода им нужна

для вакханалии и безнаказанности, грабить и обогащаться. Я

понимаю и другое, что российский народ беззубый, и

бандиты все равно придут к власти. Передел собственности –

это экономическая табельная принадлежность любой власти:

граб награбле6нное, разворовывай наворованное. Но это

потом.

Я мечтаю о золотых погонах лейтенанта. Не скажу, что

бы у меня от этого болели зубы. Но я охотно понимаю, хотя

бы то, что лейтенант может быть ассенизатором и водовозом,

а вот, ассенизатор и водовоз, не может быть лейтенантом. Но

больше всего я радуюсь, что учусь. Чему бы ни учиться, но

лишь бы учиться. Это мое знамя. И сегодня совпали желания

мои и государства. Мне нужна профессия гражданская или

военная. Военное дело мне знакомо в пределах программы

боевой подготовки солдата. А сейчас меня учат инженерному

делу. Мне учеба дается очень трудно, но нравится. Я учусь

проектированию и расчетам мостов и дорог, съемке

местности на карты, устройству и эксплуатации машин. У нас

большой курс тактики и военного искусства. Об этих

дисциплинах я понятия не имел.

Так что, мои знания военного дела, оказались равны

нулю. Хотя бы потому, что мне курс солдата боевой

подготовки сейчас не дают. Считается, что я его знаю. Дают

все новое, и мне дается наука нелегко. В первом учебном

взводе я числюсь командиром первого отделения, второго –

29

4СНИ

30

Миша Черняев, третьего – Яша Праг. Они стали мои новые

товарищи. Коля Беляев во втором взводе. И я с ним вижусь

редко. Время летит невидимой стрелой. День и ночь – сутки

прочь. Наступил июнь месяц. В Ленинграде стоит бархатная

погода, тепло и солнечно. Теперь, в субботу, нам дает

командир роты увольнительные записки без ограничения во

времени и пространстве, до отбоя в воскресение, практически

на сутки. Иди куда хочешь, и делай, что хочешь. Это

расслабляет мою волю. Я должен сам придумывать для себя

мероприятия, что мне делать и куда пойти. И я, порой,

нахожусь в подвешенном состоянии. Мне становится

одиноко, и жалко себя. Я это чувство никогда не испытывал.

Тогда я решаю, навестить своих родственников. В

Ленинграде у меня много двоюродных братьев и сестер. Но я

очень не многих знаю адреса. Пишу письма и делаю запросы,

прошу отца в Устюжне, дать мне адреса. И брата Леонида – в

Москве. К двоюродной сестре Аннушке, я захаживаю часто.

Этот адрес, я знаю давно. Но вот мне прислали адрес

двоюродного моего брата Ивана Русакова, тетушки Марфы

сына. Он живет на улице Рубинштейна, и работает в

парикмахерской на углу Невского проспекта. Ну, совсем

рядом от училища. А вот крестница моя Клавдия Соколова,

тетушки Степаниды дочь, с Избищей, живет на Выборгской

стороне, на Песочной улице. Это далековато, но навестить

надо. Это я, когда-то, хотел обратиться к ее мужу за

помощью, после увольнения из армии. Он заведующий

кафедрой в политехническом институте. Но теперь, помощь

его мне уже не нужна. Я сам нашел свою дорогу.

Первый раз я пришел к крестнице Клавдии и не застал

никого в квартире. А во второй раз – был дома ее муж.

Крестница Клавдия была на работе. Я ее не дождался. Муж

крестницы лежал в постели и не встал мне на встречу. Я

посидел рядом с его кроватью. Нам говорить особенно о чем-

30

4СНИ

31

то необходимом и важном не было нужды. Мне, как

родственнику, при встрече и знакомстве, не было предложено

ни чашки чая, ни сто грамм. У нас не было общих интересов,

мы были чужие люди друг другу. Я оказался нежданный,

незваный и не нужный гость. Я где-то уже упоминал, что

незваный гость хуже татарина. Я понял, что я Соколовым, как

родственник, не нужен, лишняя обуза. Поэтому я больше ни

разу не навестил их. Свою крестницу, двоюродную сестру я

никогда не видывал, кроме, как в детстве, еще до войны. А о

тетушке Степаниде, я уже упоминал, как я был у ее в детстве,

в шестилетнем возрасте. И она меня угощала житниками с

сахарным песком. Вкус и сласть их я помню до сих пор. А в

родственники навязываться не надо.

Иван Русаков меня принял, как родного брата. Я ходил

к нему почти через одну субботу. Мы всегда, при встрече,

выпивали по рюмочке водочки и закусывали селедочкой.

Селедку у Ивана ели три раза в день. У Ивана, под

Ленинградом, брат Георгий и сестра Мария с матушкой. Это

тоже мой брат и сестра. И однажды Ваня отправил меня к

сестре Марии и тетушке Марфе в Петергоф, в суворовское

училище. Сестра с матушкой и дочерью жили на территории

училища, Мария работала в училище. А дочка училась в

школе. Тетушку Марфу я застал живую, старенькую

престаренькую. Она маленькая, сухая, в чем только у нее

держалась душа. Приняли они меня хорошо, как

родственника, я, все-таки, брат и племянник. Я у них ночевал.

Встречался я и со вторым братом Георгием, который с семьей

жил в Ясной Поляне, тут под Ленинградом. По неполным

моим подсчетам до войны под Ленинградом и вокруг него

проживало около 52 человек, моих родственников, теток,

дядьев, братьев, сестер и племянников. И большинство из них

погибли во время войны. Одни – с голода, а другие – на

фронте. Ваня служил матросом на балтийском флоте.

31

4СНИ

32

Корабль был приписан к Кронштадту, а часто стоял у

стенки в Неве и вел обстрелы немецких позиций. Так что,

Ваня служил на корабле и остался жив. А вот Георгий, Гоша,

служил в пехоте. И воевал в пехоте. В 1942 году был по

ранению, после госпиталя, временно отпущен на

выздоровление, на Родину. Но ему негде было жить. Его

родные места были оккупированы врагами, пришельцами из

чужой земли, немцами. Он жил, находясь в этом отпуску, в

основном, у нас в Устюжне. Иногда ездил к престарелому

дядюшке Ефиму на Поддубье. Я это хорошо помню. Нам

самим нечего было есть, мы доедали последнюю картошку.

Нам иждивенцам, давали хлеба по 400 грамм в день, но мой

отец Иван Яковлевич, кормил своего племянника. А куда

денешься? Своя кровь. Разделишь последнее.

Гоша, раненный вояка, носил ботинки с обмотками,

задрипанную шинель, с осколочными дырками на плече, и

измочаленную шапку ушанку. И что удивительно, я очень

гордился его пробитой шинелью и в ней ходил в кино. Мне в

кассе билеты давали без очереди. А Гоша чувствовал себя

неважно. Он много времени лежал на печке. Со мной не хотел

ходить в кино. Я и надевал его шинель. И не мог подумать,

что через два года я тоже надену свою шинель и намотаю

отмотки на казенные ботинки. Но сегодня, это все уже позади.

С начала войны прошло десять лет. И порой, кажется, что это

был долгий и кошмарный сон. Но в памяти, ленту десяти лет

жизни, можно прокрутить в любое время. Жена Вани, тоже

работает в парикмахерской вместе с ним. И мы встречаемся и

радуемся жизни. Ваня классный парикмахер, как мужской,

так и дамский. Они вдвоем хорошо зарабатывают. Живут

хорошо. А я, их нахлебник, конечно,

3 ЗПЛ

32

4СНИ

33

нищий, только престижный в том, что курсант военного

училища И они этому радовались вместе со мной.

Ну, вот. Новое событие, потрясшее мою жизнь. Я

женился. Я вступил в брак с Тамарой Федоровной Созиной.

Запись сделана 17 июня 1950 года в бюро ЗАГС,

Куйбышевского района, города Ленинграда. Мне интересно

отметить, по неполным данным, что город Устюжна часто

переходит из одного государства в другое. Родители наши

вступали в брак в Устюжне, вероятно в Ярославской или в

Череповецкой губернии. Я и Тамара родились в Устюжне,

Ленинградской области, а в школу пошли в Устюжне,

Вологодской области. По документам родственников я

отмечаю, что Устюжна принадлежала Новгородской и

Тверской губернии.

Женитьба, это знаменательное событие. И оно

произошло не спонтанно, не неожиданно, и не нечаянно. Ему

предшествовала интенсивная переписка между мной и

Тамарой Федоровной Созиной, сельской учительницей

начальных классов, в деревне Тюхтово, Устюженского района.

Ну и названьице деревни, как у Некрасова: Горелово,

Неелово, Разутово, Раздетово. А тут, какая-то Тюха да Затюха,

да Матюха. Но с другой стороны, звучит оригинально, даже

поэтично. Мне так и хочется пропеть:

Тюхония, Чухония, родимая страна,

Деревня на при горочке у сказочных ворот.

Ты соткана из кружева, льняного полотна,

Из речек светло-солнечных, озерок да болот.

Иду лугами чистыми, навстречу ветряков,

Встречаются деревни мне, заброшенной судьбы,

То рощи босоногие, березовых лесов,

То сосны бронзогрудые, кряжистые дубы.

И небо синей шапкою, как будто бы, без дна.

И это вся Чюхония, моя любви страна.

33

4СНИ

34

Так вот. Я с Тамарой знаком со школьной скамьи. Мы

одноклассники. И наши дома напрямую в сотне метров. Мой

дом на Левой Набережной, 69, а Тамарин – на Коммунаров,

123. Ну, конечно, в детстве, и в школе, нам в голову не

приходило, что мы когда-нибудь станем мужем и женой.

После войны, случайной встречи, мы стали переписываться.

И дружили пять лет. И теперь, 10 июня 1950 года, Тамара,

находясь на летних каникулах, по моему приглашению

приехала в Ленинград.

– Тамара, отдаю тебе руку и сердце, – писал я.

Приезжай ко мне в Ленинград. Буду встречать тебя на

вокзале, как жену. Пришли телеграмму с датой выезда. – Вот

с такой припиской я отправил письмо своей суженой да

ряженой сударушке.

Как мне было известно, Тамара никогда не бывала в

Ленинграде. А вот, в Москве она бывала. Там живут у нее

родственники: тетушка Анна с двумя сыновьями Игорем и

Евгением, и дядюшка Дмитрий с дочерью Ариадной и сыном

Борисом. Поэтому, в незнакомый город Ленинград Тамара

приехала с соседями, у которых свой дом в городе Устюжна,

и, которые проживают в Ленинграде, Петром Васильевичем и

Надеждой Ивановной. У них квартира где-то на Выборгской

стороне. Я накануне получил увольнительную записку у

командира роты. И, не свет, не заря, примчался пешком на

Московский вокзал. Было раннее свежее ленинградское утро.

Все кругом сияло, словно было вымыто, перрон блестел

влажностью. Московский поезд, мягко покачиваясь, тихо

вкатился на перрон. Я, волнуюсь, как никогда, мне трудно

передать свое состояние. Я стесняюсь и стыжусь. А чего и

сам не знаю? Подумаешь, нашелся жених. Я спотел. Я одет в

обыкновенную солдатскую форму: зеленые брюки в

3***

34

4СНИ

35

кирзовых сапогах, гимнастерка, с курсантскими погонами, с

лычками сержанта, под ремнем и пилотка. И руке одна роза.

Из вагона вышла пожилая пара с чемоданами, а за

ними вышла девочка может быть лет шестнадцати. Чуть ли не

в очках, да с мартышкой в руках. У нее в руке коричневый

чемоданчик, и на локтевом суставе висит светло-серый

пиджачок. Сама она в легком платьице, с аляповатыми

светло-коричневыми цветками, без чулков, в красноватых

босоножках, на низком каблучке. Темно-русые волосы, у нее,

ниспадают до шеи, причесанные на бок, наверху с валиком.

Ну, типичная сельская девчоночка, учительша. Я еще толком

не разобрал, что это Тамара. Смотрю на нее, а она меня ищет

глазами в толпе народа. А пожилая пара, пропустив ее перед

собой, толкают ее.

– Вон, твой ненаглядный. Смотри, встречает с цветком.

Иди, иди, здоровайся. – И почему старики-то узнали меня? И

они втроем идут мне навстречу, а я им. Я так стушевался, что

не знаю, что делать, как быть, как поступать? Если бы я, ее

встретил одну, то мне было бы легче с ней общаться. А тут

она, в обществе мне незнакомых людей. Да еще прибавить,

что я приглашал к себе Тамару, как жену, то я совершенно

растерялся. Как мне поступать, обнимать ее, целовать ее, или

поздороваться за руку. Не могу решить. Раньше мы

встречались проще простого.

– Здравствуй, Тамара.

– Здравствуй, Коля.


Тамара Созина

И мы подавали друг другу руки. Тамара, свою

малюсенькую ладошечку, клала в мою медвежью лапу. Мы

смотрели друг на друга просто и открыто. В последние годы,

35

4СНИ

36

я другой рукой, притягивал ее к себе и легонечко целовал.

Она мне отвечала испуганным поцелуем. Нас никто не видел.

Я уверен, если бы мы встретились на людях, то мы бы не

целовались. Целоваться на людях, неженатым молодым

людям, неприлично. Как поцелуй, так и секс людей,

относятся к разряду и области человеческой интимности:

глубоко личному, задушевному, сокровенному, к тайно и свято

хранимому. Поцелуи, могут быть, обнародованы и

допустимы на свадьбе, когда кричат горько, и при встрече

родных, дорогих и близких людей. А кто мы, Тамара и я? Да

пока – никто. И это приводит меня в смятение, к стеснению, к

стыду. Я боюсь совершить неверный поступок, который

может Тамаре не понравиться или она его не примет, сочтет

за хулиганство и пошлость. Ведь она – сельский учитель. А у

учителя – самая высокая человеческая нравственность.

Сельский учитель – это и есть интеллигент.

– Лезешь целоваться при людях? Не стыдно? – Вдруг

она оборвет меня. Да еще закатит пощечину. – Чего захотел?

Не стыдно тебе добрых людей?

А что мне сейчас делать? И как поведет себя Тамара, я

не знаю? Но вижу, что она тоже настороженно смотрит на

меня. Ждет или не знает, как я поведу себя. Мы заложники

этикета. Нам неловко.

– Здравствуйте, – сказал я, не думая ни о чем.

– Здравствуйте, молодой человек, – хором сказала

пожилая пара.

– Здравствуй, Коля. Хорошо, что встретил, город

большой. Я тебя бы не нашла. Знакомься. Надежда Ивановна,

Петр Васильевич. В Устюжне наши соседи. Они живут в

Ленинграде. Я у них остановлюсь.

Я взял у Тамары чемоданчик, и мы пошли. И только

сейчас мне пришла в голову самая простая истина. Я

пригласил Тамару в гости. А подумал ли, где ей

остановиться? Где ей жить? Шалаш в городе не поставишь?

36

4СНИ

37

Ее же не поселишь в Михайловском замке? А гостиница

сельской учительнице не по карману. У ее оклад 400 рублей в

месяц. Вот так. Такая беспечная и безответственная

молодость. Хорошо, по случаю, ее приютили соседи. Если бы

не пригласили ее в Ленинград соседи, то поехала бы она или

нет? Это проблематично. Но она приехала в Ленинград, ко

мне, чтобы выйти замуж. Она знала, что я порядочный

человек и верила мне, и доверяла себя мне.

Теперь я каждый день после занятий отправлялся на

свидание с Тамарой на Выборгскую сторону. Но чаще всего

Тамара приходила к Михайловскому замку и поджидала меня,

пока я выйду к ней. Она обычно сидела на скамейке в глубине

аллеи, напротив Петра Первого. Однажды, я привел Тамару к

сестре Аннушке на квартиру, в Гусев переулок. Аннушка и

мать мужа в один голос заявили:

– Вот вам ключ от квартиры. Живите, сколько хотите.

– А как же вы? Где вы будете ночевать?

– Я уезжаю в отпуск, – заявила Анна, – в Псков, к

мужу. Он там служит в армии, в десантном полку. И брат

мужа, Миша, уже взят в армию. И тоже в Пскове, в десантном

полку. Так что мое место на кровати свободно.

– А я, – заявила матушка мужа, – переселюсь к подруге

на дачу под Ленинград. Я давно, все равно, собиралась

уехать. А сейчас как раз разгар лета, мне пора на дачу. Я

завтра тоже оформлю себе отпуск. Ключи от квартиры,

оставляй в коридоре в уголке под кастрюлей с камнем.

Таким образом, мы несколько ночей провели у добрых

родственников. В одно из воскресений мы побывали в

Зимнем дворце. Но посмотреть нам многое не удалось. Мы

бродили по музею весь день, и настолько устали, что с трудом

вывалились на набережную Невы, и с час отсиживались на

скамейке. В Зимний надо ходить месяц, чтобы познакомиться

с большей частью экспонатов. А изучить все, понадобятся

37

4СНИ

38

годы. Мы были восхищены великим собранием шедевров

мирового искусства.

Были мы и в Петропавловской крепости. Походили по

казематам, в которых страдали и мучились грешники,

отверженные, герои и рыцари земли русской. Я, конечно,

вспоминал казематы Устюженской тюрьмы, в которых

плакал наивными слезами. Но здесь, все мученики страдали

за свои убеждения и помыслы народничества. А я – никто,

посажен был за самовольный уход с работы, за побег из

неволи. Только теперь я осознаю, что я, наверно, был рабом.

Я не горжусь тюрьмой, я страдаю от незаслуженного

унижения. Но я испытал тюрьму, а она испытала меня. Я

оказался сильнее ее казематов. Теперь нет народников. Народ

вырос из народничества. Но кем он стал? И кто я?

Одно воскресение мы провели на Озерках. Помнится,

что мы ехали на трамвае по Старому Невскому. На этом

трамвае, я уже ездил один раз на стрельбище, вроде бы к

пороховым заводам, в Порховку. Мы проезжали мимо

политехнического института. Я вспоминал, что здесь

работает мой дядя. И очень жалел, что я не студент

института. Но воля – вольному, а спасенному – рай. Я – не

вольный, но – спасенный. А на этот раз, я еду, как праздно

шатающийся. Мы сначала приехали в субботу, в одну из

школ, к устюженской подруге Тамары, которая в школе

работала уборщицей и сторожихой. Эта девушка жила в

школе, и мы спали на ее соломенной постели, высокой

кровати, а она спала в учительской на диване. На озерках, мы

покупались, немного позагорали. Погода в этот день была

хмурой, дремотой. Радости мало. Да и есть хотелось. А

запасов у Тамары не было. А у меня тем более. Практически,

когда я был вне училища, то я находился на ее иждивении. А

мне было очень неудобно объедать ее.

38

4СНИ

39

В одно их воскресений, утром рано, Тамара сидела и

поджидала на беседке в аллее, напротив Петра Первого.

– Коля, ты меня сделал женой, а я согласилась, и ты

стал моим мужем. Ты хотел стать моим мужем и стал. И я

хотела стать твоей женой и стала. Теперь у нас может

родиться ребенок. А ты, думаешь, узаконить права мужа и

жены?

Рядом со мной сидела девочка Тамара, маленькая,

щупленькая, лет пятнадцати, больше ей не дать, в легком

ситцевом платьице и в босоножках, как не оперившаяся

птичка. Лицо у нее было грустное и печальное. То, что она

говорила, ей было говорить неловко, но она вынуждена была

говорить. Это неловкость была написана на ее лице,

морщинками на ровном лбу, потухшим взглядом и полной

незащищенностью. Кроме любви, в воем воображении,

затрепетала в моей душе крыльями жалость. Даже, если бы я

захотел, то я ни за что не бросил бы, дорогую мне эту

игрушку. После матушки, которой уже нет, эта девочка, мне

самый дорогой человек.

– Тамара, дорогая моя, девочка жена, мы можем

отправиться в ЗАГС хоть сию минуту. Идем!

И вдруг, я увидел совершенно другую девочку. Лицо ее

просияло Северным Сиянием, вздрогнуло после дремоты и

заиграло серебром. Она вскочила со скамейки и взмахнула

крыльями. Еще минута и она взлетит. Как много и как мало,

надо человеку для счастья.

– Идем! Идем! – Я взял ее за руку и потащил. Когда

Тамара напомнила мне о ЗАГСе, мне сначала на одно

мгновение тоже было неловко. Какой наглец, обманывает

любимую девушку?! Морочит голову. А еще солдат, человек –

чести! Человек – слова! Но я быстро овладел собой и

предложил Тамаре немедленно руку и сердце.

– А где ЗАГС? Куда пойдем?

39

4СНИ

40

– Идем! Идем! Язык до Киева доведет. Спросим. Мы

же не в лесу. – И мы пошли. И вот вышли, через Манежную

площадь, на Невский проспект. Невский проспект горит

архитектурой. Он меня всегда приводит в восторг. Это и есть

настоящий город.

– Молодые люди, – восхищенно изрекла молодая дама,

не спускавшая с нас лучистых глаз, с неподдельной завистью.

– ЗАГС ищете, счастливые люди. Да вот, сразу за Аничкиным

мостом, сразу налево, под горкой ЗАГС, в двухэтажном доме

Куйбышевского райисполкома. И искать его – нечего.

Поздравляю. Хоть я вам чужая, но я, не вижу ваших

родственников, дайте, я вас благословлю. И поцелую.

Благословляю вас. Живите в мире и согласии.

Гераклит, кажется, сказал: «Пантерей, все течет». Все

проходит, то, что есть и то, что будет, но все остается, кроме

нас. Мы живем в необходимых обстоятельствах. Я сегодня в

городе Петра. Его давно нет. А город, как стоял на реке Неве,

так и стоит. И меня здесь не будет. Тамара поехала домой в

Устюжну. Ей здесь больше – не бывать никогда. И я завидовал

ей, что она будет в Устюжне:

– Приветы передавай, матушке, Марии Николаевне, и

бабушке, Татьяне Петровне. Зайди к моему отцу, Ивану

Яковлевичу, представься. Родители обидчивы, когда дети не

сообщают им о своих решениях и поступках.

Мы, Тамара и я, стояли на перроне Московского

вокзала. шли последние минуты расставания, перед отходом

поезда Ленинград – Москва. Сколько раз я уже уезжал и

приезжал на этот перрон? И всегда, вспоминал и переживал,

как в первый раз, в 1945 году. Тогда меня, солдата с котомкой,

еще во фронтовом обмундировании: в обмотках, цвета земли,

в шинели, изношенной и почерневшей, в пилотке, с затеками

пота, не пустили две женщины на перрон. Но нашелся

порядочный человек, мужчина, провел меня через дворы,

40

4СНИ

41

попросил проводницу посадить меня без билета в вагон, как

тронется поезд. Нашлись ведь добрые люди, солдата

победителя пожалели. А те, две женщины, стоящие в дверях,

наверно, не нюхали пороха. Я тогда про себя сказал:

– Вот, выдры. Совести нет на грош. С солдата,

казенного человека, требовать билет? Где это слыханно? Он!

что? на заработках?

И вот, Тамара уезжает в Устюжну под моей фамилией.

Такое было короткое наше семейное счастье. А я, на другой

день, уехал в летние лагеря. Все училище было давно уже в

лагерях, только наш батальон еще оставался на зимних

квартирах. Лагеря эти только открывались, еще первый год. И

куда едем, я не знал. Я даже не помню, на каком мы вокзале

садились в поезд. Но отлично помню, что доехали мы до

станции Котлы. Это разрушенный и запущенный населенный

пункт. Мы вошли, словно, только что в освобожденный город

после боя. Дальше была дорога, но поезд не ходит, полностью

разрушено железнодорожное полотно. А нам еще идти до

Луги, говорят, километров двадцать. Что за нужда загонять

лагеря почти под самую Нарву. За двести верст от зимних

квартир. В необитаемый край, да еще на ту сторону реки.

Никакой разумности в этом решении нет. Не только

полезность, необходимость, но надо уметь считать деньги.

Никаких транспортных связей с цивилизованным миром? На

реке Луге поблизости нет ни мостов, ни паромов.

Мы шли сначала по полотну дороги. Каждая рельса

длиной 12 метров перебита методически в трех местах,

зарядом взрывчатого вещества. Работа выполнена настолько

злодейски аккуратно, что диву можно даваться. На это

способна только немецкая пунктуальность. Дорога

восстановлению не подлежит, только переделке, перестилке

рельсов. Я шел молча, думал свои думы и, особенно, не

тужил. Был я полон, счастливых воспоминаний, медовой

недели. Ведь я стал старше, стал семейным человеком.

41

4СНИ

42

Я никогда не описывал военного дела, конкретно

боевой подготовки. В этом нет надобности. Но сейчас я хочу

немного остановиться, подробно порассуждать на немецкой

методике подрывных работ. Как было на самом деле? Я не

знаю. Но можно кое-что спрогнозировать, как они вели

подрыв железнодорожного полотна.

Подрыв железнодорожного полотна, для меня, как

сапера, это наглядное пособие. Один раз увидеть, то не надо

десять раз читать или сто раз объяснять. Я сразу же отработал

методику разрушения дороги. Командир отделения идет

впереди и делает разметку мелом. Второй солдат

раскладывает тротиловые шашки, третий – протыкает в

шашках отверстия и крепит пружинными скобами шашки к

рельсам. Эти скобы не трудно изобрести и изготовить.

Четвертый – раскладывает зажигательные трубки, пятый –

вставляет зажигательные трубки в тротиловые шашки и

присыпает их землей. Все готово к подрыву. Шестой и

седьмой, идут на триста метров позади, и непрерывно,

поджигают зажигательные трубки метровой длины. У них на

отход, на безопасное расстояние, сто секунд времени. Позади

них пушечные взрывы и свист осколков.

Вот так, я шел в строю, со своим взводом в колонне на

правом фланге, разгадывал и изобретал методику, которой

пользовались немцы. Я целиком признаю, что немцы – не

дураки, немцы умеют воевать. Четыре года можно воевать

только с сильным противником. Всегда полезно поучиться у

противника. И у меня тут же возникает мысль. Так почему же

немцы не одержали верх над нами, если они умеют воевать?

На этот простой вопрос нельзя ответит спонтанно. Нужно

провести целое исследование. Написать целую книгу. И

весьма скрупулезно подвергнуть анализу все германское

государство, его народы и правителей, хотя бы за последние

пятьдесят лет. А во второй книге описать Россию. И только в

третьей книге сделать вывод. Почему, почему да почему?

42

4СНИ

43

А так, по-русски, взирая со своей колокольни, можно

ответить на этот вопрос коротко и просто. У России больше

потенциал, чем у Германии. Он заключается в том, что

россияне сильнее, умнее, богаче интеллектуально. И они,

россияне, человечнее, жертвеннее, сплоченнее, доверчивее,

безалабернее. Они имеют беспредельные природные и

людские ресурсы, чего не имеет любой другой народ в мире.

В России есть все, чтобы россияне были самыми

счастливыми людьми на планете. Но для россиян нет жизни.

Почему да почему россияне плохо живут? Тоже надо

исследовать и писать книгу. А если коротко и просто

ответить, то весь корень бедствий во власти. Власть в России

всегда бездарная, ограниченная и воровская, во всех смыслах.

В России много умных голов, но нет ни одной головы. Я уже

об этом говорил. Повторяюсь. Повторение – мать учения.

А соседи иногда полагают, что такое государство, с

такой властью и с таким богатством, легко разграбить и

посадить на штыки. Это главная причина и повод нападения

на Россию во все времена. Но заблуждение всем врагам стоит

позора, жизни и денег, с времен Чингисхана, а возможно с

времен половцев и хазар. Немцам неймется, повторяют

глупости по состоянию ума, они совершили четыре

нашествия на Россию. Первый раз вместе с Наполеоном,

против царя Романова, второй раз против Александра

Невского, третий раз против Никола Второго, и четвертый раз

против Иосифа Сталина.

Хорошо и приятно в дороге размышлять. Хотя я и

устал, три раза делали привалы, но не заметил, как прошел

день, как солнце, сначала сияло со спины, а теперь, смотрит в

лицо. Наши взвода буквально вывалились из леса на

булыжную мостовую, идущую в Нарву, и на крутой берег

реки Луги.

43

4СНИ

44

Река Луга широкая, тихо и плавно несет свои воды в

финский залив по лесным массивам. Чувствуется, в

величавости реки, вечная степенность и бессмертность. Все

было до нас, и все останется после нас. Тут, наверняка,

плавали новгородцы и викинги. Мы утомленные переходом,

прежде всего, покупались. Ух, ты, какая прелесть покупаться

в своей русской реке. Я уже разучился на севере плавать. На

бережку мы посидели, покурили, пока не подошел за нами

наш паром из ТПП, тяжелого понтонного парка.

Я вспомнил, что Тамара мне подарила портсигар, но я

его уже потерял. Как-то по Невскому проспекту ехал в

троллейбусе, и на сидении он выскользнул из кармана брюк.

Я припомнил, как плавал по Кольскому заливу, перегоняя

понтонный парк ночью за катером на Мыс Мишукова.

Причем, я заметил, что когда вспоминаю, то всегда вижу

картину, всю панораму, разумом. У меня сейчас перед глазами

река Луга, между лесистыми берегами, с деревней Лугой на

той стороне, а вижу разумом Кольский залив, от Колы с

Мурманском до Мыса Мишукова с маяком. Чудеса, да и

только. Развить воображение очень важно для

сообразительности ума. Но для этого надо, прежде всего,

читать по десять часов в день. Как жаль, нет времени, а жизнь

уходит, я остаюсь недорослем.

А где сейчас моя молодая женушка и что она

поделывает? Она последнее время учительствовала

директором сельской школы, в большой деревне Модно,

которая на берегу реки Мологи, где-то в тридцати километрах

ниже Устюжны.

Кстати, вспомнил, что у нас фактически свадьбы не

было. И не будет никогда. Такова наша судьба. Тамара сразу

после загса купила бутылку вина. И мы отправились на

квартиру к ее соседям по Устюжне, к Надежде Ивановне и

44

4СНИ

45

Петру Васильевичу. Надежда Ивановна пережила блокаду в

Ленинграде в этой квартире. И теперь слепая старушка. А

Петр Васильевич воевал. А последнее время служил на

Дальнем Востоке. Когда-то служил в Белоруссии, в

Пуховичах, Осиповичах и Бобруйске.

– Было время, я пешочком хаживал из Осиповичей до

Бобруйска. Утречком с приятелями встанешь, с зорькой,

после проверки войск, и пойдешь. Глядишь, к вечеру, к заходу

солнца и дома. В Ленинских казармах, около Бобруйской

крепости, там, ждала меня Наденька.

– Это сколько же верст, Петр Васильевич, что надо

идти целый день? А что, не было машин, что ли?

– Сколько верст? Да верст семьдесят, небольше. Туда

да сюда, верст полтораста. А что, я любил ходить пешком. А

машин до войны не было.

И тут, Петр Васильевич, загадочно улыбался,

пошевеливая скулами со вставными зубами. Он был доволен

произведенным эффектом. Он – мужичишко небольшой,

щупленький, приободрялся, и поднимался выше над столом.

Гладил свои редкие волосы костлявыми пальцами,

приглаживая набок.

– Значит, Петр Васильевич, Пуховичи, это дырка, как

говорят в армии. Вроде Тмутаракани?

– Да нет. Что ты! Дырку ты еще узнаешь, как я, когда

служил на Чукотке да Камчатке. Станешь на сопку и в округе,

до ближайшего населенного пункта, расстояние, как до луны.

Сопки, небо, да море, какая красота. Глаз не оторвать.

– Петя, что ты пугаешь молодежь? Не стыдно тебе?

Тамара еще не видывала белого света. Только вышла замуж.

А ты ей пророчишь дырки да Тмутаракань.

– Наденька, ты не пугалась? Почему же Коля с

Тамарой испугаются. Мы радуемся, что везде побывали. Пока

люди молоды, и надо поездить, повидать мир.

45

4СНИ

46

– Тамара молодая девушка. Ты ее пугаешь страшными

картинами. Подумает, за кого я вышла замуж? За бродягу.

Интересно, что Петр Васильевич похвастался еще

одним шедевром своего пенсионного обеспечения.

– Я уволен на пенсию в запас по приказу сто, Иосифа

Виссарионовича Сталина. И получаю пенсию сто процентов.

То есть, получаю полный оклад, все денежное довольствие,

какое я получал на службе в армии, две тысячи пятьсот

рублей. И ты прослужи двадцать пять лет, и получишь такую

же пенсию. А я, подумал, что я – сапер. Как прослужить

двадцать пять лет?

Наш батальон расположился в палатках вдоль

штурмовой полосы на песчаном бору, в мелком соснячке.

Превосходно. Занятия проходили также интенсивно, как и на

зимних квартирах. Восемь часов учебных занятий в поле и

два часа самоподготовки. Мы изучали машины инженерного

вооружения: землеройные, лесопильные, электростанции. И

работали на них тут же на песчаном поле. Траншейными –

копали траншеи, бульдозерами – отваливали песок. В

скреперы набирали землю и отвозили в сторону.

Разворачивали электростанции, давали ток, пускали в работу

электроинструменты. Тут же, на столах, делали соединение

проводов в треугольник и звездочку. Разворачивали пилорамы

и пилили бревна.

Опять изучали мины, и устанавливали минные поля по

шнуру, перед передним краем нашей обороны и строевым

расчетом. Проводили подрывные работы, подрывали грунт и

бревна. А на реке Луге, переправлялись на подручных и

табельных переправочных средствах. Одним из

интереснейших занятий было – это делать топографическую

съемку местности. И вдруг, утром зачитывают приказ об

отчислении из училища курсантов за неуспеваемость по

математике. Из нашего взвода, из моего отделения

46

4СНИ

47

отчисляется Миша Рыбкин. Это такой хороший парень,

старательный, прилежный, товарищеский, что потеряв его,

теряешь частицу себя. Мы всем взводом ходили к начальнику

учебной части полковнику Акатову, просили его не отчислять

Рыбкина из училища. Обещали взять шефство и подучить его

математике, и расчетам мостовых конструкций.

– У вашего подзащитного три двойки. Я его не имею

право держать в училище. Он подлежит отчислению и

отчислен. Все! Идите!

Так мы потеряли своего товарища, Мишу Рыбкина. Он

пришел в училище из авиации. Ему трудно давались все

инженерные дисциплины. Я, все-таки, сапер, и кое-что знаю.

Но с расчетами ригельно-подкосного моста, у полковника

Рапопорта, я тоже был на грани провала. Но помог мне с

расчетами, понатаскал меня, курсант Конюхов. Он окончил

техникум до армии. И ему легко давались расчеты. Мне

трудно давались формулы. Я их не воспринимал, как

данность, как закономерность. Мне нужно было докопаться

до истины, которой нет, почему именно так, а не иначе.

Почему пифагоровы штаны, на все стороны равны? В чем

сущность закона Гука, которого съели африканские людоеды.

Мы так и уходим, из этого мира, не узнав, что такое гармония

и проективность Вселенной? Думается, с другой стороны, что

никто не знаем этого, не задается вопросом познания и

хорошо. Спокойнее спит. Его не терзают муки сомнения.

Легче жить. Но я, когда-нибудь сам, докопаюсь до самой

сущности гармонии и проективности.

Позанимались мы с месяц и нас отправили на учения

Ленинградского военного округа, на Карельский перешеек.

Это было очень интересно. Я еще там, на знаменитом

перешейке, не бывал. А дело было уже в августе,

припахивало осенью. Порой тепло, а иногда и днем

47

4СНИ

48

холодновато. Шли свежие дожди. Я не знаю истинных целей

и задач учения. Это дело начальства. Но, исходя из того, что я

видел, то складывалось впечатление, что войска накапливали

силы для наступления, на реке, кажется, Вирта Уокса, чтобы

форсировать ее. Река быстротечная, на переправе гляди в оба,

4 ЗПЛ

а зри в три, унесет и перевернет. Мы строили простые

сооружения, траншеи, окопы, землянки, маскировали левый

восточный берег, скрывая переправочные средства прямо на

воде и в береговых кручах.

В момент наступления, утром рано, задача моего

отделения состояла в переправе, на тот, противоположный

берег, занятый противником, на мотоботе, с американским

мотор-веслом. Там, под огнем противника, высадиться на

берег, и проделать проход в минных полях противника.

Обозначить его и пропустить пехоту через минное поле,

которая подъедет следующим рейсом на мотоблоке. В

дальнейшем сопровождать войска. И, при необходимости,

проделывать новые проходы в минных полях.

Мы вооружены и одеты, как полагается, для

единственного и последнего боя. На нас легкое полевое

обмундирование и каски. У нас автоматы, миноискатели и

щупы. Еще темно. Мы позавтракали, поели перловой каши,

попили чайку. Скрытно выдвинулись на урез воды. Кругом

стоит мертвая тишина. Хотя весь берег на глубину в двести

метров превратился в сплошной шевелящийся муравейник. И

вот артиллерия открыла огонь по противнику, на том берегу.

Вроде бы, посветлело, брезжит рассвет. Невольно

вспоминается настоящая война. Сейчас начнется атака также,

как и бывало раньше. Поплывем под самый пулеметный

огонь. А кому охота умирать? Сколько раз форсировали эту

Вирту? И в 1939 году, в 1942 и в 1943 годах. И опять надо. Не

многовато ли?

48

4СНИ

49

И вот, взвилась серия красных ракет. Мы бросились к

своему баркасу. Помогли лодочнику скинуть маскировочную

сетку.

– Садись! Быстро, садись! – командую я. На той

стороне стоит зарево. А небо над моей головой все свистит,

шумит и светится. Я оттолкнул с берега нос лодки и прыгнул

в нее, зачерпнув сапогом воды. Лодка развернулась

параллельно берега и села на мель. Ревет мотор-весло, а

лодка стоит на месте. Ну, думаю, пропали. Подведем себя и

командира под монастырь. Я сморю в воду, и вижу за бортом,

на небольшой глубине, железное дно. Я выпрыгиваю из

лодки, полагая, что глубина не более полуметра, раз лодка

сидит на мели. Но я погружаюсь по пояс в воду и стою на

палубе, затонувшего катера, еще военных атак. Наша лодка

села днищем на рубку. Я качаю, всей грудью свою лодку, и

сталкиваю ее с рубки. Ребята втаскивают меня на борт.

Лодочник ловко развернулся и дал полный газ. Лодка

выскочила на речную гладь и стремительно полетела на тот

берег. Не долетев до берега, лодочник выключил мотор, а мы

бросились в воду и опять по пояс.

Вот с этого и началось мое мытарство. Погода стала

заметно портиться на глазах. Подул ветер, тучи закрыли

солнце. Мы занялись своим делом. От самого уреза воды

проделали проход, обозначили и пропустили пехоту, до

взвода, человек тридцать. После чего сами пошли за ней в

след. Пехота шла за огневым валом, а он гремел, уходя к лесу,

который виднелся в четырех или пяти километрах. Нам было

дальше – делать нечего. Мы просто болтались по полю. Я

мокрый до нитки, от холодного ветра стал замерзать. Голое

поле. Негде спрятаться. Весь день мы пробыли на ветродуе.

После команды отбой, вернулись к берегу. Но

переправы нашей уже нет. Выше по течению увидели

наведенный понтонный мост. Сделали крюк километров

49

4СНИ

50

десять и к вечеру вернулись в свой лагерь. Я настолько

замерз, что у меня щелкают зубы. Не согреться в шинели.

Заболела голова. Я простудился. Пошел к нашей батальонной

медсестре. Ее звали Шура. Она оказалась моей землячкой,

родом из города Устюжны.

4***

– Коля, у меня, кроме пирамидона и аспирина,

никакого другого лекарства нет. Вот на, тебе, две таблетки.

Укройся, пропотей, все пройдет. А завтра, приедем в лагерь

училища. Надо будет, придешь на прием к нашему врачу

Татьяне Ивановне. Хорошо? Потерпи.

– Конечно, хорошо. Что можно сделать другое сейчас?

Я вспомнил, как однажды приплыл из Петсамо в

Мурманск на пароходе Ястреб. Надо ехать было в Беломорск.

А голова разболелась ужасно, как никогда не болела. Пошел с

морского вокзала в первый военный городок. Там я бывал

много раз, и там есть санитарные части. Пришел в правую

казарму к врачу. Врач в белом халате, не знаю, в каком он

чине.

– Доктор, голова болит, смотри, что взорвется.

– Температура есть? Поставь градусник. Температуры

нет, так что голова не должна болеть. Не с чего. Ты откуда?

– Из Петсамо. Из саперного батальона.

– Вот и езжай туда, там и лечись.

– Но я еду в командировку, в Беломорск.

– Ничем не могу помочь.

– Ну, дайте от головной боли таблетку. Что вам, жалко?

Я никогда в жизни не едал таблеток. Может, поможет.

– Ну, ладно. На, пару таблеток. Выпей чайку, согрейся,

все пройдет к утру. – Обрадовал меня домыслами доктор. Я

позже догадался, что у меня повысилось давление крови. Я не

знаю, были ли у доктора приборы измерения давления или

50

4СНИ

51

нет? И вообще, он, что-нибудь понимал в этом, что-то? И

была ли тогда такая болезнь на слуху врачей?

Я пошел в солдатскую столовую, и на кухню. Мне все

ходы и выходы в столовой знакомы с времен войны. Во время

войны я питался в столовой. А после войны, в 1945 году на

пересыльном пункте, я не раз бывал рабочим по кухне. В

комнате отдыха, у поваров попросил поужинать, попил чайку

и улегся на нары. К утру боль прошла, и я

спокойно уехал. Пожалуй, с тех пор у меня никогда не болела

голова. Я больше никогда не пил, не едал таблеток.

Повторюсь, что через годы, я догадался, что у меня тогда

подскочило давление по неизвестной мне причине.

Возможно, после отравления угольно-морской гарью на

пароходе. А может от морской качки. В эту зиму волны на

Баренце хлестали в пяти этажный дом. И я, думаю, что тогда

у наших врачей не было приборов для измерения давления.

Никто не знал, наверно, что это такое? А может быть, я

заблуждаюсь по неведению.

И вот я пришел в санчасть лагеря в училище. Она

располагалась на берегу старицы реки Луги. Врачом нашим,

была женщина, подполковник. Очень красивая дама.

– Температура 37,2. Шура, дай Скатулину пару

таблеток, аспирин и пирамидон. Примешь на ночь. Попей

чайку. Укройся. Пропотеешь и к утру, будешь, здоров, как

огурчик.

Почему-то мне показалась знакомая песня. Выпей.

Пропотей. Ну, да ладно. Точно так сделать не удалось. Такая

температура у меня уже четыре дня. Вечером я заступил

дежурным по роте. Холодища ночью стояла жуткая. Меня

всего колотит. Я, то полежу на нарах в палатке дежурного, то

побегаю вдоль полосы препятствий. Чувствую себя скверно,

но температура ночью возможно спала.

51

4СНИ

52

Утром солнышко пригрело, да еще чайку попил.

Вроде, стало легче. Но, вот наступило пять часов вечера. Я

сижу в палатке, на лбу, выше бровей, нарастает боль. Я опять

пошел в санчасть. И так, я каждый день стал ходить в

санчасть к Шуре.

– Татьяна Ивановна, – кричит Шура, в приоткрытую

дверь соседней комнаты. – Со Скатулиным надо, что-то

делать. Он у меня съел, вместо хлеба, все таблетки. Он

повадился ко мне ходить за таблетками, как в магазин за

хлебом и солью.

– Иди сюда, Скатулин. Знаешь что, потерпи немного,

через неделю заканчивается лагерь, мы все уедем в

Ленинград. Там, что-нибудь придумаем. Я, конечно, могу тебя

отправить в Ленинград и сейчас. Как ты думаешь?

– Да нет, Татьяна Ивановна. Сейчас поехать, я не могу

поехать. Мне надо сдавать экзамены за лагерные сборы.

– Вот и я говорю. Давай подождем. Я тебе честно

скажу, что я не знаю, что у тебя за болезнь. Каждый день

температура 37,2. Я, недавно, приехала с мужем в Ленинград

с Курильских островов. Там, такой болезни, мне наблюдать не

приходилось.

По приезду в Ленинград, у нас начались интенсивные

классные занятия, и мне было не до болезни. Однако, я –

страдал, и все время ходил в санчасть, и Шура меня

подкармливала таблетками. Но опять стал вопрос, что делать?

– Знаешь что, Скатулин, ложись в санчасть на

стационар, я тебя тут подлечу. – Предложила мне, Татьяна

Ивановна. И я согласился. Ребята мне вечером приносят свои

конспекты, а я переписываю в свою тетрадь, их записи, а

отдаю тетради их, утром. Походит дней десять. Болезнь моя,

как заведенные часы, начинает звонить в пять часов вечера и

52

4СНИ

53

до десяти часов. А температура постоянно выше нормы. Как-

то приходит Миша Черняев и говорит мне озабоченно:

– Попадаешь ты в переделку. Через три дня надо

сдавать экзамен, историю партии. Вот тебе конспекты,

вопросы, книга. Читай, изучай, если хочешь сдавать экзамен.

Не сдашь историю, то отчислят из училища.

Перечитал я все разделы книги. Все, вроде бы, изучил.

Но сказу, что четвертую главу истории я усердно

штудировал. Читал-читал, и все без толку. Все, кажется,

понятно, что тут не понимать, а ничего не запомнить. Ну,

думаю, и тупица. И потом, полстраницы прочитаю, и, как

наваждение, уже сплю. Это точно так же, как потом читал

Энгельса «Анти Дюринг». Очень умная книга. Я

содержанием и темой книги восхищен. Но запомнил только,

что человек когда-то был обезьяной. Но в это я, не верю. И

думаю, что обезьяна никогда не была человеком. Как не был

слон, никогда зайцем и на оборот, хотя уши у них, у обоих,

большие. Схожесть, не является признаком –

тождественности. Никто, никогда, никем не был. Все были

раньше, и сейчас есть – сами собой, как сейчас есть. Хотите,

– верьте, хотите, – нет?

Пора идти сдавать экзамен, сказал я сам себе. Я еще

накануне, отпросился у своего доктора Татьяны Ивановны. Я

вышел во внутренний двор Михайловского замка. Каменное

булыжное покрытие блестело, вымытое мелким дождиком. У

меня закружилась голова от долгого лежания и

переутомления чтением. Я прошелся по двору. Интересно, как

по булыжникам ходили придворные дамы? Не ходили же они

в солдатских сапогах? Наверно, носили черевички?

Санчасть на первом этаже, в левом крыле. До лагеря

мы располагались в приемной зале, с натертыми полами. А

после летнего лагеря, весь курс лейтенантов перевели в

53

4СНИ

54

другое помещение. И теперь можно сказать, что наша казарма

действительно находится в казарме, в правом крыле, на

третьем этаже, где располагался солдатский караул Павла

Первого. Я еще к этому вернусь, есть у меня интересное

замечание. К нам приедет гость из Москвы.

– Товарищ подполковник, курсант Скатулин, прибыл

для сдачи экзамена по истории партии. Здравия желаю,

товарищ подполковник.

– Здравствуйте, Скатулин. – Он смотрит на меня

внимательно и подозрительно. – Берите билет. Что-то я вас

давненько не видывал? Куда это вы запропастились?

– Болею, товарищ подполковник. На учениях

простудился. Болит голова. Все время температура больше

тридцати семи. А врач не знает, что за болезнь. Не может

вылечить.

– Ха, да этой болезнью страдает половина населения

Ленинграда. Воспаление лобных и гайморовых полостей.

Эка, невидаль. Простуда и сырость – источник болезни. Я все

это, уже проходил. Я не очень помню названия, что-то типа,

гайморит и синуит. Так может, экзамен сдадите потом, как

подлечитесь.

– Да нет, товарищ подполковник. Экзамен я буду

сдавать сейчас. Я к нему готовился. И лекции ваши я читал у

ребят в конспектах.

– Хорошо, раз так. Номер билета? Берите бумагу.

Готовьтесь. Может по билету, есть какие вопросы? Все

понятно?

– Номер билета семнадцать. А отвечать я буду сразу.

Вопросы, как мне показалось, попались легкие. Один

из них значился: «Биография Иосифа Виссарионовича

54

4СНИ

55

Сталина». Ну, какой солдат не знает биографии своего

прямого


великого


начальника?


Верховного

Главнокомандующего Вооруженными силами СССР,

Председателя высшего Военного Совета государства,

Председателя Совета Министров СССР, и руководителя

многих других государственных органов. Ответ мой на

второй вопрос преподаватель не дослушал, он был

исчерпывающе полным. И что вы думаете? Второй вопрос

был по четвертой главе, по историческому материализму. Уж

что я преподавателю плел, то я, и сам не знаю.

Дополнительных вопросов не было. Поставил мне

подполковник оценку хорошо. Мне же больше ничего не

надо. Я на большую оценку не рассчитывал. Да мне и не

нужно. У меня не стипендия, а денежное содержание. А

потом, надо понимать. Какой преподаватель поставит пятерку,

если человек не ходил на его лекции? Если отличные знания

человек может получать без преподавателя, то не нужен этот

преподаватель. Хотя это утверждение неверное, но создается

такое впечатление. А у каждого человека есть

психологическая защитная реакция.

На другой день в санчасти на утреннем осмотре меня

весело встречает мой доктор, Татьяна Ивановна.

– Сдал экзамен? Молодец! Я так за тебя переживала.

Что хотела идти к подполковнику Дубковецкому, просить за

тебя. Да главврач запретил ходить по начальству. Как

самочувствие? Сестра Шура говорит, что температура не

изменилась. Так что будем делать? Не хотелось мне, но я

решила тебя отправить в военный госпиталь.

– Я согласен. У меня нет выбора.

– Тогда собирайся. Я оформлю направление. И сестра

Шура тебя отвезет в военный госпиталь на Невскую Лавру.

– Зачем Шура, я сам доеду. Выйду на Невский

проспект, сяду на любой транспорт и спокойно доеду.

55

4СНИ

56

– А тебя не кружит? По дороге не потеряешь сознание,

не упадешь? Если, что с тобой случится, то мне не

здобровать.

– Да нет, что вы, Татьяна Ивановна. Все будет в

порядке.

Я, получив направление и продовольственный

аттестат, решил прогуляться пешочком до Московского

вокзала. Я много раз ходил, как говорят, напрямую, а на

самом деле кривулями по улицам и улочкам. От цирка иду по

мостику через Мойку, и дальше, по трамвайным линиям к

вокзалу. Прогулка на двадцать минут ходу. Удовольствие, да и

только. А у вокзала я сел на трамвайчик и по Старому

Невскому докатил до знаменитейшей Невской Лавры. Она

встретила меня высокой оградой, шумом высоченных

деревьев, да криком галок. Женщина проверила мои

документы и пропустила на территорию кладбища.

Помнится, что я зашел в красное кирпичное здание, похожее

на сапог, в подъезд, с внутренней стороны.

Меня быстро приняли, разули, раздели, помыли и

уложили в постель. Но, через десять минут меня сестра

позвала на прием к начальнику отделения, высокому и

солидному полковнику.

– Ну, что? Лечиться будем? Глаза красные. Лоб

красный. Щеки красные. Голова болит, надбровные дуги,

щеки, ниже глаз. Так. Насморк. Фабрика соплей. Так. – Я не

понимал, то ли он спрашивал меня, то утверждал. Доктор

кистями рук, обхватил мою голову, как медвежьими лапами, и

пальцами в хорошие морковины, бесцеремонно тискал мне

лоб и щеки. Даже, если бы не болело, то от давления его рук,

было больно всей голове. Она, все-таки, еще живая, и не

чугунная.

– Больно? Больно? Вылечим. Курсант? С какого

училища? С инженерного. Хорошо. Знаменательное училище.

Павловский замок.

56

4СНИ

57

И он что-то медсестре говорил, та писала и кивала

головой.

– Через неделю, может две, выпишем. Иди. Сестра

тебе сделает процедуры. Каждый день, утром и вечером

будешь к ней ходить на прием. Процедура простая. Сестра

вставит в нос палки, как спички, с лекарством на ватке.

Полчаса лежи кверху лицом, потом походи минут десять.

Выбросив палки, не сморкайся. Тихонько освобождай нос.

Понял? Все. Иди. Таблетки тоже пей регулярно. Сестра даст

все, что надо. – Как напутствие в дверях он дал мне

последнее указание. Доктор приходил в палату каждый день и

интересовался ходом лечения.

Дня через четыре я почувствовал себя значительно

лучше. А через неделю мне разрешили выходить на улицу. Я с

нетерпением ждал этой минуты. Все время поглядывал в

окна. Меня раздирало любопытство, обойти знаменитое

кладбище. И посмотреть на могилы великих предков. На

кладбище нашла последний приют вся российская элита

прошлого мира. Их нет, но они с нами. Обман и самообман

тешит нас, что мы низвергли старый мир, а построили новый.

Перераспределение собственности – это всего лишь

печатание других бумаг. А народ и его землю, не заменить, не

подменить. Народ и земля каждый день другие, но и те же

самые, что были вчера, что и сегодня. Мы отождествляем

сотворенное дело на земле в прошлом, со смертью человека.

Прошлое – не умирает.

Я хожу между гробниц и крестов, и черт его знает,

какая чушь мне лезет в голову, я завидую предкам, их

деяниям и подвигам. Я, вроде бы, с ними рядом. С

подвижниками Петра Первого иду на абордаж шведских

парусников. Екатерине докладываю, вместо Потемкина и

Орлова, о разгроме турецких Османов, о взятии Крыма,

освобождении Болгарии. С Александром Васильевичем

Суворовым бегу с винтовкой на перевес. И кричу, на всю

57

4СНИ

58

Россию, что не может быть, что, Чертов мост, не перейти. Я и

с кутузовцами во флешах – на Бородинском поле... Я – с

Николаем Вторым... Я – Николай Третий... И еще и еще... Все

прошлое России со мной, а я с ними. Как хорошо, что я не

один. Нас много, так много, что Россия бессмертна. Ничто не

умирает, ничто не умрет. Я счастлив был, что судьба привела

меня в Невскую Лавру. Не заболел бы я, то никогда не

побывал бы в этом прославленном месте. Для меня очень

важно причаститься и почувствовать себя причастным к

истории предков.

Как-то, прихожу в гости к своему устюженскому

приятелю, Михаилу Чернову. Посидели, поговорили о том да

о сем.

– Ну что, Миша, пока до свидания. Билеты у меня – в

театр.

– Что ты говоришь? Ты ходишь по театрам?

– Уже побывал во многих. Надо же набираться

культуры. И по музеям хожу. Как уеду в армию, в какую-

нибудь дырку, то судьба может не привести в Ленинград. И

никогда не увижу шедевры мировой культуры. Я здесь –

временный житель города.

– Ты заешь, – задумался Миша Черняев, – мне стыдно

признаться. Я живу, почти всю жизнь, в Ленинграде, и ни разу

не бывал, ни в одном театре, ни в одном музее, и ни в одном,

как ты говоришь, в историческом месте. Я живу, работаю, ем,

пью и все. Мне – некогда. Я – слесарь, сварщик. Тем и

доволен. А тебе надо сходить еще туда да сюда? Зачем? Ты

молод. А я уже старик. У меня раны ноют.

– Ну, ты зря такую ведешь жизнь. Можно жить

значительно интереснее и содержательнее.

– Наплевать! Давай, бродяга, жахнем по сто грамм и

махнем к бабам. У меня есть знакомые девочки, что надо.

Возьмем бутылочку, а закусочки они сами сварганят.

58

4СНИ

59

Меня, в военном госпитале на Невской Лавре,

вылечили быстро. Прошло каких-то дней десять, и я вернулся

в училище. Медсестра мне на дорогу дала флакончик мази

Вишневского.

– Вечером на ночь сам себе будешь делать процедуру.

Это было началом самолечения. Может это слово, не совсем

точно отражает самолечение. В дальнейшем, не осознанно я

выработал себе постулат, и принял его к исполнению. Жизнь

каждого индивидуума, жиждится на постоянной поддержке

тела и ума, в здоровом и рабочем состоянии. Поэтому, слово

самолечение подходит и не подходит. А сводится все к тому,

что не простужайся, правильно питайся, не злоупотребляй. А

иногда я говорю себе, что все болезни – от простуды. Все

болезни – от неправильного питания. Все болезни – от

злоупотребления телом и умом. Все болезни – от соблазнов

жизни. А в итоге, новый постулат. Все болезни – от незнания,

неумения, как управлять собой, своим телом и разумом.

Третий постулат. Постижение управления человеческим

телом и умом, должно предшествовать постижению всех наук

жизнедеятельности в школе. Четвертый постулат. Затраты на

обучение здоровью, окупятся стократно, во всей

последующей жизнедеятельности человека. Господа, это надо

понимать. Господа, введите в школе – курс здоровья.

Все, что я сказал, это не более, как размышления у

парадного подъезда, по Николаю Некрасову. А вот, по

приходу в Михайловский замок, я сразу же схватился за

учебу. Хотя я и в госпитале, почитывал военные книги. И

много решал задач по сопротивлению материалов. А расчеты

по ригельно-подкосному мосту пришлось вызубрить

наизусть. Все рано пропуск занятий надо наверстывать. Я не

стыдился своего незнания и тупости, и обращался к ребятам,

59

4СНИ

60

просил помочь мне разобраться в сложных вопросах. А ведь

нет, ни одной простой науки или учебного предмета.

Я всего один раз, сходил начальником караула по

Михайловскому замку. Помещение караула располагалось в

полуподвале, справой стороны от входа в Михайловский

замок, чуть ли не от Мойки, где кочегарка и магазин

военторга. Было у меня два разводящих, так что, на смену

часовых я сходил всего один раз, как на проверку. По уставу

начальник караула обязан проверять часовых на посту, о чем

должен сделать запись в постовой ведомости. Я всегда этот

параграф выполнял неукоснительно. Ибо, в случае ЧП в

карауле или на постах, и не проверки часовых начальником

караула, наступала не только дисциплинарная, но и уголовная

ответственность.

В это же время, в училище произошло ЧП, с весьма

тяжелыми последствиями. Я описываю со слов, что слышал.

В училище приехал с семьей полковник из Москвы, из

центрального аппарата, вероятно, на должность

преподавателя. Поскольку, квартиры у него нет, то его

временно с семьей поместили в учебном корпусе, на углу

Невского проспекта и улицы Садовой. Поместили его на

жительство, в одной из комнат длинного коридора, где

находились секретные комнаты, и на ночь выставлялся

часовым курсант. Часовому, в табеле поста не указали, что

одна из комнат занята под жилье, и там есть мальчик, лет

двенадцати. Среди ночи, в полумраке, при дежурной

лампочке, из комнаты выбежал человек. Часовой, во-первых,

был молодой курсант, и, во-вторых, от неожиданности

испугался.

– Стой! Стрелять, буду! Стой! Стрелять, буду!

Вероятно, мальчик, на этот окрик, абсолютно не

реагировал. Я полагаю, что он воспринял, не более того, как

забавную шутку. Трудно мне сказать, что дальше произошло,

60

4СНИ

61

потому что ходили противоречивые слухи. Одни утверждали,

что часовой выстрелил из винтовки в мальчика и убил

наповал. А в приказе по училищу, будто бы, толковалось, что

часовой выстрелил вверх. А пуля, как известно, дура, всегда

попадает не туда, куда надо. Пуля, вроде бы, попала в сук

деревянной перегородки, и уже рикошетом, отскочив от сучка,

попала в мальчика. В приказе, по военно-инженерному

училищу, часовому была объявлена благодарность за

бдительное несение караульной службы, и предоставлен

десятисуточный отпуск, с поездкой на родину.

Но, по распоряжению из Москвы, ходатайству

родителей, дело прокуратурой не было закрыто. После

вторичного расследования, часовой был осужден и посажен в

военную тюрьму. А осколки ЧП, разлетели во все стороны,

как всегда, в стрелочников, невиновных. Такая у нас система.

Если кого-то убили в армии, то обязательно найдут

виновника, как военные шутят, стрелочника. Кто-то отделался

выговором, кого-то понизили в должности, а начальника

училища, генерал-майора Малова, уволили в запас.

Начальником военно-инженерного училища, под

аббревиатурой ЛВИОЛКУ, был назначен начальник учебной

части, полковник Акатов. Забегая вперед, скажу, что, когда я

приехал в училище в 1958 году, Акатов имел чин генерал-

майора. Я никого не обвиняю, я истину гибели мальчика не

знаю.

Можно подумать, что генерал Малов заставил часового

стрелять в мальчика. Можно много и долго разбираться. Ни в

чем не виноват, но виноват начальник караула, дежурный по

училищу, командир роты, которые инструктировали

караульных. Виновен и начальник учебной части, не

вписавший в табель поста обязанностей часового. Виноват и

тот, кто не имел право поселять семью в охранной зоне поста.

Да и отец виновен, почему он поселился там, где сам знал, не

61

4СНИ

62

имел право селиться. И мать виновна, разрешившая сыну

выскочить в коридор ночью. А в тюрьме-то сидит,

стрелочник. Вот и получается, что от тюрьмы да от сумы не

зарекайся. Не зарекайся и от смерти, пуля – дура. А про мину

и говорить нечего. Она караулит тебя и подпрыгивает под

ногу, чтобы отхватить по колено, или разнести в клочья. А кто

виноват? Стрелочник. Не подставляй, свою дурацкую голову

под пулю, а глупую ногу – под мину.

Смерть в бою неизбежна. И вне боя, она часто

подкарауливает нас. Оружие имеет свойство, иногда стрелять

куда попало. А каждый человек имеет массу недостатков.

Природа, недоумничала, не додумала, чтобы сделать нас,

людей, без недостатков. Но зато Уголовный кодекс и закон о

воинских преступлениях, вполне совершенны по всем

статьям и параграфам.. Также совершенен в своих деяниях

любой начальник, прокурор, следователь, судья и конвойный.

Кто-то, что-то, должен определять, а иначе...?


При интенсивной учебной нагрузке время пролетает

быстро. Если других событий нет, но некогда подумать о себе,

не помнишь себя, был ты, жил ты, или нет? В выходные или

праздники, когда, казалось бы, есть время вспомнить себя,

для нас найдет начальство работу. В Октябрьский праздник и

Первомайские дни – мы на параде в оцеплении. Мне очень

запомнился день первого мая 1951 года. Наша первая рота

курсантов была в резерве оцепления. Мы весь день простояли

на Дворцовой площади, в садике, за решеткой, перед

Адмиралтейским шпилем. В демонстрации участия не

принимали, наблюдали за шествиями колонн. Делать нечего,

присесть негде, можно только глазеть на праздно разодетых

людей в легком подпитии. Девушки, проходя мимо, зовут нас

в ряды колонн. Наши ребята, с девчатами обмениваются

адресами. А это забавно. Но, чего нельзя, того нельзя, так это,

62

4СНИ

63

пойти к ним в гости. Я помню, настолько устал от безделья,

что с трудом дотащил ноги до Михайловского замка. Такое

дежурство – хуже работы.

Но молодость, на то и молодость. Как только

пообедали, так спать не хотелось, усталость сняло с тела, как

книгу с полки. Нам выдали увольнительные записки надвое

суток. Что делать, я сам не знаю. Куда пойти? Наукой

заниматься не надо. В апреле месяце, все зачеты и

государственные экзамены сдали. С нетерпением ждем

приказа из Москвы. Поговаривали, что туда уехал начальник

учебной части. На этот раз, решил я, навестить Михаила

Чернова, он ездил в Устюжну, и может, привез какие-нибудь

новости.

Но Михаила дома не оказалось, он еще не вернулся. В

комнате сидели три женщины. Одна из них, была третья жена

Михаила, кажется Люба. Она ленинградка. Но с началом

войны вовремя эвакуировалась. В блокаду не попала. Я ее

хорошо знал в Устюжне. Она работала на базаре сборщицей

налогов с торговцев. Этой же работой, она занималась сейчас

и в Ленинграде, проживая с Михаилом. Он с ней в Устюжне

был знаком. Женщины выпивали, угостили меня. Одна их

женщин, была молодой, но старше меня года на три.

Поговорили, а потом Люба говорит, не то, чтобы, с тайным

умыслом, познакомить меня с молодой подругой, а так, чтобы

избавиться от нас.

– Что вы с нами сидите? Езжайте на Дворцовую

площадь на танцы. Потанцуете, повеселитесь, познакомитесь

там с тем, с кем захотите. Там очень большой выбор.

И мы уехали. Ой, сколько на площади народу, не

протолкнуться. Такого Вавилонского столпотворения народу,

я еще не видывал. По периметру всей площади установлены

подмостки. Везде и все играет и поет. Все население площади

танцует: кто танцует, что танцует, как танцует, это никого не

63

4СНИ

64

интересует. Важно только одно, все двигаются парами.

Повсюду работают торговые точки, буфеты, как угодно

назови. Продают водку на разлив и закуску. Но валяющихся

пьяных, и даже сильно выпивших я не видел. Но весь народ

торопится жить и чувствовать спешит. Я со своей дамой пару

танцев станцевал. Но мне с ней, находится, и общаться, было

5 ЗПЛ

не интересно. И она тяготилась мной. И мы расстались. Она

быстро нашла себе пару, под стать ее возрасту. А я стал

танцевать с молодой девчонкой, первой, подвернувшейся под

руку. Выбор был большой, как на базаре.

В обществе, с этой девушкой, мне было интереснее.

Но я на нее, никаких видов не имел, видимо, в

противоположность ее желаниям. То ли дело, она

познакомилась с курсантов военного училища. Когда уже

время покатилось к полночи, она спросила меня:

– Коля, я думаю, что ты проводишь меня? Не одной

же мне идти домой, за Неву, на берег Финского залива?

Подруги все мои сбежали. И в этом виноват ты. Я осталась

одна.

– Конечно, Оленька, я тебя не брошу посреди площади

одну. Да мне и самому не хочется оставаться одному. Идем за

Неву, на твой Финский залив. Меня только волнует одно, как

мы к утру доедем или дойдем до твоего дома? И как я вернусь

обратно, найду ли дорогу?

И действительно, в такую даль она меня завезла и

завела, что я, только к утру пришел пешком в Михайловский

замок, не солоно хлебавши, как говорят. Где я был, и сам не

знаю? И как я нашел дорогу обратно, тоже, сам не знаю?

Только и ориентировался по реке Неве, да по звездам, знал,

где север, где восток.

64

4СНИ

65

Мы – курсанты, готовы к выпуску, и вот, вот, как

птички выпорхнем из гнезда Михайловского замка. 2 мая дает

увольнительную записку новый командир роты. Он прибыл в

училище, к нам в роту, несколько месяцев назад с Дальнего

Востока, вместо капитана Карявки, который поступил на

учебу в инженерную академию в Москве. Новый командир

роты в чине подполковника, и прибыл в училище с должности

командира саперного батальона, с понижением в смысле

денежного содержания и воинского звания.

– Я написал начальнику инженерных войск письмо, с

просьбой перевести меня в центр России. – Говорил он

охотно в ленинской комнате, где я и Залупейкин, писали

стенную газету. – Я всю жизнь, 25 лет, прослужил на

Курильских островах, на Камчатке и на Чукотке. И

попросился у Начальника инженерных войск Советской

Армии маршала Воробьева, перевести меня на любую

должность в центр России. И вот мечта моя сбылась. Я в

Ленинграде. Уже стою в очереди на получение квартиры.

Подполковник высокого роста, волевой командир, но

очень обходительный с курсантами. За короткое время, он

познакомился со всеми ста курсантами своей роты и близко

сошелся с ними. Буквально знал, кто, куда ходит в

увольнение, откуда родом. Какие имеет желания. В любое

время у него можно было получить увольнительную записку.

Подполковник руководил и оформлением личного дела

офицера на каждого курсанта. Бланки личных дел мы

заполняли сами, каждый сам на себя. Поэтому в личных делах

ошибочных записей не было. Подполковник каждому

курсанту помогал заполнить планки личных дел правильно.

Он же нас направлял в пошивочную мастерскую на примерку.

И в апреле месяце для нас было пошито офицерское

обмундирование: синие брюки в сапоги и китель, защитного

цвета, типа хаки. Осталось нас одеть, и торжественно вручить

65

4СНИ

66

золотые погоны лейтенанта. Каждую минуту количество

могло перейти в качество. А душа моя нетерпеливо

волновалась и трепетала в ожидании счастливой минуты.

Пока я учился, то просто служил и о золотых погонах не

думал. Надо же?

5***

Перед этим, к нам приехал из Москвы, из инженерного

управления начальник боевой подготовки генерал-лейтенант

Хренов, герой Советского Союза. И он зашел днем в нашу

Павловскую казарму. И надо же, я в этот день был дежурным

по роте. Пришлось докладывать мне высокому начальству.

Как иногда бывает, наши маленькие начальники разбегаются

с появлением чиновников, высокого ранга. От

начальников не жди ничего хорошего, обязательно найдут

недостатки, и, в лучшем случае, попеняют, а то объявят

взыскание или снимут с должности. Не зря шутят, что самая

короткая дорога – это кривая вокруг начальника. А мне

сержанту, дежурному по роте, не скрыться от начальства. Да и

терять при встрече, пока мне не чего. А в тоже время, мне

интересно пообщаться с высокими начальниками и умными

людьми. Услышать, что они говорят. Любопытство – не

порок.

– Товарищ генерал, за время моего дежурства, в роте

никаких происшествий не случилось. Рота находится на

занятиях в учебном корпусе. Дежурный по роте, курсант

Скатулин.

– Здравствуйте, товарищ курсант, – он посмотрел мне в

лицо и на мои погоны, и добавил, – сержант Скатулин. – И

подал мне свою суховатую руку, легонько пожал и отпустил,

как бросил палку. – Значит, все в порядке. Происшествий не

66

4СНИ

67

случилось. Так, так. Хорошо! Пойдем-ка, посмотрим на

порядки, все ли у вас гладко.

И он пошел по рядам коек. А что можно увидеть? В

казарме полумрак. Койки стоят в два яруса. Между ними

проход в три метра. Рота с трудом строится в две шеренги.

Окна небольшие, и те, заслонены койками. Потолки низкие. И

мы, обогнув край коек, проходим в моечное отделение, и в

курилку. В противоположность казарме, курилка просторное

помещение. Мне, кажется, там двойные окна, половые и

потолочные. По середине курилки стоят круглые, по метру в

диаметре, эмалированные умывальники. Кругом чистота и

порядок. Только что уборку сделал дневальный по роте.

Дневальный, не простой парень. Он, в чине – старшины.

Воевал в пехоте, был разведчиком. Как и положено

отличился, получил заслуженные награды. Но командирами

отделений в училище, все-таки, назначали саперов,

независимо от воинского чина и наград. Поэтому, я – сержант,

есть – дежурный, а он – старшина, есть – дневальный.

Правильно это или нет, не мне судить. Хотя я могу высказать

простой постулат. Каждую должность должен занимать

профессионал или мастер своего дела.

На эту тему мне хочется порассуждать, с философской

точки зрения, в мировом масштабе. Я – есть я. И если я, не

скажу, что я думаю, как философ, о том или другом

социальном явлении, значит, не я, и меня нет. А поэтому,

извольте, ваше благородие, послушать. И тут же я,

останавливаю себя, а разве я профессиональный философ, как

Гегель, Кант, Сан Симон или Маркс? Или более древние, как

Платон, Пифагор, Микеланджело, Гиппократ? Да нет. Но, при

этом, я должен признаться, что всех этих мудрецов, их всех

учений, не читал и не знаю. Только слышал о них звон. Я

имею, о них и их учениях, смутное, но благородное понятие.

Разуму человека и теперь все доступно, как и прежде. И

67

4СНИ

68

русский разум, блестящий разум, может сотворить любую

прекрасную гипотезу, и построить невиданный

гипотетический, виртуальный и реальный мир. И он, русский

разум, все время подвигает цивилизацию человечества

вперед, и часто опережает другие народы. И у русского

разума часто заимствуют и воруют идеи, и выдают за свои,

другие недоумки. А мы, русские люди, шалопаи,

восхищаемся, пришедшими из других стран, русскими

портками, подштанниками, шубами и сарафанами. Чему тут

удивляться, русская душа нараспашку, открыта для всех и

всякого.

Так вот. Тема у меня очень серьезная. Что такое

коммунистическая власть и ее религия. И в докторскую

диссертацию не влезет. Я постараюсь изложить сущность, как

можно короче, чтобы мыслям было просторно, а разуму

тесно. Я поведу речь о профессионалах религии и о религиях,

ни чуть не умаляя никакой веры и создателей великих

религий, как величайших учений. При этом скажу, что я не

знаю ни одной веры, ни одной религии. Да я их и обсуждать

не буду. Это не моя область. Скажем, что я доверяю

суждениям рыжего Барбаросса. И точка.

Меня интересует власть коммунистическая и

коммунистическая религия. Меня интересует исламская

власть и исламская религия. Меня интересует власть

христианская и христианская религия. Меня интересует

иудейская власть и иудейская религия. Я не буду упоминать

другие религии. Достаточно этих великих творений

человечества для понимания, что такое коммунистическая

власть и ее религия.

Всякая религия, как Вера, на заре, как и теперь,

жиждится на Надежде, всегда начинала существовать первой,

отдельно от власти, как учение, неподдающееся пониманию

68

4СНИ

69

людей. Но возникала вера у людей в силу, которая сильнее

силы людей, возникала вера в силу боязни смерти. И это

заставило поклоняться смерти. Потому что на земле – ничего

нет сильнее смерти. Так было, так есть и так всегда будет. Но

люди видели две смерти: смерть природная и смерть

насильственная. Смерть насильственная – объединяла их, в их

род, в их племя для борьбы, чтобы сопротивляться, выжить.

А отдельные личности понимали, что это дает возможность

господствовать над смертными. Насильственную смерть люди

видели в живом виде и могли

сопротивляться смерти с оружием в руках. Смерть природная

заставляла их поклоняться, как невидимой силе, которая

сильнее и выше их. Смерть природная – это невидимая сила, с

ней нельзя договориться за столом, или сразиться в бою. Но,

наш глупый разум говорит, что, если есть сила жизни, то есть

сила и смерти. Поскольку можно жить и можно умереть, то

есть две силы. Жизнь, так наглядна и так видима, ее рожает

женщина, что не требуются никакие доказательства. Просить

смерть бесполезно, она глухонемая. А вот, просить силу,

которая господствует и царствует над смертью, это так

просто, так легко, что отказаться от этого невозможно. И

человек придумал культ поклонения. Я строю дома, значит, и

все остальное кто-то построил или создал: землю, природу,

самого человека. Наш разум говорит, что если мы – есть, и

земля и на земле все есть, значит, кто-то создал землю и нас,

и все, что есть на земле. О самовольном возникновении

жизни и разума, разум не может догадаться, и не может эту

истину воспринять. На земле созидательной силы природы

люди не видят. Значит, созидательная сила на небе. Она там,

куда не дойти ногами, и не достать руками. Смерть – сильнее

разума и силы людей, и ей можно только поклоняться.

Властью над людьми ведает сильный творец. Носорог или

Бог, какая разница. Все религии со временем, о жизни и

69

4СНИ

70

смерти, переросли в партии, господствующие во власти или

просто в ненужные пещерные веры.

Но как только религии набирали какую-то силу, то есть

стали поклоняться этой религии семья, род, племя, то вожди

стали навязывать эту религию другим семьям, родам,

племенам. Религии стали захватывать власть силой оружия и

стали насильно удерживать эту власть. В ход пускалось все

изуверство, все репрессии. Уничтожались поголовно семьи,

роды и племена.

Взять, к примеру, религию Ислама. Само слово ислам,

в переводе на русский язык означает – покорность. И слово

Коран, где изложено учение начального ислама, пророка

Мухаммада, образовано от слова по-корн-ость. По арабским

историческим сведениям, Мухаммад был обижен

соплеменниками в Мекке. Он стал проповедовать правду,

справедливость, обвинять во всех смертных грехах власть

Халифа. Набрал себе сторонников и повел против Халифа

борьбу. В Мекке его учение не приняли и перебили

сторонников Мухаммада. А сам он едва унес свои ноги из

Мекки в 621 году. Он сбежал в Медину, то есть, совершил

Хиджру, что в переводе означает – бегство. С этого года

начинается мусульманское летоисчисление. В Медине он

стал проповедовать и набирать сторонников. Надо же

отмстить обидчикам. Он ужесточил свои постулаты. Для

сторонников ввел беспрекословную покорность, Каран,

постулаты Корана, а остальных всех людей, которые не

принимают его постулатов, объявил неверными, которые

подлежали только смертной казни. И через десять лет

вернулся в Мекку и перебил всех своих обидчиков и

неверных. Затем стал распространять свою власть ислама на

все соседние Халифы. Огнем и мечом уничтожая неверных. И

умер Мухамммад в 1632 году.

70

4СНИ

71

Всем известно, как в Риме насаждалось христианство,

основателем которого считается Иисус Христос. За любое

вольнодумство можно было сгореть на костре, как Галилей.

Инквизиция, католической власти в Риме, являет собой

наглядный пример, как насаждалась христианская вера. А

иудейская вера, основателем которой был Моисей, построена

на костях. Следует, конечно, заметить, например, что без

основ иудаизма, еврейского народа, сынов Моисея, просто бы

не существовало. Они были бы уничтожены или поглощены

другими народами и верами, что называется, поголовно, Об

этом можно говорить много. Но у меня речь о другом.

Все это было в прошлом, но многое сохранилось и до

настоящего времени. Каждая религия развивалась

своеобразно и совершенствовалась, текла по различным

ручьям и рекам, и сегодня вытекла в лужи, озера, моря и

океаны. Религия – это своеобразное учение о божественном

происхождении мира. Бог – на небе, рай и ад – на том свете,

под землей. А на земле наше временное прибежище. Но мне

необходимо высказать другую мысль. Всякое религиозное

учение имеет верующих, то есть членов веры. И верующие

составляют свою партию поклонения культу.

А неверующие, тоже составляют партию, да еще и не

одну партию. И вместо Библии и Корана, имеют свой Устав.

Назначение этих документов одно и тоже. А именно, вербовка

в члены сторонников, захват и удержание власти. А для этого,

все средства хороши: пропаганда, использующая веру,

надежду в светлое будущее, огонь, меч, инквизиция, и любое

изуверство, и варварство. Слово изувер из религиозного

лексикона. Изувер – это человек, защищавший свою веру изо

всех сил, и применявший, при этом, крайнюю жестокость по

отношению к неверующим. Так что религиозная вера и

71

4СНИ

72

изувер имеют один корень. И вот мы пришли к самому

главному, о чем я хотел сказать.


Коммунистическое учение, отцом которого был Маркс,

а может другие плебеи, имеет так же, одну цель и задачу,

захват власти. В этом плане, коммунистическое учение, ничем

не хуже религиозного учения, как христианского, исламского,

иудейского. Все учения вербуют сторонников для построения

на земле, для людей рая, яко бы. Коммунистическое учение

очень привлекательное для людей, потому что оно

современное, отвечает чаяниям и нуждам

людей. В разум людей вселяет надежду на прекрасную жизнь.

Но, коммунистическая религия стала господствующей,

религия пришла к власти с помощью огня и меча. И она долго

удерживала власть с помощью инквизиции. И мы били

свидетелями и участниками торжества инквизиции. И нам

было больно. При этом, правители коммунистического

режима, были догматичны. Идолы – были идолами. Они не

сумели сгладить своевременно противоречия в обществе,

между прекрасными посулами учения и жестоким насилием.

Они сами пользовались всеми благами земли, и не сумели

дать народу то, что обещали и то, что должны были дать:

свободу, равенство и братство. И не смогли создать условия

для развития физических, духовных и умственных

возможностей, венцом которых, и творцом которых,

являются, как и прежде, деньги. Этого – Идолам Коммунизма,

понять было не дано. Без денег, тоже, можно жить, говорят

умные головы. Можно. Только, без денег, можно жить, только

в тюрьме. Так вот, коммунистические власти отняли у людей

Надежду на лучшую жизнь. И погубили самые великую идею

века – Коммунистический рай. Именно – Идею.

Вернемся на минуту к Иудейской вере. Слово Идея,

произошло, на русском языке, от слова Иудей. Слово Идея –

отражает мировоззрение. Такова трансформация слова. Когда-

72

4СНИ

73

то в обществе господствовало иудейское мировоззрение

иудеев. Потом слово потеряло хозяев.

Мы и сейчас видим, насколько опасны религии,

находящиеся у власти, какого-либо государства. Опасны для

общества и партии, находящиеся у власти. В их руках

инквизиция и деспотизм. Тому примером может служить

фашистская партия Германии, и коммунистическая партия в

СССР. Я их не сравниваю. А только привожу в качестве

примера, что они были у власти. И из этого ничего хорошего

не вышло.

С падением Коммунистической власти еще не значит,

что идеи Коммунизма умерли. Коммунистическая религия

долго еще будет жить в умах людей и на практике в жизни.

Идеалы прекрасной жизни – бессмертны. А кто идеалы

претворяет в жизнь, религия или партия, для народа не важно.

Веру и Надежду эксплуатируют все, кому не лень. Надежда и

Вера – это семена, для произрастания прекрасного

человеческого. Сейте разумное, вечное, но не обманывайте

народ.

Я, кажется, несколько отвлекся от сегодняшней темы.

Все-таки, я нахожусь сегодня, в своем повествовании, в

Михайловском замке в военно-инженерном училище. Я читал

книгу Ольги Форш про Михайловский замок. Мне очень

понравилась. Я хотел, было, перечитать книгу, но ребята уже

кому-то отдали. Я был в кабинете и в спальне Павла Первого,

где убили его. Во всех убийствах главную роль играет власть

денег. О чем я только что толковал. Кому выгодно? Личности,

религии, партии или кучке людей? Я выходил из кабинета

Павла на балкон, с которого, будто бы, Павел кричал:

– В Сибирь! В Сибирь!

73

4СНИ

74

За окном виден Летний сад, в который я часто ходил

гулять, и вспоминал стихи Пушкина:

Слегка за шалости бранил,

И в Летний сад гулять водил.

В Летнем саду я часто гулял и часами сидел на

скамейке. Несколько раз побывал в доме Петра Первого.

Причастился великой историей. И очень подолгу изучал

памятник Великому баснописцу Крылову. Дедушка увешан

своими баснями. Гулял я и по Марсовому Полю. И

представлял себе, как тут маршировали полки. Бывал я и в

Русском музее. Более всего мне понравилась бронзовая

Екатерина Вторая. Куда не пойдешь, куда не посмотришь, то

видишь, что везде сделана история. Если история с умом, то

она бессмертна.


Возвращаюсь к описанию, как я сопровождал генерала

по казарме и прилегающим помещениям. Как только вошел

генерал Хренов в курилку, то сразу же закурил беломорину. А

как только увидел старшину, то сразу же бросился к нему,

потому что у старшины гимнастерка на груди, представляет

собой картинный иконостас, увешанный героическими

иконками, орденами и медалями.

– Здравствуй, дорогой старшина! Здравствуй!

Генерал схватил руку старшины, стал пожимать и

трясти.

– Поздравляю! Поздравляю! Ишь, сколько орденов-то

нахапал, а! Молодец! Какой молодец! Хвалю! Хвалю! Вот,

здорово!

А старшина был полным кавалером орденов Славы,

всех трех степеней, что соответствует герою Советского

Союза. И еще на его груди сияли два ордена и с десяток

74

4СНИ

75

медалей. И генерал был со звездой героя Советского Союза, и

под ней с орденскими планками величиной в ладошку.

– Хвалю! Хвалю! Ты украшение, гордость и слава

саперов и всех инженерных войск. Какой молодец! Гордость

Советской Армии!

Генерал достал портсигар, блестевший солнцем,

раскрыл его.

– Закуривай, дорогой старшина, закуривай. – Генерал

повернулся ко мне. – Дежурный, сержант, закуривай. А ты,

воевал? Где твои ордена и медали?

Я стушевался. Я не знал, что и как мне отвечать. У

меня всего одна медаль. Мне было стыдно, что я не герой, как

старшина. Мне было обидно, что моему начальству было

жалко дать мне, хотя бы пару медалей. А ведь я иногда стоил

медали.

– Так, точно! Воевал. Но я – молодой. Мне не хватило

медалей.

– Не хватило? – Он удивился искренне. – Вот так раз!

Так уж и не хватило? Но раз ты молодой, то этот недостаток

простительный, у тебя все еще впереди. Это тоже хорошо.

Войны и работы для саперов хватит и для тебя.

И он снова заговорил со старшиной. Стал его

расспрашивать, где воевал, на каких фронтах, и в качестве

кого? Что-то генерал рассказывал и о себе. Мне показалось,

что он, героя Советского Союза, получил при форсировании

Днепра, не мог точно понять, то ли под Киевом, на Украине,

то ли под Лоевым в Белоруссии. Так что я генерала Хренова

запомнил хорошо. Потом я встретил его напарника по

геройству при форсированию Дне6пра подполковника Швец.

А потом однокашника по училищу, в одной роте с героями,

майором Фоменко.


75

4СНИ

76

Еще за неделю до первого мая, в столовую мы ходим

без строя, самостоятельно. Кто когда захочет. Официантки

брюзжат, что они замучились подавать весь день еду каждому

курсанту отдельно. И все свершается, что должно

свершиться. Может быть, у каждого человека на лбу

написано: кем и чем он должен быть, в соответствии со своей

судьбой. Что движет человеком? Произвол или рамки закона?

Захотел, пошел сюда, в гору. Нет, пошел вокруг горы. Умный

в гору – не пойдет, умный гору – обойдет. Но идет он по своей

судьбе насильно, добровольно, или добровольно обязательно?

Идет и не каждый счастливчик достигнет цели,

высокого положения. Нужен еще счастливый случай.

Счастливчик, лови его, этот случай, не прозевай. И чаще всего

счастливый случай выпадает на долю трудолюбивого

человека, который, не страшась усталости, овладевает

знаниями, достигнутыми предыдущими поколениями. Почти

всегда труд, окупается сторицей. Нет ничего драгоценнее и

возвышеннее труда: упорного, настойчивого и безжалостного

по отношению к себе. Гони себя неволей или охотой, и ты

будешь вознагражден, если не сегодня, то завтра.

Мне жаль, что так немного людей, которые способны

подчинить свою волю разуму, а предпочитающие плыть по

волнам, настолько, что не могут лежать на гвоздях и буквах,

истекая кровью, усталостью, радостью познания и умения. А

кто делать это способен каждый. Люди, я завидую вам. Я

слабый человек. Я позволяю себе слишком много земных

радостей, не оправданных с точки зрения разума. Счастливый

человек тот, который не заблуждается относительно себя, не

преувеличивает себя и не преуменьшает себя, что он грязь и

тупица, что не заменим и гений.

Я хочу отметить примечательную вещь. Перед

выпуском, в свободную неделю, наш сокурсник курсант

Конюхов организовал коллективное фотографирование у

76

4СНИ

77

знаменательных мест Ленинграда. Мы всем взводом, целый

день, ходили по городу и фотографировались на память.

Начали у Михайловского замка, на панораме его и у

памятника Петру Первому, затем перешли к цирку, по

набережной в Летний сад. Снимались у памятника дедушки

Крылова, у дома Петра Первого. А потом снимались на фоне

Невы и Петропавловской крепости. Я так и не узнал, почему

крепость называется сочетанием двух имен, Петровской и

Павловской. По моей версии, крепость строил Петр, а,

видимо, Павел достраивал. Фотографировались у Зимнего

дворца и Медного всадника. Жаль, что в наше время,

фотоаппараты были маленькие, типа ФЭТ, и бумага слабая.

Фотокарточки получились маленькие и желтые. Но, все-таки,

мы с собой увозили Ленинград.

И вот, третьего мая 1951 года, после завтрака,

командир роты построил нас, и объявил во всеуслышание:

– Товарищи курсанты, вернее, товарищи офицеры,

пришел приказ. Всем вам присвоено воинское звание

лейтенант. Приказ подписан первым заместителем

Верховного Главнокомандующего, 29 апреля 1951 года.

Приказ будет зачитываться шестого мая, на общем

построении в 10 часов в клубе училища, что рядом с

кабинетов Павла Первого. Готовьтесь.

Началось невообразимое ликование, шум, гам, крики

ура.

– Спокойно товарищи. Я не все еще сказал. За эти,

оставшиеся дни, до официального зачтения приказа, вы

должны одеться в офицерскую форму, получить необходимые

документы. Все приготовлено. Одеваться и получать все

необходимое по графику, в строгом очередном порядке.

Прошу не создавать сутолоки и неразберихи.


77

4СНИ

78

И вот, настал день и час, когда двести офицеров, в

форме, но без погон, построились в блестящей, царской,

Павловской приемной зале, где теперь располагался клуб

училища. Ах, где вы, блистательные царские сановники? И

где вы, российские прекрасные дамы? Как жаль, что вы

сегодня не присутствуете на выпуске российских войсковых

гренадеров и гвардейцев.

– Саперы, стоять по местам!

Стены клуба украшены лепкой с позолотой старой и

новой. На стене отражен путь, пройденный инженерным

училищем, выбиты все выпуски офицеров, а так же фамилии

героев училища и участие их в боях.

Вероятно, начальник отдела кадров, зачитывал

фамилии из приказа, а начальник училища, вручал золотые

погоны лейтенанта каждому лейтенанту персонально. Дошла

очередь и до меня, как-то долгожданно, но неожиданно.

– Слушайте приказ Военного Министра СССР №

01792 от 30 апреля 1951 года. – Эти слова были раньше, но я

их слышал сейчас. – Присвоить воинское звание лейтенант

инженерных войск, ВУС–51, военно-учетная специальность

51-я, командная... уже прочитаны фамилии, а тут...

– Курсанту Скатулину Николаю Ивановичу, и

направить для прохождения дальнейшей военной службы в

распоряжение Командующего Белорусского военного округа.

– Я, курсант Скатулин.

– Выйти из строя и получить золотые погоны

лейтенанта.

– Есть, выйти из строя!

Выхожу из двух шереножного строя, печатаю строевой

шаг, слышу свои шаги, скрипит зеркальный паркет, кажется,

не дышу, только бы не ошибиться, сделать правильно

78

4СНИ

79

поворот, сознание, как бы несколько, в тумане. Не успел

доложить, как мне генерал Малов подает золотые погоны

лейтенанта.

– Поздравляю, товарищ лейтенант, с присвоением

воинского звания лейтенант.

Он подает мне в левую руку золотые погоны

лейтенанта. И протягивает правую руку. Пожимает мне

правую руку. Я поворачиваюсь, лицом к строю, сознательно и

четко клянусь навеки вечные, как и в первый раз, принимал

военную присягу, на фронте, 2 февраля 1945 года, перед

жизнью и смертью:

– Служу Советскому Союзу!

Это клятвенный приговор, мой, клятвенный приговор,

мой души, моего сердца и моего разума, служить бесстрашно

мой Родине, Советскому Союзу, Советскому правительству,

Коммунистической партии и товарищу Сталину. Аттестат №

429 подписал председатель выпускной экзаменационной

комиссии, генерал-лейтенант, инженерных войск Молев,

начальник училища, генерал-майор инженерных войск

Малов. 30 апреля 1951 года. И печать бессмертия!

Событие не рядовое. Лейтенантом человек бывает

один раз. Я не преувеличиваю и не преуменьшаю значение

для меня золотых погон лейтенанта. Лейтенант –

государственное лицо. Нет выше и значимее любых званий,

чем лейтенант. Для меня величайшее счастье, и высочайшая

честь, принадлежать к офицерскому корпусу Советской

Армии. Золотые погоны лейтенанта – это гимн моей души,

это песня моей любви. Ничем я больше не дорожу в своей

жизни, чем золотыми погонами лейтенанта. Настолько я

высоко ценю воинское звание лейтенант, что готов остаться

на всю жизнь лейтенантом. Конечно, лучше с передней

приставкой генерал. Послушайте, как музыкально звучит

лейтенант:

79

4СНИ

80

Лей-те-нан-ты, ко-ман-ди-ры!

Золотые погоны на вас –

Украшают ваши мундиры.

Это – сила! Это класс!

При погонах мы все одолеем

Честь имеем! Честь имеем!

Мое состояние удивительное. Только что я был

рядовым гражданином, неприметным и незаметным. Но,

6 ЗПЛ

получив чин лейтенанта, я бы сказал, независимо от моих

способностей ума, я, как человек, перешел в другое качество,

как по форме, так и по содержанию. За лейтенантом

закрепляются новые отношения, обязанности и

ответственности. Я это чувствую всем разумом и всем телом.

Вроде бы, я человек тот же самый, но я уже человек

совершенно уже не другой. Я теперь в ответе, за Россию, за

народ и за все на свете. Может быть, для кого-то, это мое

признание, покажется смешным и примитивным, но так уж я

устроен: стоять за Россию.

Если кто-то думаешь, что я примитивный, в своем

понимании ответственности, значит он, еще не созрел до

мужа России. А если ты не надевал золотые погоны

лейтенанта, то не осознал, кто ты есть, значит, было не дано

поумнеть, осязать и осознать себя государственным

человеком.

Я знал и чувствовал, что такое сцена, когда выходил на

сцену. Но, на сцену я выходил временно, и, не успев

привыкнуть, сжиться, уходил с нее. Каждый человек – артист.

Он играет на сцене жизни свою роль, все время, изменяя ее

содержание. Став лейтенантом, я вышел на сцену в новом

театре, я играю в новой пьесе, новую роль, в новом костюме.

80

4СНИ

81

И чтобы я ни делал, и где бы я ни был, я должен играть новую

роль, все время помнить себя, не уронить честь и достоинство

офицера Советской Армии, не только, как человека, а именно

лейтенанта, золотые погоны лейтенанта. Поэтому и статус

офицера в обществе особый – неприкасаемый. Офицер –

государство в государстве. Обычный министр, обычный

человек, он не является государственным человеком, он

чиновник. А офицер – командир, начальник с определенными

обязанностями и ответственностью, льготами и

привилегиями, обозначенный всенародно золотыми погонами

лейтенанта. Он не милиционер, не имеет право стрелять в

правонарушителей.

Он приказывает от имени Родины стрелять во врагов Родины

и сам стреляет. И Сталин разрешил всем офицерам носить

личное оружие, чтобы защищать себя и народ. Я получил

пистолет ТТ, носил его постоянно, и с ним ездил в отпуск, на

Родину в город Устюжну. Я чувствовал себя государством.

Насколько высок статус лейтенанта в стране, настолько и

боеспособна армия, настолько уважает себя народ, настолько

высока культура в стране, настолько на месте власть в стране.

В общем, в новой обстановке, обусловленной формой с

золотыми погонами лейтенанта, я играю новую роль и эта

роль мне нравиться. Она мне льстит, я горжусь этой ролью. Я

все время заглядываю на погоны. Они легки, но

ответственны. У меня старший брат Леонид – офицер

Советской Армии. Он воюет с 1940 года. Сейчас Леонид –

капитан. Он служит под Москвой. Второй брат Иван, тоже

офицер, он с началом войны, в 1941 году, окончил

Череповецкое военное училище, я не знаю, пехотное или

связи. Он пал смертью храбрых воинов зимой 1942 года под

Ленинградом, вероятно, в районе Ладейного поля. Могилу его

найти не удалось. Документов нет. Вероятно, погиб штаб со

всеми документами. Было страшно тяжелое время войны.

81

4СНИ

82

Шли смертельные бои. Тогда Тихвин переходил из рук в руки

шесть раз. Русское упорство сломило хребет немцам. Мы

отстояли Тихвин. И это было перелом войны в нашу пользу.

Мы все, мальчишки, пели песню:

Наши штыки на Высотах Синявино.

Наши штыки подо Мгой.

Пусть вместе с нами семья ленинградская,

Рядом стоит у стола.

6***

Вспомним, как русская, сила солдатская,

Немцев за Тихвин гнала.

На моих глазах слезы. Я от гордости плачу. Я горжусь

русскими мужчинами. В нашем Устюженском районе, на моей

Родине, из пятнадцати тысяч, призванных в армию, погибло

около восьми тысяч устюжан. Но Русь мы от ворога отстояли.

Я горжусь своими братьями Леонидом и Иваном. Я теперь и

собой горжусь. Я беспредельно счастлив. Не в каждой семье

три брата офицеры. При этом каждый стал офицером без

помощи и протекции родственников и знакомых. Каждый сам

добился офицерского чина своим умом, воинским трудом,

старанием и умением.

Сразу же, в Павловском зале был для нас, офицеров

выпускников, дан концерт художественной самодеятельности

высокого класса. Много было уникальных самодеятельных

артистов. Но всех лучше, как мне показалось, пел песни

начальник тактического цикла, полковник Могильный. До

этого я не видел и не слышал поющих офицеров на сцене. Он

пел очень хорошо военные песни...

Вот солдаты идут, по степи опаленной,

82

4СНИ

83

Громко песни поют про березки да клены...

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,

Пусть солдаты немного поспят...

Выпускной вечер, выпускной бал, состоялся в нашей

курсантской столовой. На нем присутствовало все

руководство училища, в том числе и генерал-майор Акатов.

Он произнес вступительную речь, поздравил нас еще и еще. И

провозгласил тост за партию и товарища Сталина. Сталин –

это веха в истории человечества, это величайший

государственный деятель, полководец и победитель. И все,

кто брызжет грязной слюней сегодня, они даже не останутся

ничтожествами в истории человечества. Чтобы поджечь

Акрополь, надо быть Геростратом. Чтобы дойти до Индии,

надо быть Македонским. Чтобы взять Москву, надо быть

Наполеоном. А чтобы взять Берлин, надо быть Сталиным.

А у наших перестройщиков, слишком трусливая

шкура, и тонка кишка, чтобы стать на костер инквизиции.

Они не были народовольцами и не шли по этапам в Сибирь.

Но они были – инквизиторами, и мы не можем сравнить их с

римскими католическими инквизиторами. Коммунисты у стен

в Париже. Последним коммунарам у Кремлевской стены

места не нашлось.

Вечер лейтенантов удался на славу. В прочем, потом

тостов было много. Девушки официантки бегали и не

успевали подавать закуски и выпивку. Это было веселье и

разгул. Мы танцевали в проходах, межу столов, и пели песни.

Много было приглашенных девушек. Каждый курсант имел

право пригласить свою девушку на выпускной вечер. Я

никогда больше не видывал такой офицерской, сумасбродной

83

4СНИ

84

попойки. Кругом блистали молодые мужские лица и золотые

погоны лейтенантов.

Я с трепетом вспоминаю, великого полководца

Сталина только за то, что он положил на плечи офицеров

золотые погоны. Сталин, – погонами офицеров, создал армию

и государство. Всегда найдется, оттесненная элита от власти,

которая будет против офицеров. Отсутствие офицерских

золотых погон делает чиновника у власти ущербным. Зависть

уничтожает в человеке человека и перемалывает на жерновах

государства. Все государства, со времен греческих городов

полисов, и римской империи, и до последних дней, Великой

Бретани, Советского Союза, пали от зависти чиновников.

Каждая власть, является своим собственным могильщиком. И

нет ничего удивительного, что коммунисты России, выкопали

себе собственную могилу. Это было видно сразу же после

смерти Сталина. Кому не известно, что после смерти

Александра Македонского, сразу же распалась его империя.

Так было, так есть, и так всегда будет. Но я живу при Сталине,

и он, не даст государству и нам погибнуть. Его империя

могущественнее и сильнее Александра Македонского. Но она

все равно падет. Это историческая неизбежность.

Материализм. Малое, становится большим, а большое,

становится малым. Кто был никем, тот станет всем, а кто был

всем, тот станет никем.

Бессмертна аксиома, как постулат пророка: рождение –

порождает смерть, жизнь – порождает продолжение. Я уже

сказал, и повторюсь: соединение – порождает распад, распад

– порождает соединение. Это исходит из основ

энергетического материализма. Атом – энергетическая

иллюзия, как туманность Вселенной. Нет – ничего, и все –

есть. Хотите – верьте, хотите – нет. Я ни у кого не отнимаю

веры и истины.

84

4СНИ

85

А что касается Сталина, то этот человек, был великий

и гениальный психолог, он помнил все, он сознавал все, он

знал все, он понимал все, он умел все. Все, что смертным

было не дано. Он играл на мировой сцене, как шахматист на

шахматной доске. И не верьте глупым или грязным

утверждениям, что он делал ошибки в мировой политике. То,

что некоторые считают его ошибками, то это были его ходы

конем. Это были ошибки провокаций, которые побуждали

делать противника и врагов, казалось бы, выгодный ход. Но

тут же попадались на крючок. Иосиф Сталин, примерно,

провел тринадцать войн, малых и больших, и все выиграл. Он

провоцировал войны. И побеждал в каждой войне. Он все

делал для того, чтобы остаться в истории великим

полководцем, как Цицерон, Тамерлан, Александр

Македонский, Наполеон. Он никогда не был агрессором, не

начинал первым, но, вынуждал начинать первыми своих

противников. Он, на виду, умел быть святым, непорочным и

неподкупным. Он создавал музыку и дирижировал оркестром

сам, оставаясь невидимым в тени, как дьявол, и находясь на

виду, как святой. Он, как Бог, дирижировал Вселенной с

Сириуса. Он создал, величайшую империю – Советский Союз

и удерживал его в целости и сохранности до самой своей

гибели. И он вошел в историю, как величайший и не

превзойденный воитель нового времени. И в этой новой

истории никому уже не стать выше его.

А что касается средств и способов, какими Иосиф

Сталин достигал цели, как инквизиция, тотальность,

жертвенность, беспощадность, хитрость, коварство, обман и

злопамятность с одной стороны. И с другой, великие

помыслы, чистые руки, справедливость, благородство,

внушение и убеждение, то для истории – это не имеет

значения, или это второстепенное. Люди, для всех великих

сотворителей истории, есть строительный материал. Не более

85

4СНИ

86

того. И их история не помнит. Хорошо это или плохо? Не мне

судить. Потому что, история в этом не нуждается. А все люди,

которые пали под ударами его орлиного взгляда или

стального меча, это жертвы истории. И большинство, из

павших борцов, не имеют право жаловаться на его жестокость

и беспощадность. Они играли на шахматной доске и на сцене

театра в спектакле свою роль добровольно и умышленно. Он

победитель. Они побежденные. Могло быть и наоборот. Тогда

бы не троцкисты, а сталинцы плакали бы.

Из Михайловского замка я ушел под утро, навеселе. Я

дошел, покачиваясь, до памятника Петру Первому,

повернулся и посмотрел на зодчие творения, прекрасный

Михайловский, или, как его называли иногда, Инженерный

замок. Мне стало очень грустно. Наверно, я его рассматриваю

вот так, в упор, прощаясь, последний раз. В нем жил царь,

владыка земли русской, Павел Первый. И кончил свой век

бесславно, убил его злодей Зубов табакеркой в висок. Я был в

кабинете царя Павла, посидел в его спальне на рояльном

ящике. В кабинете был склад клубного мусора. Я пришел во

второй раз, и положил цветок на камин, сорванный с клумбы

в садике. Положил просто так. Может из жалости, по

убиенному горемыке, а может на память для себя. Он был, он

жил. Ой, сколько воды утекло с тех пор? Наверно, из одной

Невы вытекло столько воды, что она наполнила полное

Балтийское море. И все время, одни события перемалывают

другие события.

Но надо же такому случиться, что в царских хоромах

жил и я: красноармеец, артиллерист, заряжающий, сапер и

минер, курсант, сержант Скатулин, теперь лейтенант

инженерных войск, Вооруженных сил, Советского Союза.

Мне подумалось, что я тоже хочу оставить свой след в

истории, как Кутузов, Григорович, Пирогов, и другие,

86

4СНИ

87

которые тоже, когда-то, учились в инженерном училище, в

Михайловском замке. Да, плохой солдат, который не мечтает

быть генералом. А у каждого солдата в ранце маршальский

жезл. Надо же, во мне проснулся карьеризм, жажда славы и

бессмертия. Но карьеризм, Советской властью,

коммунистической идеологией, попирается на уровне

преступления. Скромность, все-таки, украшает человека. Но

эту дурь, о карьере, надо выбросить из головы раз и

навсегда...А, все-таки, не плохо получить голубые лампасы...

Мне в этом садике знаком каждый кустик, каждая

скамейка. А вот, тут, справа, в глубине садика, всегда сидела

на голубой скамейке и поджидала меня, моя любовь, Тамара

Федоровна Созина. Где-то теперь она? Наверно, живет Тамара

у матушки своей, Марии Николаевны и бабушки Татьяны

Петровны, в городе Устюжне? Или директорствует в школе, в

деревне Модны, в 30 километрах от города? Ну, как она может

жить одна в деревне с грудной дочерью Танечкой, которая

родилась 5 марта 1951 года? До этого Тамара не раз

совершала путешествие туда и обратно пешком. Вот какие

жилистые и бесстрашные русские женщины в Устюжне.

Тамара ходила одна по лесам и болотам, переправляясь через

речки, параллельно реки Мологи. И после занятий утром в

школе, приходила в Устюжну ночью. Когда я узнал об этом, то

я восхищался ее подвигом, и горько сожалел, что она

обречена была совершать такой героизм. Писала, что родила

дочь, и назвала в честь бабушки, Татьяной. А следующего

ребеночка назовешь ты, любым именем. Интересно: я – папа,

муж, отец семейства. Я еще не знаю, что это такое?

Мне двадцать три с половиной года, а уже я прослужил

в армии шесть с половиной лет. А если такими темпами

получать воинские звания, то, вряд ли, можно дослужиться

до... А, впрочем, сейчас надо дослужиться до старлея, а там

87

4СНИ

88

будем думать о капитане... Да еще неизвестно, где я буду

служить и кем? Ну, конечно, я буду Ванькой взводным. А кем

же еще? Говорят враки, что Суворов начал службу

подполковником. Ему служба шла со дня рождения. Так он же

был графским отпрыском, а я со дня рождения – есть сын

бакенщика, а потом: матрос, слесарь, кочегар... и солдат, как

мой двоюродный дед Иван Трофимович. Он солдатом был

двадцать пять лет. А у меня на плечах золотые погоны

лейтенанта... Это уже, кое-что, да значит!

До Московского вокзала шел пешком. Шел по

знакомым местам, мимо цирка, по мостику, по трамвайным

линиям, по улицам и переулкам, до Гусева переулка. Меня

встретила сестра Анна Львовна и поздравила. Она была рада

за меня. Она гордилась мной значительно больше, чем своим

родным братом, который был лейтенантом Балтийского

флота. Он недавно приехал в Ленинград из Бакинского

училища. Аня и я, мы били, не просто брат и сестра, мы были

друзьями. Я с ней был в переписке года четыре. С тех пор,

когда я еще ходил в обмотках. В 1945 году, когда я ехал

первый раз в отпуск, после войны, в августе месяце, я зашел к

тетке в Пестове, и она дала мне адрес своей дочери Анны.

Вот, с тех пор мы и дружим. Она старше меня на один год. У

нас родственные души.

Когда я проснулся, то увидел сестру Аннушку в

военной форме, в синей юбочке, в гимнастерке с ремнем и в

пилотке.

– Ну, как я тебе нравлюсь в военной форме? – Она

повернулась передо мной и поглядела на себя в зеркало.

– Тебе очень идет военная форма. Ты очень красивая.

Не будь моей сестрой, то я непременно на тебе бы женился.

– Я уже замужем. У меня хороший муж и смелый.

Десантник. Служит в Псковской десантной дивизии. Я скоро

88

4СНИ

89

опять в отпуск поеду к нему. А сегодня мне на работу надо

придти в военной форме.

Я имел смутное представление, что она работает в

Министерстве Внутренних дел, где-то под Аркой Главного

штаба, на Дворцовой площади. Какую она занимает

должность, я не знаю. Она имеет воинское звание сержант.

Я быстро оделся. Мы вышли на улицу. Было свежо,

Брезжил рассвет. Мы пошли прогуляться по Лиговке.

Повернувшись на Северо-Запад, я увидел над Ленинградом,

как тонкими струнами переливалось Северное Сияние.

– Аннушка, посмотри, какое чудо, Северное Сияние.

Какая неописуемая красотаища.

– И то, верно. Я как-то не замечала, и не видывала, эти

макароны

– Аннушка, ну, как ты можешь делать такие

прозаические сравнения. Смотри, сияние переливается

алмазными бусами. Вместе со звездами Северное Сияние

самое изящное украшение небесного свода. Смотри, вон по

середине девичье лицо, похожее на тебя, прекрасной

красавицы. Это доброе предзнаменование.

– Ты что? Веришь в признаки и призраки? Если это

доброе предзнаменование, то я готова присоединиться к

твоим призракам. Пусть сопутствуют твою службу удача и

счастье. Когда уезжаешь?

– 10 мая с Витебского вокзала, в шесть часов вечера.

Иду до Орши, а там на Минск.

– Я тебя провожу. Гляди, гляди, – как твое Северное

Сияние разыгралось.

По Северному Сиянию, кружевному серебряному

полотну, ударил лучик солнца, и как брызги воды на

мгновение они озолотились, трепеща девичьими

распущенными волосами. И... погасло Северное Сияние.

89

4СНИ

90

И, приехав в Ленинград, в Инженерное училище, я был

частым ее гостем. А вот, с ее родным братом Александром, а с

моим двоюродным братом, я так и не сошелся близко. Мне

показался он гордецом. Он был лейтенант морского флота, а я

– сапер, курсант, можно считать, что я – солдат пехоты. Когда

мы первый раз встретились на квартире у Ани, он стоял

напротив двери у кровати, за столом, а Аня справа сидела в

уголке, около кроватей. В подвальной комнате было четыре

кровати и стол с несколькими табуретками. Дневной свет в

комнату никогда не проникал. Были два полуподвальных полу

окна, забрызганные снаружи грязью. Всегда горели две

электрических лампочки. Аня, худенькая, верткая, очень

симпатичная дамочка, с миниатюрным личиком, при короткой

боковой стрижке и в пестром халатике, как игрушка,

поспешно встала.

– Здрасте, – сказал я, как всегда постучав, войдя, еще

не закрыв дверь, и весело улыбаясь на всю ивановскую.

– Здравствуй, Коля, здравствуй! Саша, вот и Коля, наш

братик. Знакомтесь. Коля, я только что говорила Саше, что ты

должен сейчас придти. Ты легок на помине.

Саша, вроде бы, голову повернул ко мне, вроде бы

удостоив, бросил взгляд. Он, кажется, поверх кровати

расстилал розовое одеяло.

– Агха, ммыэ, – произнес Саша, что-то в этом роде. И

повернулся к кровати, словно меня больше не существовало.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант, – произнес я

поспешно, как обычно, при встрече офицера, и приложил

руку к головному убору.

– Честь имею! – Курсант Скатулин! – Добавил я,

понравившееся мне приветствие. – Честь имею!..

Саша, на эти мои действия, не обратил никакого

внимания, лег на кровать, не раздеваясь в морской форме,

растянулся. И заложил руки за голову. Он закрыл локтем

лицо. Он глядел в потолок. Практически, его лицо, я не успел

90

4СНИ

91

разглядеть. И я подумал, что если завтра встречу его на улице,

то не узнаю. Ну и зануда! Ну и зазнайка! Подумаешь,

лейтенант военно-морского флота! Где твоя морская

вежливость? А где твоя братская кровь? А может он, не в

духе? У него может быть неприятность? А я, тут, лезу к нему

со своим братством.

– Не пыли пехота. – И он повернулся набок,

отворачиваясь к стене. А ведь кузен меня младше года на три.

И мог бы снизойти до старшего брата, поздороваться. Сам-то,

лейтенантом стал всего месяц назад. Ну, при таком братском,

вежливом, барском приеме, я не мог обойти стол и броситься

ему на шею. Как никак, братья, мы никогда в жизни не

виделись. Возможно, больше никогда не увидимся. Никогда!

Он родился и вырос в Пестове, а я в – Устюжне.

– Знаешь, Аннушка, я зашел на минутку. Я заказал на

следующую субботу два билета в Мариинский театр. Так что,

ты планируй, что вечер у тебя будет занят театром. Я

тороплюсь. До свидания! – И я ушел. И больше никогда не

видывал своего дорогого кузина. Но я, на него, не в обиде.

Хотя известно, что рожденный ползать, – летать не может, но

я сапер и могу не только ползать, но могу плавать на

подручных средствах и на штатных: на бревнах, плотах, на

лодках, понтонах, паромах и катерах. На катере БМК – 90, я

чувствую себя капитаном. Так что, левая табань, правая

греби. Стоять по местам! Полундра на полубаке!

– Ну, Коля, поздравляю тебя с чином лейтенанта. – Аня

обняла меня и стала целовать. – Я очень рада. Золотые

погоны лейтенанта тебе очень идут. Я горжусь тобой. Я

видела тебя после войны. Ты был красноармеец в обмотках, и

в простреленной шинели на рукаве. Я тогда тобой гордилась,

как солдатом победителем. Ты блестящий офицер. А теперь

еще больше горжусь и от радости плачу. Вот матушка,

91

4СНИ

92

Екатерина Павловна, покойница, сестра моего папы, Льва

Павловича Сорокина, посмотрела бы на тебя. Вот уж бы

порадовалась. Братца моего, Александра, нет. Ложишь спать в

постель. Он теперь живет на корабле. Потом, все расскажешь.

Матушка моего мужа приболела, приняла лекарство и теперь

спит.

Когда я с Аннушкой гулял по Лиговке, я был изумлен,

увидел красоту Северного Сияния. И в тоже время, приходило

на ум смутное представление будущей службы. Что мне

грядущее готовит? Это занимало и волновало меня.

Собственно, меня не очень тревожило, правильно ли я выбрал

профессию? Если я выбрал. Был ли у меня выбор? Может за

меня, меня выбирали. Ну, и пусть будет так. Спасибо тем, кто

за меня, меня выбрал. Я гордился золотыми погонами

лейтенанта. Постоянно поглядывал на них. Мне они очень

нравились. Честь имею! Я был околдован золотыми погонами

лейтенанта. Я был убежден, что в Устюжне, все мои

знакомые, будут удивлены и изумлены, превращением, этого

босоного, в рваной рубашке мальчишки, шалопая,

красноармейца в обмотках, в статного, симпатичного и

бравого офицера. Вот бы увидела матушка Екатерина

Павловна, моя первая учительница Ксения Ивановна, вторая

учительница Людмила Ивановна. Вот бы они порадовались. Я

уверен, что они бы заплакали. А чтобы сказал, директор

средней школы, учитель русского языка и классный

руководитель пятого класса, Иван Петрович Киселев? А что

скажет мой отец, Иван Яковлевич, солдат 144 Можайского

полка? Вся дивизия которого, в 12 тысяч человек, вместе с

144 Можайским полком, и с моим отцом, солдатом, Иваном

Яковлевичем, в первую мировую войну, сдалась германцам в

плен, после Брусиловского прорыва под Шауляем.

92

4СНИ

93

А братьев моих, полки Леонида под Новгородом и

Ивана под Ленинградом, и мой дивизион под Мурманском, не

сдались в плен, дрались насмерть под руководством

генералиссимуса Сталина и победили германских фашистов,

кричащее племя. Вечная слава Советским полкам и их

воинам. И я горжусь, что чуточку причастен к этой победе. И

теперь, остаюсь в рядах этой несокрушимой армии, уже не в

качестве красноармейца, а командира, офицера. Мамочка,

милая мама, как тебя я люблю. Спасибо тебе, что ты меня на

свет родила. Как вспомню свою матушку, так горечь

подступает к горлу, и слезы навертываются на глаза.

Матушка, как мне тебя не хватает. Только ради ее одной я

стал бы лейтенантом. Мама, мама, моя милая мама...

Я, последнее время, днями гулял по городу

Ленинграду, прощался с ним. Но больше всего был на

Набережной Невы. Она меня всегда завораживала, как река

Молога. У парапета, на Набережной Невы, недалеко от

Медного Всадника, на виду Петропавловского равелина, на

прощание с Ленинградом, я набросал стихотворение, как

размышление о прошлом и будущем, потом доработанное

мной позже. Не могу утверждать, что оно совершенно, но мне

понравилось самому, что бывает не часто, оно краешком

коснулось моей души.

Упала ночь над Ленинградом.

И спит Нева на берегу.

А звезды в небе, вечным стадом,

Стоят, как овцы на лугу.

А на земле бушуют страсти,

Как в пьесе дивной, на полях

Звенят мечи, сверкая властью,

Бьют языки – в колоколах...

А вздыбив Русь, огнем и дымом,

93

4СНИ

94

И славой дремлющих мощей,

Петр на коне, неукротимом –

Куда он скачет и зачем?

Он, по гордыне, иль по страху,

Нам приготовил в свой черед,

Богов святыню или плаху?

Или счастливый эшафот?

Но кто грядущее протрубит?

Куда – лететь? Куда – идти?

И узел Гордиев разрубит?

И крест поставит на пути?

Скажите, вольные Стихии:

Зачем земное божество...?

Задумчив лик, главы России!

И так тревожен взгляд его!

Он – царь, я – смерд его державы,

Иду, в неведомое мне...

Хотел бы быть достойным Славы,

Как Петр Великий на коне.

Он – весь порыв осатанелый,

Любовью дерзкой окрещен.

Но он – один, осиротелый,

Народ его – не защищен.

Я верю, – он сказал бы Богу:

Моей страны глава – народ.

Сам изберет себе дорогу,

И сам себя в пути найдет...

Но вот, пока, мужи России,

Не сотворили чудеса.

Мы все-то дикие, босые,

С мольбой глядим на небеса.

Но Манки – нет, одна – Надежда,

Что заживем, к чему – тужить!

94

4СНИ

95

А власть – ворует, как и прежде,

И не дает народу жить...

Россию-мать, не раз ломало

Своей и чуждой бороной.

Голов в России – есть немало,

Но путной – нету, ни одной.

Прощай, мой город, величавый!

Последний раз передо мной,

Непобедимой – реешь Славой!

И блещешь – Невской красотой!

И все. На этом можно поставить точку в этой книге. А

жизнь на этом не кончается. Все только начинается. Все еще

впереди. Мне припомнились стихи Брюсова:

Вперед, мечта, мой верный вол!

Неволей, если не охотой!

Я близь тебя, мой кнут тяжел,

Я сам тружусь, и ты работай.

Последние снимки на память.

Слева в первом ряду – это я, Николай Скатулин.

95

4СНИ

96

96

Document Outline

Минск – 2002