# ПРЕВРАТНОСТЬ СУДЬБЫ ЩФИЦЕРА

USER

6НИС

1


Н И К О Л А Й С К А Т У Л И Н

Л Ю Б О В Ь и Н Е Н А В И С Т Ь

Мемуары

Книга шестая


6 П Р Е В Р А Т Н О С Т Ь

С У Д Ь Б Ы О Ф И Ц Е Р А

Минск – 2003

1

6НИС

2

Сколько не ездил по разным краям, а домой

возвращаться надо. Дом – это воинская часть, в которой я

служу.

Здравствуй, город Слуцк! Вот мы и приехали на

зимние квартиры. Даже мне, солдату, привыкшему

странствовать, надоела цыганская жизнь в палатках. Так что я

с нетерпением ожидал, когда буду наслаждаться спокойной и

уравновешенной жизнью.

Когда мы приехали: я, Тамара и Таня, с

разминирования Гомельской области в Слуцк, то нам нашли

ребята квартиру слева от базара, у болота, на краю сада,

создателя сорта груши Слуцкая Бера. Сам он давно умер, тут

жила его дочка. К этому времени весь сад был поделен на

участки и застроен частными домами. Нашими хозяевами

были супруги, агрономы по профессии, по фамилии Арабина,

с девочкой и старушкой. У них домик был небольшой, но

теплый. Мы занимали комнатку, в которой помещалась

солдатская кровать с матрасом на досках, стол у окна и на

проходе детская кроватка. Я на зиму привез хозяевам дров и

каменного угля.

А учебный год по боевой подготовке, мы начали

активно с октября месяца. Пять дней в неделю я провожу

занятия со своим взводом. А шестой день у нас –

командирский день. личный состав в субботний день,

занимается хозяйственными делами, ходит в баню,

занимается уборкой. Или это технический день. Личный

состав занимается обслуживанием машин. А мы – офицеры,

долбим гранит военных наук. Обычно командирский день

начинается с зачитки приказов под роспись: Министра

Обороны из Москвы, Командующего округом из Минска,

Командующего 5 Гвардейской танковой Армией из

Бобруйска, Командира 29 Гвардейской танковой дивизии из

второго военного городка в Слуцке. И заканчивается чтение

2

6НИС

3

приказов командира 193 Отдельного саперного батальона, из

первого военного городка, что находится за Домом офицеров.

Я это упоминаю к тому, что мы всегда в курсе всех событий

жизнедеятельности Советской Армии. А затем заместитель по

политической части, подполковник Щербина, просвещал нас,

что делается в стране и в мире, и особенно, что постановили в

правительстве и в ЦК партии. Под руководством Щербины

мы подписываемся за Заем, на полтора месячных оклада.

Если считать, что годовой оклад мой, как командира взвода,

15 тысяч, то две тысячи у меня высчитывали на Заем. Потом

подоходный налог и бездетный еще одну тысячу. таким

образом у меня оставалось 12 тысяч. Не до жиру, быть бы

живу. Я оставлял себе сто рублей ежемесячно на курево и

прочие расходы. Остальные деньги отдавал жене Тамаре

Федоровне. И она с трудом сводила концы с концами. Она

мне не жаловалась. Терпеливо молчала. и какой одежды не

покупала. Денег не хватало на пропитание.

Всегда зачтение приказов заканчивал Щербина своими

делами, офицерскими политзанятиями и политинформацией.

На командирской подготовке мы, чаще всего, занимались

тактикой на фоне боевых действий Ну, аполка и дивизии, в

обороне, в наступлении и во встречном бою. И, конечно, мы

занимаемся инженерным обеспечением боевых действий.

Последнее время мой взвод часто действует в ПОЗ и ООД.

Первый – это подвижный отряд заграждения. Задача с одной

стороны проще пареной репы, а с другой едва ли выполнима.

Перед прорвавшимися танками противника, перед их

стволами, надо установить минное поле. При этом ПОЗ

действует без прикрытия нашей пехоты и танков. И что

получается? Неужели противник такой слепой и глупый олух,

что предоставит такую возможность? Ведь у него впереди

разведка, и ООД, авангард. Я не говорю, что надо отказаться

3

6НИС

4

от ПОЗ. Его надо усиливать настолько пехотой и танками,

артиллерией, чтобы саперный взвод сумел установить минное

поле под прикрытием своих войск. Иначе один мой саперный

взвод, даже с минами, не сможет остановить противника.

– Эту мысль, – я говорил иногда на разборе, –

подтверждает наш ООД, отряд обеспечения движения. Наши

танки прорвали оборону противника, и чтобы действовали

успешно, мы пускаем впереди них разведку, ООД и авангард.

И тем самым не дадим противнику установить перед нами

мины, какому-то плюгавому взводу саперов. Теперь на войне

должны действовать крупные силы, не смотря на атомное

оружие. По меньшей мере, в составе не менее полка в одном

кулаке. Отдельное действие взвода и роты, против

противника – это куски мяса без костей, выброшенные для

голодных волков. Отсюда, я не исключаю, что при

наступательной операции, должны быть предусмотрены СП –

силы предупреждения, которые забрасываются перед

наступающими войсками до, и в ходе боя.

Ну, об этом можно спорить сколько угодно. Так что на

занятиях иногда у нас было весело.

А однажды начальник штаба майор Мыльников

занимался с нами инженерной математикой. В Военно-

инженерном журнале, который я тоже выписывал, были

напечатаны математические формулы площадей, объемов,

которые необходимы для офицеров саперов. Это наука меня

очень заинтересовала. Я на ее обратил внимание. А тут,

только что, был зачитан приказ Министра Обороны о

разрешении


офицерам,


посещать


вечернюю

общеобразовательную школу. Я очень высоко оценил этот

приказ. Все-таки там, на верху, сидят разумные люди. При

этом в приказе было сказано, что офицеров, посещающих

4

6НИС

5

школу, освобождать от служебных обязанностей в часы и дни

занятий. И сообщалось в другом приказе, что вечерняя школа

открывается в нашем гарнизоне при Доме офицеров. А Дом

офицеров у нас за забором слева, а школа справа. Я и

подумал, что не воспользоваться этой возможностью, чтобы

подучиться, было бы большим промахом.

И на другой день, я уже стучал в дверь кабинета,

командира батальона подполковника Гайдука.

– Да-а! Войдите! – слышу бас Ефима Антоновича.

– Разрешите, товарищ подполковник? Старший

лейтенант Скатулин Николай Иванович.

– Да! Вижу! Что Николай Иванович! Что у вас

стряслось? – Гайдук сидит к окну спиной, за громоздким

столом, с настольной лампой, и смотрит на меня поверх

очков, наклонив голову, уже с залысинами, посередине с

чубчиком.

– Хочу учиться, товарищ подполковник. Прошу

разрешить мне посещать школу? Вот рапорт. – И я протянул

ему лист бумаги из ученической тетради.

– Инж... Хочу жениться! Хочу учиться! Хорошее дело!

Я подпишу твой рапорт. Но попрошу, чтобы учеба была не

ущерб службе. Учеба учебой, это, прежде всего, ваше личное

дело. А служба дело государственное. Хотя для офицера

учебу и службу я не хотел бы разделять. Инж...Мы

освободим вас от служебных обязанностей в дни учебных

занятий в школе в вечернее время с 17 часов до 24. А вы в

другое время наверстывайте упущения по службе. Сами

хорошо учитесь, хорошо учите и воспитывайте подчиненных.

И семью не забывайте. Вот у меня все. Вопросы есть?

Отдайте рапорт НШ Мыльникову.

Я заметил, что по сравнению с другими командирами,

Гайдук неизменно ко мне обращался в вежливой форме на вы.

И при этом, четко определил, когда он меня освобождает от

служебных обязанностей. В принципе, это после рабочего

5

6НИС

6

дня. Я, конечно, забыл, что у меня не рабочий день, а

служебный день. В армии не работают, а служат. Эта

путаница в понятиях и меня наводит на панталыку, лишает

соображения.

Вот такой у меня состоялся деловой разговор с

командиром батальона. От меня всего-то требовалось

немного: хорошо учиться, заботиться о семье и хорошо

служить. А это последнее дело, хорошо служить, настолько

растяжимое и непредсказуемое, что и сказать нечего в

опровержение. Можешь жить в казарме и заниматься с

солдатами день и ночь, а результатов никаких не получишь. И

не исключено, что будешь получать выговоры и двойки на

проверке. Начальство увидело, что твой солдат опоздал на

физзарядку, в строй, не застегнул пуговку, отошел от

тумбочки дневального. Под матрас положил платок, портянки

или газету. Не может толком рассказать обязанностей

часового по табелю поста, или обязанностей перед

построением. Плохо у солдата подстрижена голова, не

побрит, гимнастерка с подворотничком не первой свежести.

Оружие после чистки залито маслом. Плохо заправил

постель. Пререкался с командиром отделения. Можно

перечислить еще тысячу и один недостаток. И эти, все

недостатки, в пику командира, можно сказать, что его личные.

И входят в зачет его служебной деятельности. Существует

один порядок, если ты занял должность рядового или

командира, то с тебя сразу требуется все умение и знание. Ты

отвечаешь за все: за окоп, за взвод и за Россию. И это

правило нельзя изменить, как жизнь нельзя сменить одну на

другую.

Природа в Слуцке особенная. Бывало в Слуцке в

январе месяце одна слякоть на булыжных мостовых,

проходящих мимо городского сада, к военному городку

6

6НИС

7

штаба дивизии и Дома офицеров. А бывало я, приеду Минск,

то там снега по колено. Когда я жил за базаром, у хозяев дома

Арабины, то, Юзик с женой агрономы, выращивали виноград

на своем огороде. И это было чудом. Но бывали и отчаянные

зимы, снега не разгрести, наваливало по пояс, а от мороза не

укрыться.

Однажды в теплую зиму, в феврале, отправил меня с

взводом саперов, командир батальона подполковник Гайдук,

на ремонт моста, что за штабом дивизии на окружной дороге.

Это дорога считалась выездной, для некоторых воинских

частей по тревоге в районы сосредоточения. А рядом, со

штабом нашей дивизии, пилорама ЛР-79.

– Инж... – на утреннем разводе на занятия, на плацу

перед казармой, у монастыря, сказал Гайдук, протирая

кулаком левый слезящийся глаз. – Вы, старший лейтенант

Скатулин, поедете с взводом на работу, на ремонт моста. На

пилораме напилите досок. На своей машине отвезете их на

мост. Знаете, он рядом, за штабом, направо, километрах в

пяти? Там же возьмете два ящика гвоздей. И приколотите

верхний настил на накат моста. Время не ограниченно.

Работы хватит на неделю. Все понятно? Все! Ведите взвод в

парк. Машина заказана для вас. Садите взвод на машину и

езжайте. Я подъеду.

– Есть, товарищ подполковник, приступить к ремонту

моста.

Чего проще организовать такую работу, хотя я и

молодой офицер и строитель. Уж, что-что, а в инженерном

училище, в Михайловском замке, в Ленинграде,

подполковник Рапопорт, преподаватель по мостам, научил

меня строить мосты. Особенно он спрашивал расчеты балок

по формуле Гука. Да много ли надо ума, чтобы наслать настил

на накат моста? У меня: одно отделение пилит на пилораме

доски, второе – возит доски на машине, а третье – настилает

настил. Я нахожусь на главном участке, на мосту.

7

6НИС

8

Мне Гайдук сказал, что сделать настил. Он не уточнил, какой

настил, и я не спросил: сплошной или колейный. Делать

колейный настил мне не проходило в голову. Если настил, то

это сплошное покрытие бревенчатого наката на мосту. Я не

зря упоминаю это подробно. Потому что по этому

принципиальному вопросу в дальнейшем разыгралась

ужасная драма. Два дня я добросовестно, со всеми

стараниями и умениями, приколачивал доски сплошного

настила, подтесывая, прогоняя, выравнивая.

И все бы ничто. А как-то поздно вечером, часов в

одиннадцать, я уже отцеловался с женой, и сладко спал,

пуская мальчишечьи слюни, за мной прибежал посыльной.

Он барабанил в двери кулаками и поднял на ноги все

семейство Арабин, как по тревоге. Обычно хозяева тревогу

принимали, как должное. И не обижались, что солдаты по

сумасшедшему барабанят в двери и окна.

– Товарищ старший лейтенант, тревога! Командир

батальона подполковник Гайдук вас вызывает по тревоге!

– Что в батальоне тревога?

Забираю тревожный чемодан, на прощание целую

свою дорогую и ненаглядную жену Тамару, и бегу бегом,

сломя голову, в часть. У дежурного по части бросил чемодан

и понесся наверх. Постучался в дверь кабинета.

– Комбат тебя вызывает. А так, тревоги батальонной,

пока нет. Комбат в кабинете. Он тебя ждет.

– А зачем? Что ему надо от меня? Не знаешь!

– Не знаю! Сам узнаешь! Как получишь нагоняй! Он

не в духе. Разносит всех, кто попадется ему под руку.

– Разрешите! Товарищ подполковник, старший

лейтенант Скатулин по вашему приказанию прибыл!

Вижу, Гайдук не встал, сидит за столом, качается.

Поднял голову с остекленелыми глазами, выставил кисти рук

вперед.

– Ты что же наделал? – пролепетал громко и грозно он.

8

6НИС

9

И тут, как грязь из-под колес машины в луже,

полетели на меня непереводимые слова на русский язык. Я

дал зарок еще до армии, не употреблять метрические слова,

вульгарную брань. Я, конечно, знал перевод этих слов на

русский язык. Я знал и их значение для меня в данную

минуту. Комбат был пьян в стельку. Меня это не касается. Это

его дело. Офицер должен быть чисто выбрит и слегка пьян,

так говаривали вояки. Гайдук кричал, потому что в пьяном

угаре, еще вязал лыко. Я терпеливо выслушивал все

обвинения по поводу моста, что я сделал не то, что надо, что

надо было делать колейный настил, а не сплошной. Но, когда

дело дошло до моей личности, что я такой да сякой, то я не

вытерпел и брякнул непростительную фразу, о чем я не раз

потом горько жалел. Слово не воробей, если вылетит, то не

поймаешь.

– Старый дурак! – закричал я в свою очередь. – Вы,

что приказали? Настил построить, а не колею! Настил:

сплошной или колейный? Приказы надо отдавать точно...

Гайдук вскочил и, кажется, протрезвел, глаза у него

сверкнули кровавыми саблями, кулаки он сжал и затряс.

– Ты, что? молокосос! меня будешь учить? Вон! Вон!

Отсюда!

После этого мы долго не встречались, не смотрели

друг на друга, и не разговаривали. Надо отдать должное, что

об этой драме в батальоне никто не узнал. Я не говорил

никому, а это понял Гайдук, и он не хотел огласки. Он

свободно мог бы мне ввалить пять суток ареста. Но тогда, все

бы узнали мою не лицеприятную фразу в его адрес. И к тому

же он был пьяный, а это могло дойти и до начальства. Гайдук

был умный и хитрый человек. Я отдаю ему должное, у него

много хороших человеческих качеств. Он был не только

командир, но и учитель.

9

6НИС

10

Но, к сожалению, бывают срывы и у порядочных

людей. Нужно научиться и уметь прощать ошибки и выходки,

как подчиненных, так и начальников. Это наиважнейшее

качество человека, не быть злопамятным и мстительным. И

мне, кажется, что навязываемое правило обществу, что

каждый незначительный проступок человека, не должен

оставаться без воздействия, очень порочное и вредное

правило. Я не говорю о преступлениях, касающихся статей

Уголовного кодекса. Кстати, мое мнение таково, что его надо

сократить на три первых года, то есть отменить все статьи до

трех лет наказания. Можно со мной не соглашаться, но это

сделать надо. Я исхожу из того, что если человеку говорить

все время, что он свинья, то он захрюкает. И еще, неучей надо

настойчиво и терпеливо учить и воспитывать, а преступников

убийц – уничтожать.

Как-то была суровая зима. Наш саперный батальон

подняли по тревоге, приехавшие из штаба 5 армии, старшие

офицеры во главе с подполковником Алгазиным. Мы его

звали Костей, потому что он часто приезжал проверять у нас

боевую подготовку, и Гайдук неизменно его называл Костей.

Они были приятелями, вместе воевали.

Батальон должен был по тревоге за два часа покинуть

зимние квартиры, и со всем своим имуществом и скарбом,

выехать в район сосредоточения. А снегу было по колено. Мы

проехали через пригородную деревню, где женился и жил

наш зампотех Соколов, и прямо в поле, в снежную целину,

через тот самый мост на реке Случь, на котором я споткнулся

с Гайдуком, по поводу настила. Мы протаптывали в снегу

дорогу ногами, разгребали лопатами и двигали машины

вперед.

Район сосредоточения батальона, был в поле, на

необитаем пустыре. Но километрах в трех виднелась деревня,

10

6НИС

11

возможно Сороги. В саперной роте нас было трое: я,

Григорий Старынин, Сталинградский уроженец и Николай

Минаев. До самой ночи мы топтались в хромовых сапогах в

снегу. Мы ждали в поле, пока выйдет весь батальон. Отбой

тревоги не давали. Нам привезли сухой паек. Старынин

сходил в деревню в магазин, и принес две бутылки водки. Без

нее мы бы замерзли.

Батальон не мог выехать полностью из расположения.

Четверть машин осталась в парке. Часть машин тащили на

буксире. И, не смотря на приятельские отношения с Костей,

земля, командира батальона, под ногами закачалось. И в

скорости его упекли в запас по выслуге лет. Командиром

батальона стал начальник штаба майор Мыльников. Гайдук

был уволен приказом Министра Обороны. А Мыльников,

другим приказом Министра Обороны, был назначен

командиром 193 отдельного саперного батальона. Но до этого

еще далеко.

Но превратность судьбы офицера, как дорога

бесконечная, и как море неисчерпаемое. Как-то новый

командир батальона снежной зимой снарядил меня на

штабные дивизионные учения. Именно в холодную зиму

снарядил. На взвод он дал нам автомобиль, грузовой газик с

теплой деревянной будкой, вместо кузова. В будке печка.

Сидя в будке, помещается весь взвод. Это же рай. Мы в будке

можем погреться и поспать сидя. А это уже жизнь.

А мне не везет с начальством. Вечно с ними

сталкиваюсь лбами. И всегда трещит мой лоб. У меня с собой

была электростанция. В обязанности взвода входили задачи

освещать ночью штаб дивизии. А это, надо дать до полсотни

точек освещения, в десятке больших зимних палаток, и в

десятке штабных будок. И в нашу задачу входит устройство

командно-наблюдательных пунктов, так называемых КНП.

11

6НИС

12

Это значит, что в указанных местах дивизионным инженером

на макушках высот, надо выкопать в мерзлой земле лопатами

и ломами, окопы и траншеи. При этом, то, что это сделать

очень трудно, еще надо уложиться в нормативы. Если норма

выброса грунта: обычного грунта, один кубометр, один час,

один солдат, то в мерзлом грунте – 0,3 куба.

Приказ, есть приказ. Его надо выполнять и не

жаловаться на трудности. Копать землю, строить окопы, это

наша профессия. И вот, как-то на морозе, на сухом пайке,

после такой изнурительной работы, мы, всем взводом, за

исключением электриков, устроились на ночлег в своей будке

на машине. Подчеркиваю, именно в своей будке, которую

предусмотрительно дал нам командир, подполковник

Мыльников. Спасибо ему за заботливое выполнение

обязанностей.

В будке идет здоровый молодой храп, свист, и сонный

разговор моих ребят, словно играет духовой оркестр. И вдруг,

грозно застучали в дверь и рванули ее, распахнув настежь.

Мороз ледяной глыбой хлынул в будку и окатил, как из ушата

холодной водой, разгоряченные тела моих ребятишек.

– А ну, где Скатулин? Выведи всех своих солдат на

улицу. Где ты там? Давай быстрее! Давай, вытряхивайтесь.

Я в самом уголке на сиденье сообразил, что дело

пахнет керосином. Что делать не знаю? И кто это нас

вытряхивает? И какое он имеет право? Что за власть и что за

чиновник?

– Это наша машина! Это наша будка! И мы никуда не

выйдем! – Кричу я из своего уголка.

– Что за разговоры? Где Скатулин? Скатулина позовите

ко мне! Да, побыстрее!

Я молчу. Я не признаюсь, что я здесь.

– А старшего лейтенанта здесь нет.

– Он там, наверно у электростанции, проводит свет.

12

6НИС

13

– Нет его? Пошлите за ним? А вы все пока выходите!

– Никуда мы не пойдем! – раздаются голоса мох

солдат, – пока нам не прикажет командир взвода.

– А ну, выходите, приказываю! – взревел громкий

картавый голос, с глухотой вставных зубов, когда лишний

язык. И этот чиновник, капитан, как я потом узнал, инженер

мотострелкового 58 полка по фамилии Устюженский, стал

выбрасывать моих солдат за рукава на снег в одних

гимнастерках. Я тоже выскочил с последними солдатами.

Капитан меня не видел. Такой превратности судьбы еще раз

не встретишь. Капитан родом из наших краев, мой земляк, не

из Устюжны, а из Тихвина, но по фамилии Устюженский.

Капитан повыкидывал из будки все, что там было из

продуктов и из шанцевого инструмента. Тут же принесли

солдаты койку и постельные принадлежности.

– А вы тут чего стоите? Идите отсюда, подальше. –

Кричал капитан.

Я не боюсь признаться, что растерялся. Я стою в снегу

по колено и не знаю, что делать? Ведь всю ночь в снегу не

простоять на двадцатиградусном морозе. Можно дать,

выражаясь по-солдатски, дуба. Но если и простоишь, то, что

будешь делать утром? И мы ушли метров за пятьдесят в

сосновый лес. Я приказал разгребать снег лопатами и ногами.

Боялся приказать нарубить леса. Все-таки лес казенный. И мы

казенные. Не пропадать же нам, казенным людям? И я, потом,

после раздумья, приказал свалить пяток сосен. Мы развели

костер, устроили вокруг костра из бревен сиденье. И жизнь

продолжалась.

На строительство КНП я выезжал на грузовом

автомобиле зил-150, из-под электростанции. Будка моя по-

прежнему занята. Пока я ковырялся в земле, на продуваемой

всеми ветрами высоте, устраивая КНП, водитель автомашины

заморозил воду в радиаторе. Поехали в лагерь, а вода греется

13

6НИС

14

в двигателе, валит пар, как дым из паровозной трубы. А мороз

по Твардовскому: ни встать, ни сесть. Снял шинель свою, с

подчиненного мне не снять, покрыл радиатор, отогрел

радиатор на малых оборотах двигателя. И все бы ничто. Да

ехать опять нельзя. Радиатор течет, трубки лопнули. Что

делать? Без воды запорется двигатель. Хоть плачь? Ночь.

Мороз. Безлюдье. Голод. Теперь по Пушкину: ни огня, ни

черной хаты, глушь и снег. Матушка ты моя, зачем ты меня на

свет родила? В кузове танцуют пятнадцать голодных

мальчишек в кирзовых сапогах, и в шинелях. Да меня и

самого-то уже качает. Теперь по Маяковскому для Есенина:

Вы ушли, как говориться в мир иной.

Пустота, летите, в звезды врезались.

Ни тебе аванса, ни пивной.

Трезвость!

Тут протрезвеешь от горя, и не выпивая горючего.

Меня охватывает любовь к стихам и ненависть ко всему

земному. Но я командир, я не имею права отчаиваться, у меня

в подчинении доверчивые мальчишки. Они-то знают, что

лейтенант всегда найдет выход из любой передряги. Он же их

не заморозит. Он не даст им погибнуть на морозе.

– Водитель, достать, пожалуйста, зубило и молоток.

– Что вы, товарищ старший лейтенант, рубить

радиатор нельзя. Это же государственное имущество. Меня

посадят за порчу.

– Успокойся! Скажешь, что это сделал я.

Я взял зубило с молоток и забил лопнувшие трубки,

около четверти радиатора. И мы поехали. Потом зампотех

батальона возмутился:

– Ты испортил радиатор. И поэтому, Скатулин, ищи

радиатор, и покупай за свои деньги. Я за твою порчу

радиатора отвечать не буду. Машина новая. Никто нам

14

6НИС

15

радиатор другой не даст. Я боюсь доложить зам потеху

дивизии. Он меня истерзает.

Когда же командир батальона подполковник

Мыльников узнал все перипетии и от солдат, те ему

пожаловались, а потом от меня, то он распорядился купить

радиатор по автомобильной статье в сельхозснабе.

А с Устюженским я потом встретился. Он пришел с

должности полкового инженера к нам в батальон,

заместителем комбата по строевой части. Почему? Не знаю!

Обе должности майорские. Видимо, из расчета, что станет

комбатом. В принципе правильно. В полку по должности и

по званию обрыв, майор – крыша. А в батальоне –

должностная лестница, от взводного до комбата, от

лейтенанта до подполковника. И есть лестница дальше и

выше.

К этому времени комбатом был подполковник

Сильченко, а Мыльников уволился в запас, и уехал в

Астрахань. А Устюженский пробыл у нас только лето, осенью

поступил в инженерную академию. Однажды он приезжал в

Слуцк, у него жена была местная, и заходил к нам в батальон.

Уже был подполковником, кажется, командиром саперного

полка в Белой Церкви. Так он и не узнал, что тогда в лесу на

учениях он меня ограбил, своего земляка, что я о нем знаю

больше, чем он думает.

Когда я пилил на пилораме доски для моста, тогда я

познакомился с редактором дивизионной газеты майором

Шапиро. Редакция располагалась во дворе, где и пилорама за

штабом дивизии. Шапиро стал мне еще одним хорошо

знакомым человеком еврейского происхождения. Я всех

приятелей хочу упомянуть. Они мне дороги, как товарищи. Я

перечислю их фамилии по порядку, как встречался с ними,

все они оставили в моей душе и моем разуме след: Лещинер –

артиллерист, Шапиро – преподаватель в училище, Яша Праг

15

6НИС

16

– курсант, Миша Котель – приятель по саперному батальону и

командир роты, второй Шапиро – редактор газеты, Конвиссер

– сосед по квартире.

С редактором Шапиро я сотрудничал, писал и

приносил ему заметки по боевой подготовке и стихи. И хочу

упомянуть о смелости редактора Шапиро. Однажды приехали

в слуцкий Дом офицеров артисты, и играли спектакль. Я с

Тамарой был на спектакле, и сидел в зале в первом ряду,

почти по середине слева от прохода. В середине спектакля,

где-то при входе в зал, в последних рядах, началась стрельба.

Что там происходило, никто ничего не знал. Но стрельба явно

выходила за рамки спектакля, да и сцена сразу же опустела,

артисты сбежали со сцены. Они, наверно, видели, что

творилось в зрительном зале.

Когда включился свет. Я с Тамарой встал с места, надо

же посмотреть, что там происходит. У меня у самого пистолет

в кобуре на поясном ремне. Я на всякий случай расстегнул

кобуру. Смотрю, в зале все люди попрятались за сидения. Мы

пошли к выходу по главному проходу. Справа сидел в кресле

убитый сержант. Как потом выяснилось, стал случайной

жертвой. Недалеко от выхода, стоял старший лейтенант без

кителя, в белой рубашке, с простреленной грудью. Потом

стало известно, что пуля пробила ему легкие навылет, не

повредив другие органы. Стрелок, старший лейтенант, после

стрельбы выбежал в фойе. Следом за ним майор Шапиро.

Стрелок направил пистолет на Шапиро. Лицо у стрелка было

озверелое.

– Вася, не шути! Не делай второй глупости! Отдай мне

пистолет. Хватит двух покойников. – Уговаривал Шапиро

стрелка. Он много офицеров знал по именам. И меня звал

Колей. И что вы думаете? Стрелок отдал пистолет, еще с

дымящимся стволом, майору Шапиро. А ведь Шапиро не

обязан и мог не подходить к стрелку. Он рисковал своей

16

6НИС

17

жизнью. Стрелок первое время держал его на прицеле. И

Шапиро знал, что стрелок мог в него пальнуть.

Разные ходили сплетни, почему один офицер стрелял в

другого офицера. Одни говорили, что потерпевший в зале сел

не на свое место, и не уступил билетное место пьяному

офицеру. Другие передавали другие сплетни, что это был

повод, что потерпевший кавалерил жену стрелка. И, дескать,

правильно получил пулю в грудь. А покойник, что? Жаль!

дескать, сидел не на том месте и не в то время, и случайно

встретился с пулей.

А мы были довольны, что пули до нас не долетели. Но

мы присутствовали на двух спектаклях. Жаль, что один на

сцене не досмотрели, и второго спектакля с ЧП, видели

только окончание, как результат постановки. Последствия

стрельбы были потрясающие. У всех офицеров изъяли

штатное личное оружие, и положили в сейф при штабе части,

у дежурного. Теперь для кого как, а для меня стало лучше.

Мне осточертело, носить эту тяжесть. А во-вторых, мне

меньше беспокойства, что у меня пистолет украдут или, что я

потеряю его по пьянке. Эта игрушка – в охоту, а так она

надоедает. Я в Москве, когда ездил в отпуск, пошел с женой и

детьми в мавзолей, а меня не пустили. Вывели из строя,

пришлось сдавать пистолет в камеру хранения в

Историческом музее. Сколько было с ним возьми. А я все это

рассказываю к чему?

А к тому, что редактор дивизионной газеты майор

Шапиро, проявил большое мужество. Когда я, уехал из

Слуцка, то после Хрущевских сдвигов, закрыли дивизионную

газету, Шапиро стал редактором газеты 5 Армии. А потом и ее

закрыли. Последний раз я его встретил в Минске. Он

2 ПСО

17

6НИС

18

хвастался, что редактирует техническую книгу. Но это все

впереди. До этого надо еще дожить.

Я возвращаюсь к прошлому. Оно мне дорого и оно

полно перипетий, превратностей моей судьбы. Когда Гайдук

уволился, а Мыльников стал комбатом, но мой командир

Десантно-переправочной роты капитан Степанов, был

назначен на должность начальника штаба батальона. А

командиром роты ДПР стал старший лейтенант Котель. Для

меня подвижки по служебной лестнице не было. Летом мы

были опять в лагерях на полигоне в Уречье. И было все то же

самое, боевая подготовка днем и ночью. Но в это лето рота из

лагерей выезжала на реку под село Погост. Но были там

очень заболоченные подъезды к реке. Мои студебекеры, с

понтонами на платформах, при подъезде к реке, для сброса

понтонов, садились колесами в грязь по самые уши. Мы не

столько натренировались, сколько намучились. Поэтому

переехали под районный городок Сторобин, на реку Случь,

где теперь на тростниковых дебрях водохранилище. И теперь

поблизости город Солигорск. Рядом с нами в лесу жили

бурильщики. Ни о какой соли никто понятия не имел. Тут

была Тьму Таракань, с первопечатной природой. Такой

красоте можно позавидовать. И тогда у древней деревни, где

бегали мальчишки, голоштанные байстрюки, как их звали в

деревне, мы ведрами ловили красных раков руками в норах

под берегом. Я первый и последний раз в жизни ел раков. Ну,

и вкуснятина. К тому же, к такой удивительной закуске,

Сторобин с водочными магазинами, недалеко. У нас были

амфибии и катера БМК-90. Покатались мы по тростниковой

тайге, по тростниковым плавням, вдоволь. И для

удовольствия и для дела. Ведь мы занимались переправами. В

общем, поучились военному делу мы знатно. Понтонеры

18

6НИС

19

Романова паромы и мосты собирали на ура. А для моих

водителей подъезды к урезу воды были, что надо, отличные.

Конечно, хватало времени загорать и купаться.

Еще как-то, с НШ майором Мыльниковым, у меня

произошла размолвка из-за оценок. Солдаты у меня во взводе,

в основном, военного образца. Умеют читать и писать,

русские, но не более того. А о других – и речи быть не может.

Некоторые плохо говорят по-русски. Сержанты имели

образование 7 классов. А что говорить о солдатах, когда я сам

малоучка, да самоучка, фонвизинский недоросль. Война

погубила мою молодость. Теперь я и мучаюсь, как все люди.

Но знаю, что всегда с меня спросят по полной

ответственности. И долго ждать не пришлось. В конце

учебного года поступила команда в книге приказаний по

части:

– Командирам взводов принять зачеты от подчиненных

за зимний период обучения, выставить оценки и списки

представить начальнику штаба.

Ну, расписался я, и пошел исполнять. Взял журнал

боевой подготовки, там есть кое-какие оценки. Каких не

хватает оценок, то тех добавил. Потом своих солдат я хорошо

знаю, кто, что умеет, и кто, что знает. В основном мои ребята

были со мной на разминировании. И, конечно, я наставил

своим подчиненным хорошие и отличные оценки. Тем более,

я учел предыдущий опыт, при подведении итогов на День

Советской Армии, к 23 февраля. Я тогда наставил, можно

сказать, все, как есть. В основном были поставлены тройки,

даже двойки, и совсем мало четверок. Ну, и чистили меня все

начальники за плохую успеваемость во взводе. А воинская

дисциплина, как предмет соблюдения Уставов, всегда плохая.

– Вы, посмотрите, – жучили меня, сначала комбат,

2***

19

6НИС

20

потом НШ, а затем замполит.– У старшего лейтенанта

Скатулина, за первый период обучения, общая оценка взводу:

по боевой подготовке неудовлетворительная, а по

политической подготовке с натяжкой три. А о дисциплине,

что говорить? Может быть, ему хорошо служить, мешает

учеба в школе? – У меня сердце начинает биться учащенно.

А в голове мозги, от тяжелых раздумий, идут в разнос.

– Надо посмотреть, чем он там занимается? А где там

командир роты? Что он делает? Почему он это допускает?

Панибратство развели. Всепрощенчество развели. Капитан

Тихомиров, что вы молчите? Может он не соответствует

занимаемой должности? – Я уже спотел, кажется, по спине

потекли капельки.

– Скоро будем писать аттестацию на каждого офицера.

Мы все это безобразие учтем. А аттестация – есть основой

документ на выдвижение, на получение очередного воинского

звания, и на увольнение из армии в запас.

– Может стоит на первый раз наказать в

дисциплинарном порядке, гауптвахта рядом? – подсказывает

комбату НШ майор Мыльников. А от этого, здорового

предложения, у меня голова уходит в плечи. Да, комендатура

у нас за ручейком, за столовой, и за школой, у реки Случь.

Курортное местечко.

После такой головомойки можно прослезиться или

обидится на весь мир. Ну, вот, на этот раз, я научен горьким

опытом, и наставил своим ребятам четверок да пятерок. На

этот раз мой взвод вышел в отличники. Стал лучшим взводом

в батальоне. Я на этот раз перехитрил всех других взводных.

Может быть, перестарался. Но капитан Тихомиров, мой

оценочный лист подписал, как и первый раз. У меня на душе

было весело. Однако, не долгие были мои радости. Меня

вызвал к себе начальник штаба, майор Мыльников, и, глядя

на потолок, стал расправляться с моими оценками, как Петр

первый со шведами. Сам-то Мыльников, Александр

20

6НИС

21

Васильевич, чуть ли не Суворов. За глаза мы его звали

Суворовым. Он был мужчина резковатый, грубоватый, и

бескомпромиссный. В принципе, просто, требовательный

офицер.

– Я твоих солдат знаю, как облупленных. Что ты им

наставил пятерок да четверок. И ни одной тройки. А где же

двойки? Нет, так не пойдет. Вот. Сержанту Болотову –

четверку! А Репневу – двойку! У него плохая дисциплина.

И пошел крестить. Этому – тройку! А тому, опять –

двойку. И дальше наставил таких оценок, что общая оценка

стала 3,1 балла. На собрании офицеров на этот раз меня не

избивали, но и не хвалили. Однако я не утерпел и выступил с

опровержением.

– У нас не отработана система проверок и выставления

оценок, как по боевой, так и по политической подготовке,

также и по дисциплинарной практике. Но, разве это

правильно, что, если у солдата плохая дисциплина, то за

боевую подготовку, майор Мыльников, выставляет солдату

плохую оценку. Потом, я зачет принимал у своих

подчиненных, и я выставлял оценки. Со мной согласился

командир роты капитан Тихомиров. А майор Мыльников все

оценки исправил на двойки и тройки, не принимая зачет у

солдат. Разве это порядок?

Ой! что началось твориться. Черт меня дернул за язык.

Тоже мне, нашелся правдоискатель с миноискателем. Комбат

и замполит переглянулись. Офицеры в зале насторожились. А

Мыльников вскочил с места, он, как подброшенный вверх,

взрывам гранаты. И, конечно, закатив глаза в потолок, больше

обычного, понес меня на штыках. И давай колоть меня, как

крыловские мужики, медвежью шкуру вилами.

– Ты что думаешь? Умнее меня? Я меньше тебя

разбираюсь в знаниях и умениях солдат? Идем, я сейчас всем

твоим солдатам поставлю по двойке. Они не ответят ни на

21

6НИС

22

один мой вопрос. – И вдруг он делает непозволительный

выпад по моему адресу. – Ах, ты! дед щукарь! Да и ты сам, на

все мои вопросы не ответишь. Я и тебе двойку поставлю. – И

тут подает голос замполит. Вот уж не ожидал.

– Он, что? тебя лягушками окормил?

– Гм-мы... – замычал Мыльников и закрутил головой. –

Не понял? Кто меня мог окормить лягушками? Ах! Да!

Майор Мыльников захлебнулся своей слюней. Тут

недалеко и до припадка. Вот, вот лопнет гудящая струна. А

Мыльников вместо ответа вдруг засмеялся. Хватило у него

ума все обратить в шутку.

– Николай Иванович, извини, я погорячился. А

лягушек у нас в Астрахани кладут в ведро с молоком, чтобы

не прокисло, и опускают в колодец. Но я, твоей выходки, не

забуду.

– Инж... Мыльников успокойся. Замечание Скатулина

правильное. В следующий раз мы будем сами проверять или

создавать комиссию для проверки, и для подведения итогов

боевой и политической подготовки.

Но, недальновидной моей выходки, Александр

Васильевич Мыльников не забыл, ни тогда, когда стал

комбатом, после Гайдука, ни после. Но, через несколько лет,

получив приказ об увольнении, пригласил меня на проводы,

которые состоялись в узком кругу в частном доме Гайдука

Ефима Антоновича, напротив Дома офицеров. Оба

подполковника, вроде бы обиженные мной, а пригласили

меня на проводы, по случаю увольнения из Армии. Что бы

это значило? Я так и не узнал.

А что касается проверок солдат боевой и политической

подготовки, то начальство опередило командование

батальона. Вышестоящие штабы стали регулярно проверять

батальон. И теперь отчитывались не только взводные и

ротные, а и начальство батальона. И дело дошло до того, что,

когда, вторая саперная рота старшего лейтенанта Старынина,

22

6НИС

23

получила на проверке округом, двойку, то был уволен из

армии сам комбат подполковник Гайдук. А проверял батальон

подполковник Мозжухин, с которым я встречусь лет через

десять. Но до этого много раз батальон проверял штаб 5

Армии. Обычно, приезжал на проверку старший офицер

штаба инженерного управления подполковник Алгазин. Он

был приятелем Гайдука. И мы его звали Костя Алгазин. Он

был человек военного образца, снисходительный и

доброжелательный. Давал взводу или роте подготовиться к

проверке.

– Завтра первая рота сдает установку минного поля

перед передним краем. А после завтра, вторая рота сдает

порывание моста электрическим способом взрывания.

Это давало возможность подготовить материальную

базу, и даже провести какую-то тренировку по выполнению

данной задачи. Ведь саперы в дивизионном батальоне

затырканы всевозможными работами. И часто нам некогда

заниматься боевой подготовкой, учить солдат саперному делу

по расписанию. А когда приходит проверка, то сдают

экзамены саперы по полной программе. А потом, всему тому,

чему учили с осени, то к весне многое со временем

забывается. К примеру, если изучали два месяца назад, как

проводить калибровку электродетонаторов, то уже забыли,

как это делать. Я и сам с трудом разбирался, как составить

электровзрывную сеть с последовательным, параллельным

или смешанным соединением. А что касается солдат, то они в

этом вопросе не понимали ни бе, ни ме. И в этом не виновата

армия, и ее офицеры. Каков общий уровень в стране:

образования, сознания, порядка и дисциплины, экономики и

вообще всех законов и поведения граждан и руководства,

такова и Армия. Армия – это зеркало общества, в ней видна

вся суть страны: что такое государство и кто такой народ.

Если в армии процветает бесчинство, так это только веточки

ствола, а корень всей драмы в обществе. Солдаты научены

23

6НИС

24

бесчинству в школе, на улице, в колхозе, на заводе. Солдаты

безобразиям и извращениям научились у взрослых. Солдаты

научены бесчинству по всем уровням власти: от

милиционера, судьи, директора, родителей до главы

государства. И получается, что наша страна, судя по Армии –

это кривое суковатое дерево с гнилыми корнями. От бобра –

бобренок, а от свиньи поросенок. Конечно, чтобы стать

хорошим обществом и Армией, я хочу, чтобы каждый начинал

с себя. Я уже начал с себя. И прошу последовать моему

примеру. Осознав это, для начала я бросил ругаться матом,

еще перед призывом в Советскую Армию.

– Все, – сказал я, тетке Маргарите Васильевне

Рябковой, Колькиной матери. – Я больше не произнесу ни

одного вульгарного слова, никогда. – И добавил по-

мальчишески: – Клянусь!

Мне в это время исполнилось только шестнадцать лет.

А потом, немного запоздало, но я сделал второй шаг. Я

бросил курить. Как иногда, перед строем солдат, на промах

солдата, мне хотелось его огреть матом в три этажа. Но я

ловил себя, прикусывал язык. Слово не воробей, вылетит, не

поймаешь. Я не хотел, чтобы солдаты обо мне думали, что я

не выдержанный и не воспитанный. Каждый должен себя

воспитывать сам, а своим примером – других. Я никогда не

слыхивал, чтобы солдат моего взвода выругался при мне,

сказал не цензурное слово.. Самое сильное мое выражение –

это елки палки, или черт возьми.


Я уже говорил, что в семейном плане, мы

устроились не плохо. И зиму 1952–1953 годов мы прожили

вполне удовлетворительно. Офицерам, помимо зарплаты,

давали квартирные деньги, по 200 рублей в месяц. Очень

было удобно, что базар рядом, я хочу на службу через него.

Тамара могла в любую минуту сходить и купить то, что надо.

Была на базаре и столовая. А также всевозможные ларьки, в

24

6НИС

25

которых можно было выпить сто пятьдесят грамм, кружку

пива и закусить куском отварного кролика. А больше мне

ничего и не надо. Забежим было, с приятелями, со

взводными, а иногда и с чинами постарше, по сто пятьдесят,

по кружке пива и бегом на обед или ужин.

Жизнь крутится по пятерке: семья, служба, школа,

работа над собой с ручкой в руках, а по праздникам гулянка с

песнями и пляской. И некогда перевести дух. Саперная

служба заедает. Не мы, а нас торопят жить, заставляют

спешить чувствовать. Часто я нахожусь на службе и вне дома

с шести утра до одиннадцати ночи.

Но я склонен сказать, что служба моя в первой роте

шла нормально. Командиром роты был капитан Тихомиров. Я

повторяюсь, что Тихомиров был умнейший человек и

первоклассный методист. Я эту зиму не работал на побочных

работах, а занимался боевой подготовкой. Поэтому служить

было легко и весело. Не было никаких проблем, которые бы

омрачали жизнь. Правда, различных событий, иногда хватало.

Осенью 1952 года я поступил учиться в вечернюю школу,

при гарнизонном Доме офицеров, в восьмой класс. У меня не

было никаких аттестатов и справок об окончании семи

классов. Пришлось сдавать экзамены. Сдавать было трудно. Я

не помню, сколько классов я кончил во время войны. Я

самоучка. И в училище я поступал, как самоучка. Я учился

сознательно, прилежно, а потому в вечерней школе преодолел

курс 8 класса успешно. Сначала мне помогала решать задачи

по математике моя жена Тамара Федоровна. Она блестяще

владеет рассуждениями по составлению уравнений. Но учеба

шла не без срывов. Были пропуски занятий, то дежурство по

части, то начальник я гарнизонного караула, то учения, то

командировки. Правда, был строгий приказ Министра

Обороны, запрещающий занимать службой учеников в дни и

вечерние часы занятий. За неявку на

25

6НИС

26

занятия, директор школы бежала жаловаться комдиву, а тот

немедленно давал нагоняй начальству батальона. Так что я,

как ученик, был на особом положении, и мне это нравилось.

Итак, четыре вечера в неделю я хожу в школу. Как хорошо

быть сознательным учеником. Я радуюсь, что я ученик.

Было и событие, потрясшее армию до основания. Это

смерть Иосифа Виссарионовича Сталина, последовавшая 5

марта 1953 года. Сразу оговорюсь, что Сталин был для кого

как. Для одних людей злодей, а для меня нет. У нас в

батальоне был только один обиженный офицер на Сталина.

Умный был парень, я с ним несколько раз беседовал. И его

скоро уволили из рядов Советской Армии. У начальников

Особого отдела, а это армейское КГБ, было много своих

завербованных людей, которые им докладывали о положении

дел в подразделениям. Но не было случая, кого-либо

арестовали за болтовню. Я был, как и все мои товарищи,

офицеры, и все мои солдаты во взводе, в ладу с законом и

порядками Сталина. Я скажу за всех, что нам не приходило в

голову выступать против Советской власти, против

коммунистической партии, и против Сталина. Меня

устраивает общественная собственность на землю, орудия и

средства производства. И не устраивает меня, не

ограниченная частная собственность. Все должно быть в

меру.

Я понял, что все, кто был у власти вокруг Сталина,

делились на два лагеря. Одни со Сталиным стояли у власти. А

другие – хотели сами стоять у руля, но без Сталина. И они

боролись против Сталина. И боролись не за справедливость, и

не за лучшую жизнь для народа, а боролись с целью захватить

власть. Эти люди знали, что жизнь одна и коротка, и им

хочется порулить, и хорошо у руля пожить. И войти в

историю великими вождями. Между прочим, это свойственно

26

6НИС

27

психике человека, быть самим Богом. Но это, господа, ваша

проблема. И нас, народ и армию, в эти игры не ввязывайте и

не втягивайте.

Многие ищут Бога, одни – с крестом, другие – с

листовкой, третьи – с автоматом. При этом, целей и задач у

каждого много. Всех не перечислить. Одни ищут Бога, чтобы

вымолить спасение души, признанием и мольбой очистить и

облегчить свою душу. Подумать и молча поговорить со

спасителем, стать добрее и умнее – это благое дело. Молясь, –

учись! И учись, – молясь!

А другому человеку одному, в душе и в разуме, жить

скучно. И он ищет Бога. А третьи – просто верят в Бога, что

он есть, и этого им достаточно. И на здоровье – живите с

Богом.

А ведь многие люди имеют несусветные, дерзкие и

преступные замыслы. Богоискатели ищут Бога, чтобы убить

Бога и стать Богом. А иные жаждут мстить Богу за

поруганную жизнь, когда они просили его о помощи, а он не

помог им стать ангелами.

А я, верующим, или желающим верить в Бога, но сам

я, как атеист, могу дать самый умный совет. Ищите Бога – и

вы найдете себя. Ищите себя – и вы найдете Бога. В этом

случае, я верю, что ты станешь человеком. И я, как видите,

стал верующим в человека. А человек тоже – Идол. Так что

все люди – идолопоклонники. Но я, нарисованному портрету:

Богу, Идолу, Вождю – молиться не собираюсь. Я сам малюю

картины маслом на холсте. Пишу маслом жену, Тамару

Федоровну. И молюсь на свою жену. Это куда полезней.

Сталин умер. В моем сознании, как при

землетрясении, поколебалась твердь под ногами человека.

Мир человека оказался хрупким и не долговечным. Раз

Сталин умер, то и я смертен. А до этого мне, казалась, что

жизнь вечна и бесконечна. А жизнь моя только начинается.

27

6НИС

28

Все еще впереди. Я еще только старший лейтенант, а мне

надо стать хотя бы полковником.

Сталин умер. Не я один, все офицеры были в шоке, все

плакали. Это был родной человек. Это был дорогой человек.

Я был – верующим в Сталина. Я был так воспитан, что для

меня он был, ближе родителей. Я у него служил. Я ему

служил. Он меня кормил, поил и одевал. Много мне он дал и

еще больше с меня спрашивал правильно и справедливо. Я –

офицер, сапер, и если что-то стою, то только благодаря ему,

Сталину. Он меня выучил. Он – вождь. Он мой самый

высокий начальник, но и самый близкий. Я от него не слышал

плохого слова. Он не позволял, и моему непосредственному

начальству батальона, надо мной издеваться. А также

проявлять, по отношению ко мне, грубость, чванство,

высокомерие с помощью своих приказов и Уставов. На

любую жалобу подчиненного на начальника, на командира –

реагировали немедленно. Любой военнослужащий был

защищен волей Сталина. Он держал и меня в рамках

человека. Каждый военнослужащий, от солдата до командира

любого ранга, знал свое место в строю Армии. Знал и

выполнял свои права и обязанности. У каждого человека –

свое место в строю и в жизни.

А что? Разве при какой-нибудь иной общественной

формации, каждый человек не имеет свое место? Каждому –

свое! И утрата Сталина кувалдой ударила по армии. Тот, кто

рвался к рулю власти, тот боялся армии. И ее надо было

уничтожить. И ее злоумышленники начали уничтожать

медленно и верно.

А закон в природе и в обществе один. Все разрушается

только изнутри: планета, атом, государство, семья, человек. Я

повторяю, все разрушается изнутри. И только потом лапается

наружная оболочка, спокойно или с взрывом. И я утверждаю,

28

6НИС

29

что если оболочку враги прогрызают снаружи, то это

происходит только потому, что сгнило нутро.

Сталина умер. Смерть Сталина является внутренней

первой точкой отсчета гибели Советской Армии и Советского

Союза. К власти пришли ганнибалисты римской империи.

Варвары разрушили Римскую империю. Но они пришли с

Севера. Потому что внутри Римская империя сгнила. Когда-то

римляне разрушили Карфаген. И вот, потом, их пришла

очередь, и их разрушили.

Кто разрушает, тот будет разрушен и сам. Враги

народа, жаждущие стать божками, сорок лет, как Моисей за

выживание на горе Синай, вели напротив выживания,

ожесточенную войну против своего народа и победили. Весь

народ жил хорошо, а кучка, стоящая у власти, жила

стесненно, в рамках коммунистического равенства. А теперь

все наоборот, кучка у власти живет хорошо, а весь народ

бедствует в рамках беспредела, после передела

собственности. Но это не надолго. Ни одно государство не

может состояться без опоры зажиточного класса,

мелкобуржуазного класса. А в него должно входить не менее

пятидесяти процентов населения.

А те жертвы, сталинских репрессий против врагов

народа, нейдут ни в какое сравнение, с гибелью Советского

народа за десять лет, перед концом второго тысечилетия. Я не

даю – никакой оценки. Я не делаю открытия. Это все

общеизвестно. Я только пишу картину мира, в котором я жил.

Не мое дело писать политические трактаты. Я не декабрист.

Хотя теперь миру, крайне нужны, новые декабристы третьего

тысечилетия, мелкобуржуазного толка.

Мы в батальоне, после смерти Сталина, дней десять не

занимались ничем. Солдаты по подъему не поднимались, в

столовую ходили без строя. А офицеры ходили на службу,

29

6НИС

30

собирались кучками и обсуждали проблемы войны и мира.

Мы гадали:

– Кто будет вождем Советского народа?

– Кто будет генеральным секретарем партии?

– Кто будет Министром Обороны?

Мы не знаем, что там, наверху, творится во властных

структурах. Нам в голову не приходило, что в Москве идет

дележка власти. И делители деятели готовы сожрать друг

друга. Мы руководствуемся коммунистическим сознанием

истинной правды. На слуху у нас: Маленков, Молотов, Берия,

Булганин, Ворошилов, Каганович, Микоян. А Хрущева, хотя

он и член Политбюро, и стоял с ложкой у корыта или с

пистолетом, мы не замечали. Он не был величиной вождя.

Тулуп Сталина, из окопа под Москвой, ему был не по плечу.

Хотя страной вполне могла управлять, по утверждению

лобастого, великого человека, Владимира Ильича Ленина, и

уборщица. Как потом выяснилось, главный принцип

управления государством, состоит в охаивании, в

оплевывании всего прошлого, и возвеличивании

реформаторства, и необходимости перестройки в пользу

имущих классов. А каждый мужик думает, что он и есть

имущий класс. Но ему в голову не приходит, что власть

имущим, на этот, имущий мужицкий класс, и на этого

мужика, в лучшем случае, наплевать.

Так вот, вскоре выяснилось, что: кто едет, тот и правит.

Было постановлено, что некто Хрущев должен

сосредоточиться на работе в ЦК партии. Нам вменили в

обязанность всемерно изучать документы партии, на

семинарах с офицерами и на политзанятиях с солдатами. Я во

взводе был обязан проводить политзанятия. Подполковник

Щербина лично утверждал конспекты. Он требовал, чтобы в

них было записано все дословно, что я должен говорить. А

также составлять вопросники на собеседование с ответами.

Так что я, был косвенным деятелем не только партии, но и

30

6НИС

31

ЦК. Его доклады я заталкиваю сначала себе в мозги, а потом

солдатам. А разве это плохо? Чему бы ни учиться, лишь бы

учиться. Учеба – ума не дает, но развивает мозги и расширяет

кругозор. Но этот вопрос спорный. Наука сокращает опыт

быстротекущей жизни. И я тороплюсь учиться, торопливо

учусь.

Но время течет. И что удивительно, так это то, что в

природе его не становится ни больше, ни меньше. А с другой

стороны, лично у меня, времени становится все меньше и

меньше. А лет мне все больше и больше. Я замечаю, чем мне

больше лет, тем они тяжелее на весах. Чашка с моими годами

опускается. А оставшееся мое время жизни, все тяжелее и

тяжелее. И со временем, при равенстве нулю, уйдет в землю.

Время – это материальная вещь, самая ценная для человека.

Нет, – время, нет – человека. Есть – человек, есть – время. У

меня еще есть время, поэтому есть и я.

И боль утраты со временем улетучивается. И вот уж

мы забыли скоро великую утрату, своего вождя, тем более,

что некогда заниматься демагогией, ибо армия попала в

жернова. Армия большая, армия сильная, а новые вожди ее,

стали побаиваться ее. Поэтому потихонечку пустили Армию

на мельницу в жернова. А мы об этом не знаем. Нам это знать

не положено. Не положено, так не положено. Каждый

сверчок, должен знать свой шесток при любой власти. Так уж

устроен человеческий мир. А иначе и нельзя.

Наступила весна, я остался временно в казарме,

сдавать экзамены, оканчивать учебу в 8 классе. А батальон, на

основе плана боевой подготовки и приказа Министра

Обороны, выехал в летние лагеря из Слуцка под Бобруйск, за

реку Березину в Дубовку. Вы бы посмотрели, какое это

красивое место. На правой стороне реки Березины, на краю

31

6НИС

32

города Бобруйска мебельная фабрика, а на левой стороне,

сенокосная пойма километра три. А потом возвышенная

равнина со столетними дубами в два обхвата. И дальше

несколько горушек, смешанный лес и учебное поле.

И здесь я, опять должен остановиться на важном

событии. Лагерь располагался в этой дубовой роще. С одной

передней линейкой, на одной линии располагались все три

саперных батальона: 8 дивизии из Пухович, 28 дивизии из

Бобруйска, и 29 дивизии из Слуцка. Все три танковые

дивизии, 5 гвардейской танковой армии, бывшей армии

Катукова, а теперь Калиниченко, стояли на южных дорогах

Белоруссии, во втором эшелоне от Берлина до Москвы.

Когда я закончил свои все дела на зимних квартирах,

то отправился в лагерь. Наш батальон располагался под

дубами по середине лагеря. В один из дней, я был дежурным

по батальону. Место райское и погода райская. Только жить да

жить, а на смерть наплевать. Но она прозвучит по радио через

час. Только я с батальоном пришел из полевой столовой, как

на правом фланге послышались команды «Смирно!». И я

приготовился встречать гостя. Раз команда, значит, появился

какой-то крупный начальник. Надо не прозевать, а то получу

нахлобучку. Я подтянулся, приободрился, повязку поправил

на рукаве, фуражку сдвинул на лоб, сапоги бархаткой

почистил. Она у меня в кармане. И жду. Но тут, вижу,

прибежал комбат, подполковник Гайдук. А ему я уже

докладывал, что в батальоне происшествий не случилось.

И вот на горизонте появился полковник, здоровенный,

кряжистый, в широком полевом обмундировании, из тонкого

английского шерстяного сукна. Он шел быстро по линейке,

которая была посыпана красным песком и пограблена

граблями, без единого следа, для встречи начальства. Он шел

крупными шагами, широко расставляя ноги. Во всей его

32

6НИС

33

походке чувствовалось, что идет сам хозяин, с высоко

поднятой головой. За ним впритруску бежали офицеры, а он

на ходу возмущался беспорядками и грозно отдавал

приказания. Мне докладывать не пришлось, докладывал

комбат, я только представился.

– Дежурный по части, старший лейтенант Скатулин.

– Беспорядок, дежурный! У вас полный беспорядок!

Что? Не видите? – Полковник держал в руке блокнот. Это

был, как я потом узнал, он мне не представлялся, полковник

Кукузов, начинж 5 армии. Наш самый высокий инженерный

начальник 5 Армии. Когда я увидел в руке блокнот, то у меня

возникла скабрезная мысль. Наверно, у полковника в

блокноте записаны все сто и один недостаток, которые

бывают в армии. Можно не ходить и не проверять, а называть

любой беспорядок. И он будет соответствовать истине. Такова

служба. На что Уставы! В общем, весь лагерь саперов был

поднят на уши. А подразделения быстренько расходились на

занятия под командой офицеров. Всякая кривая короче

прямой, если она мимо, в обход начальника.

И вот, в это время смолкла музыка, грохотавшая из

динамиков на весь дубовый лес, и диктор начал сообщать

экстренный выпуск последних утренних известий.

Передавалось постановление ЦК и приговор суда. Я слышал

отрывки передачи. Все сообщение сводилось к тому, что

Берия английский шпион с тех самых пор революции, когда

он служил у мусаватистов на Кавказе. Я не ручаюсь за

точность слова мусаватисты и не знаю, что оно значит. Я не

историк. Только предполагаю, что это какое-то на Кавказе

сепаратистское движение, враждебное большевикам. Он был

в этом движении мусаватистов, а затем предал их и перешел

на сторону большевиков. Это понятно. И там был, якобы,

3 ПСО

33

6НИС

34

связан с англичанами и имел какое-то отношение к 26

Бакинским комиссарам, как и Микоян. Запутанная история, с

этими комиссарами. Я потом, через много лет был в Баку, из

любопытства, интересовался историей, но она молчала.

Молчит все, что должно молчать, а говорит все то, что

должно говорить. Такова истина.

Но почему Берия не репрессировал Сталин? Если он

шпион? Но больше всего удивляло то, что Берия английский

шпион. Как это могло случиться? Что во главе государства

шпион? Куда смотрели рядом, сидящие за одним столом,

товарищи Маленков, Молотов, Ворошилов, Микоян,

Каганович, Хрущев и другие вожди Советского народа?

Возникал в умах людей, потрясающий вопрос по ассоциации,

если Берия шпион, то может и все остальные вожди наши –

шпионы? И ужаснее все, что английский шпион Берия,

претендовал стать приемником Сталина. Итак, Берия – враг

народа, и он приговорен к смертной казни и казнен. Таково

было впечатление. Как потом стало известно, что арестовал

Берия был 26 июня 1953 года. Судили его по закону от 1

декабря 1936 года, в основе которого лежали статьи о врагах

народа. Наверно, этот закон и изобретал тоже Берия. А

расстреляли Берия 23 декабря 1953 года. Приговор расстрела

приводил в исполнение генерал Батицкий и пять офицеров

КГБ.

В это время Министром Обороны был маршал

Булганин, а его первым заместителем маршал Жуков Георгий

Константинович. Что на верху происходило, нам точно не

известно? До нас доходили слухи. А слухи всегда ложные и

противоречивые. Но будто бы Булганин, он Министр

Обороны, поддержал Хрущева и Маленкова по захвату

власти, а Молотов уговорил стариков в ЦК выступить против

Берия. И случилось то, что должно произойти. Булганин

поручил арестовать Берия саму Жукову, как первому своему

заместителю.

34

6НИС

35

А Жуков был четырежды герой советского Союза. Он

был авторитет, полководец, как утверждает история, но он

был самонадеянным человеком. Со стороны по слухам, он

дважды провалился сквозь землю в тартарары. Как теперь

вырисовывается картина по тогдашним слухам. Он подписал

акт о капитуляции Германии, и скажем так, что возомнил себя

Богом, но место Бога было занято Сталиным. Будто бы он

летал из Берлина в Англию на встречу с Монтгомери, с

английским Жуковым. И из его рук получил английский

орден Победы. Сталин его срочно убрал из Германии в

Одессу, Командующим округом. А потом, сослал, почти, что в

Сибирь, назначил Командующим Уральским военным

округом. А потом и совсем убрал из Армии. И хорошо, что не

репрессировал. Но урок Жукову не пошел в прок.

Самонадеянный человек.

Сталин умер. У Жукова появились непредсказуемые

возможности придти к власти. Когда Хрущеву стало трудно

захватить власть, он призвал на помощь авторитета Жукова,

назначив его заместителем Министра Обороны. И Жуков

арестовал Берия. А после смерти Булганина, Жуков занял

пост Министра Обороны. Но, до нас дошедшим слухам,

Жуков полагал, что он уже Бог, и самонадеянно сболтнул

знаменитые две или три фразы:

– Армией командуют сержанты!

– А сержантами командую я!

– И танки ходят по приказу Министра!

Жукова срочно Хрущев отправил в Югославию на

самолете, а он самонадеянно улетел, и хитрый Хрущев снял

его с должности, обвинив его в политической близорукости,

упразднении в Армии замполитов и в прочем политической

бери берде. А прояви Жуков еще в Германии, при Сталине,

3***

35

6НИС

36

качества американского генерала Эйзенхауэра, который стал

президентом Америки, Жуков мог бы тоже стать главой

Советского Союза. Жаль, что Жуков бесславно закончил свою

маршальскую карьеру, Министра Обороны.

И оказывается, что для захвата и удержания власти,

совершенно не достаточно иметь вооруженные отряды или

Армию, нужно еще иметь под рукой свою шайку

политических сподвижников, человек с полсотни, которые бы

тебя Боготворили и выполняли твою волю.

Вместе с Берия или порознь, были казнены и другие

враги народа, типа, как Абакумов, Меркулов, Деказанов,

Колтунов, Владимирский и прочие и прочие. Я всех не знаю.

Да, для меня это и не имеет значение. Все, в том числе и я,

приняли это известие, как должное. Подробности этого путча

нам неизвестны. Откуда нам знать, что бывают путчи

полковников, генералов? А тут еще путч лидеров партии. Ну,

одни перестреляли других. А если бы другие взяли верх, то

перестреляли бы этих. Ну, раз казнили, значит, надо казнить.

Все зависит от того, где будет поставлена запятая в

исторической фразе: казнить нельзя помиловать.

Власть, как я стал догадываться, всегда делят в

кровавой схватке. Только не надо сваливать все беды на

шпионов, а то и сами скоро станете шпионами, господа. И

власть часто удерживают кровавыми руками. Ну, и что? Так

было и так будет всегда. Шпионы, так шпионы. Враги, так

враги. Не будут же врать, и обманывать нас, великие наши

вожди партии и государства? Ясно одно, что новая власть

начала кроваво править, а что будет дальше, пока не известно.

Но мне на это как-то наплевать. Это не наш уровень жизни.

Понятно одно, что они взяли власть силой, то и у них отнимут

силой. Но, наше дело солдатское. Бегай быстро в

36

6НИС

37

атаку и громко кричи ура! Строй мосты и взрывай мосты.

Бери – больше, кидай – дальше.

Ну, кто мог знать, что эти и другие события привели в

дальнейшем к непредсказуемым результатам. И, прежде

всего, в душе каждого человека, было посеяно недоверие и

ненадежность. Это было подобно землетрясению, что почва

закачалась под ногами. В Москве идет буча, но мы об этом не

знаем. А наши начальники продолжают погоню в армии, жми

да дави. Через день на ремень. Тревога! Атака! Кругом, бегом,

марш! Армия занимается боевой подготовкой день и ночь, как

будто завтра будет война. Мы вылезаем из кожи, рвемся из

последних сил, будто еще одно усилие и мы победим, как

будто еще не победили. Мы должны овладеть всей военной

наукой сейчас и сразу, потому что живем последний день.

Завтра это уже будет поздно, да это никому и не надо будет.

На военных давят в армии, мы занимаемся, день и ночь

военным делом, боевой подготовкой, чтобы у нас не было

времени думать о чем-либо другом. А вдруг мы, офицеры,

станем Пестелями? Декабристами? Вот о чем я подумал.

Перед падением власти, часто идет разбой в Армии.

Вот в таком суматошном темпе мы закончили летние

лагеря в Дубовке. И вдруг, надо уезжать, а меня вызывает

комбат.

– Инж...Товарищ старший лейтенант Скатулин, вы

приказом Командующего округом, назначены командиром

взвода, на сборы студентов Белорусского политехнического

института, при 10 саперном полку. Понятно я говорю? – Он

меня это спрашивает, потому что у меня растерянное лицо.

– Понятно, товарищ подполковник, – с трудом

выговариваю я. Я уже нарвал полевых цветов, в подарок мой

ненаглядной жене, Тамаре Федоровне.

37

6НИС

38

– Полк дислоцируется в Могилеве, – продолжал он. –

Но сборы студентов здесь в Дубовке. Так что, получите

командировочное предписание у начальника штаба и

отправляйтесь в лагерь полка. Сборы будут продолжаться

весь сентябрь месяц. Все! До свидания!

Ну и ну! Ну, и дела! Я впервые слышу, что есть такой

политехнический институт в Минске. И есть такой полк. Но

меня расстроило то, что я еще месяц не увижу семью, и что

этими студентами мне надо командовать и чему-то учить. Они

ученые, а я неуч. И мои ожидания оправдались. Меня,

курирующий майор, преподаватель военной кафедры, в

настойчивой просьбе заставил проводить занятия со

студентами. А я их наук совершенно не знаю. Да и какой я

преподаватель? Первое, он заставил проводить и

политзанятия со студентами. Второе, потом заставил

проводить с ними политинформации. А затем и все другие

занятия по боевой подготовке. Спасибо, что оказались во

взводе в 30 человек, умные ребята. Я их построил и сразу же

сказал:

– Вот что, товарищи студенты. Прошу меня понять. Я

ваших наук не знаю и не понимаю. Но меня заставляют

проводить с вами занятия. Поэтому, вы больше меня знаете, и

давайте разбираться во всем вместе. И прошу не приводить

меня в смущение, краску и стыд, вопросами, которых я не

знаю.

Вот это был мой, я считаю, очень правильный ход. С

этого мгновения все студенты во взводе стали моими

подчиненными, товарищами и друзьями. Но я все равно

иногда смущался и краснел, когда проводил занятия. Однако,

я был уже у них авторитетом. Они признали меня

командиром. Расскажу только два примера. У нас на сборах

старшин рот я не видел, видимо, не было. Я сам получал

материальную базу. Как-то получил мелко трубчатый колодец.

МТК. Я его впервые видел и о нем впервые слышал.

38

6НИС

39

И вот, разбираемся все вместе, студенты и я, что это за

машина. Я стою в руке с пачкой книг, инструкций и

конспектов. А приходит майор куратор. Ну, я доложил ему,

что провожу занятия.

– Продолжайте, товарищ старший лейтенант. Я

послушаю.

Я чуть не упал со страху. Я, несмотря на то, что вчера

разбирался с колодцем, совершенно не знаю, что сейчас

говорить. И ничего лучшего не придумал, как вспотеть и

сказать:

– Товарищ майор, мы тут лучше без вас, все вместе

разберемся сначала, что к чему. А потом, когда изучим,

приходите...

– Да, конечно, товарищ майор, – студенты наперебой

заговорили. – Да, мы тут сами сначала разберемся.

– Ну, если так, то ладно, – согласился майор. Студенты

с ним обращались проще, чем со мной. Я должен сказать, что

при обращении и общении со мной, студенты были более

деликатными, чем с майором. Я был офицер из войск –

командир, а он – учитель.

Но, вот, мы вышли на занятия по фортификации,

устраивали траншеи, окопы, укрытия, а потом на этом фоне

занимались тактикой, да еще в ночное время, я был тут у

студентов непреложным авторитетом. Студенты весь месяц

держались около меня, как солдаты во время войны в бою. И

я завидовал им, что они студенты, а я нет. Что они уже

окончили курс инженерной науки, а мне еще и не светит ни

один фонарь института. С такими невеселыми мыслями я

закончил летние лагеря 1953 года.

Когда я приехал в Слуцк, в свой родной и дорогой

саперный батальон, то сразу же приступил к занятиям, но не

боевой подготовкой, а различными работами. А Тамара

Федоровна заговорила, что ей надо ехать за дочерью

39

6НИС

40

Евгенией, которую она прошлый год оставила у бабушек в

Устюжне. И она отправилась в поездку. Я проводил ее на

вокзал и посадил в купейный вагон, в поезд до Москвы, с

пересадкой опять через Сухиничи. А я с дочерью Татьяной

остался на квартире у Арабины. Пока я был днем на службе,

то бабушка, мать хозяйки, присматривала за дочерью. Иногда

я брал дочь Татьяну с собой на службу в казарму. Бабушка

часто болела. Я обычно с Таней ходил питаться в столовую на

базаре, или в ресторан Дома офицеров. Кстати, вот в это

время я Таню сфотографировал на коне в фотоателье Дома

офицеров. Фотокарточки сохранились до сих пор. Фото

получилось удачное. Мне, как память тех далеких дней, фото

и сейчас нравится.

Приехала Тамара с дочерью Евгенией. Девочка

беленькая, пухленькая, что надо. Я увидел ее первый раз.

Обрадовался, что, как и Таня, Женя красивая девочка. Но

очень капризная. На меня она смотрит букой. Сидит у Тамары

на руках и прячется за ее голову. Ревет, почем зря. Даже стены

дрожат. Упадет на пол и закатывается ревом. И надо как-то

отучить ее от истерик. Однажды Евгения моя закатилась

ревом. Катается по полу и ни чем не успокоить. Тамара пошла

на базар. А я взял газету и притворился читающим. Поревела

она пять минут и умолкла. Что впустую реветь, на ее никто не

обращает никакого внимания. Вдруг встает, и еще хлюпая,

подходит ко мне, отодвигает газету и тыкается лицом мне в

колени. Я ей не напоминаю, не успокаиваю, говорю спокойно,

словно ничего не произошло.

– Женечка, давай, поиграем в кубики. – Я посадил ее

на колени и стал строить домик на столе. Дочь моя еще пару

раз фыркнула и успокоилась. – Теперь ты сама попробуй

построить домик. – И Евгения уселась на табурет и принялась

заниматься самостоятельно своими делами. Хороший урок

для меня.

40

6НИС

41

Но срывы у Евгении происходили, особенно по ночам.

Вдруг среди ночи она начинала реветь. Это стало нервировать

хозяев. И мы подыскали новую квартиру, с другого фасада

рынка, за хозяйственным магазином. В доме жили пожилые

хозяева Борисевичи, тетя Соня и дядя Саша. Их взрослая и

замужняя дочь училась в университете в Минске. А ее муж

служил замполитом роты в батальоне связи. Мы у

Борисевичей прожили несколько лет, пока не получили

казенную квартиру у парка, напротив тюрьмы.

Кстати, я хочу привести еще один пример воспитания,

теперь солдата. Но все по порядку. На весну, и на часть лета,

меня оставили ремонтировать и сторожить казармы. Я

закончил успешно 9 класс. А программа

общеобразовательной школы рассчитана была еще на два

года, на 10 переводной и на 10 выпускной класс. Меня это

совсем не устраивало. Еще два года надо ходить в школу. А

тут представилась возможность летом позаниматься и

экстерном сдать осенью за 10 переводной класс. В моем

подчинении всего десять человек. Три дневальных охраняют

казарму, а остальные занимаются ремонтом, штукатуркой и

побелкой стен. А я занимаюсь математикой, физикой и

химией. Я перерешал все задачи по математике и по физике в

задачниках. Решать задачи по математике мне помогала моя

жена Тамара Федоровна. Она задачки решала, как нечего

делать, щелкала, как семечки. И научила меня раскладывать

по полочкам, если да если. Я научился составлять уравнения

и брать логарифмы.

А с задачами по физике пришлось разбираться самому.

Они оказались по силе моего разума. Я сам удивился, когда

перерешал все задачи по физике, своим способностям. Я, на

протяжении нескольких лет, развил в себе способность

самостоятельно учиться. И осенью 1954 года я успешно сдал

экзамены за десятый класс. И пошел в октябре в 10

41

6НИС

42

выпускной. Но до этого надо было еще дожить. Потому что

все еще впереди.

Как-то в казарму из лагерей в Дубовке, присылают ко

мне солдата. Он в лагерях вешался, резал бритвой грудь,

залезал на дуб и пытался спрыгнуть, чтобы разбиться и

умереть. Ловили его в плащ-палатку. И вот прислали мне, это

чудо баянное, на исправление, или на списание из Армии. В

этот же день, этот самоубийца, ушел в самоволку. Утром я

прочитал ему нотацию. А оказывается, я не замечал за собой,

читать назидания и молитвы, я умею хорошо. Так что, после

бесед со мной, человек становится шелковым. А тут утром, в

присутствии моих подчиненных, это человек самоубийца,

распоясался.

– Не трогайте меня! – он рванул гимнастерку, так что

слетели пуговки, и обнажил резаную грудь. – Я повешусь! – А

я смотрел ему в глаза, и на его нервные движения. И что-то

мне, хотя и мало сведущему психологу, показалась эта сцена

наигранной. Ну, и артист?

– Ну, знаешь! дорогой товарищ, меня разыгрывать не

надо. Я сам режиссер постановщик. И могу оторвать номер,

почище тебя. Ты кто такой, чтобы передо мной кривляться, и

куражиться? Я тебе что тут? нянька? Или я тебе что-то

должен? – И я погрозил ему пальцем

– Болотов! Болотов! – крикнул я, так что стекла

задрожали, а самоубийца присел и поежился.

– Слушаю вас, товарищ старший лейтенант?

– Принеси веревку!

– А вот веревки. Мы приготовили их на работу.

– Дай этому, наглецу, веревку! Пусть повесится! Вон

лестница. Вон перекладина. Ну! Иди, вешайся! Воздух будет

чище.

А убийца вместо того, чтобы броситься вешаться,

замер, остекленел и стоит растерянно. Он опешил. Он

42

6НИС

43

полагал, что его кто-то будет удерживать, его будут

уговаривать. А тут еще Болотов:

– На, веревку! Вешайся! А мы посмотрим, как ты

будешь сучить ногами, и велик ли, высунешь язык?

И нет ни какой драмы.

– Иди на работу с ребятами. Болотов, путь штукатурит

в парке технический класс.

В это время вошел в казарму майор Кузенков,

заместитель командира батальона по снабжению. Он, как бы,

к нашему батальону, был прикомандировал временно на эту

должность, перед увольнением в запас. На самом деле он

строил новые дивизионные лагеря в Уречье на полигоне. И

иногда заходил посмотреть, чем мы тут занимаемся.

– Смирно! – подал команду дневальный.

– Вольно! Вольно! – сказал Кузенков, стирая со лба пот

козырьком фуражки. Кузенков, мужчина невысокого роста, он

всю свою службу занимается хозяйственными делами. И мои

доклады никогда не принимает, только машет руками.

Дескать, оставь ты меня в покое.

– Ну, пойдем посмотрим, что вы тут делаете. – Мы

вышли из казармы и сели в курилке. – Я был на лестнице и

слышал весь спектакль. Вообще мне понравилось. Но ты

рискованный мужик. Он ведь мог и повеситься.

– Я не чем не рисковал. Ребята бы сняли с петли. А

потом, я бы отправил его в желтый дом прямым ходом. А так,

видите, я сделал из него человека. Он хочет уволиться в запас,

поэтому и разыгрывает из себя сумасшедшего. Но передо

мной этого делать не надо. Я – не комбат, я – не доктор.

Знаете, комбат представляет, доктора рекомендуют,

списывают, а комдив увольняет. А я тут не причем. И это он

понял.

Мы долго беседовали, обсуждая разные вариации. А

сумасшедший больше меня не беспокоил. Но все кончается и

все начинается. В конце июля меня отправили в лагеря. Я

43

6НИС

44

приехал в Дубовку, а в это время занимались подразделения

практикой. В один из последних дней первую саперную роту

отправили на строительство моста в колхоз, вернее

достраивать мост на реке Ола, притоке реки Березины. Мы

сделали накат из бревен на прогоны, забили досками

проезжую часть, устроили тротуары и поручни. Этот мост

батальон строил все лето для колхоза, за счет практических

занятий подразделений в качестве учебы. Их материал, наша

бесплатная рабочая сила. Всем хорошо.

Командир роты, капитан Тихомиров, был заядлый

курильщик. И большой любитель выпить винца. Особенно

обожал Кагор и Вермут. Водку он почти не пил. Бывало, куда-

то исчезнет, наш командир роты капитан Тихомиров, и вдруг

является с беломориной в зубах и со свертком. Машет рукой и

звонким голосом зовет.

– Скатулин, Старынин, ко мне. – И ведет нас за кусты.

– Сейчас идем на ужин. Вот, держите! – И подает нам по

бутылке Кагора. – Самое лучшее вино в мире. – Достает

штопор и первым вытаскивает пробку из бутылки. Он пьет со

смаком и покуривает. Он, по сравнению с нами, взводными,

богач. У него нет детей. Денежное довольствие у него, по

должности и по чину, значительно больше, чем у нас. Да

плюс еще, теперь, вместо положенного ординарца, ему

платят 300 рублей. Да к тому еще, у него работает жена,

кажется, врач. Так что он не мелочился. Часто угощал нас.

Работали мы на мосту, не торопясь. Но вот мы

достроили мост и собрались ехать домой. Батальон уже уехал

в Слуцк. Уже начало сентября. И тут поступает команда, в

качестве приказа, но я до сих пор не знаю, какого начальника,

выехать нашей саперной роте, на разминирование

Бобруйского района. Черт бы, побрал, как мне осточертело

это разминирование. Работа опасна и трудна. И бесплатная.

Платят командировочные тридцать копеек в день полевых.

Это начальники для нас придумали такую плату. А сами,

44

6НИС

45

когда едут в командировку к нам, для наблюдения за нами,

как мы работаем, получают 2 рубля 40 копеек.

А сколько можно мне заниматься разминированием?

Никто не спрашивает, хочу ли я этим заниматься? Но приказ

есть приказ, собрали манатки и отправились на

разминирование. Нас в роте три офицера: командир роты

капитан Тихомиров, я – командир первого взвода и старший

лейтенант Старынин – командир второго взвода.

Сначала нам дали задание разминировать дорогу

между городами Бобруйск и Жлобин, за рекой Березиной. Я

тут разминировал два участка. Сначала полигон и пойму реки

Березины, Дубовский полигон, где переправлялся Наполеон,

когда бежал с остатками армии из России. Тут и сейчас можно

найти проржавевшие железяки от французского оружия.

Здесь же немцам был устроен один из котлов, в операции

«Багратион». Генерал Бахарев захватил со своими танкистами

мост через Березину в городе Бобруйске. И тем самым, он,

заткнул дырку отступления немцам. Эта улица и сейчас носит

имя прославленного генерала Бахарева. А немцам ничего не

оставалось, как повторить подвиг французов. Они пытались

переправиться на наполеоновских гробах. И им там была

устроена хорошая взбучка. Просто, авиация их разбомбила в

пух и прах. Оставшиеся ошметки бежали к Минску. А их на

Урученском полигоне, под Минском, ждал следующий котел.

Поскольку с Московского направления уже наши войска

освободили Минск. И остатки этих войск потом добили в

Налибокской пуще. Это все очень интересно.

Так что, мне тут пришлось копаться в самой истории.

Я со своим взводом нашел до тысячи взрывоопастных

предметов от жлобинской дороги по полигону до реки

Березины. Подорвали и дело с концом. Дальше я пошел по

дороге с горы к Бобруйску, на перекресток дорог и по деревне

Титовке, на насыпь к самому мосту, что мост у

45

6НИС

46

станции Березина. Так что прибрежную деревню Титовку,

разминировал я со своим взводом. Когда мы тут закончили

работу, то переехали к Мебельной фабрике, на Минскую

дорогу. После разминирования пригорода, мне достался

участок железнодорожного полотна, и напротив, вместе с

военным городком Киселевичи. Так что и Киселевичи,

разминировал я.

Таки образом, получается, что большая часть

Бобруйского района мной исхожена пешком по разным

поводам. Стоим на дороге к Минску, и я радуюсь, что дорога

на карте и карта кончилась, значит, поедем домой. Не тут-то

было. Превратность судьбы офицера настигает меня снова.

Новые потрясения. Капитан Тихомиров назначен полковым

инженером 58 мотострелкового полка нашей дивизии в

Слуцке. И он роту сдает моему приятелю Гришке Старынину,

Сталинградскому парню, и уезжает.

А мы получаем новый приказ, отправиться на

разминирование Паричского района. Городок Паричи,

находятся южнее Бобруйска, километрах, в 50, но уже

Гомельской области. В этом районе мы мало обнаружили

боеприпасов. Зато много выпили самогонки. В каждой

деревне в лесу дымит самогонный заводик. И в деревне у

каждой бабки один рубль пол-литра самогона. Я

самогонщиков не осуждаю. Я радуюсь, что они есть. Мне

выгодно покупать у них утешение, оно в три раза дешевле,

чем в магазине. Монополька мне, взводному командиру, не по

карману. А если не пить на разминировании, то можно

застрелиться в последний день.


Я один раз из Паричей ездил в Слуцк к жене на

побывку. Это самое ужасное путешествие, на данное время,

какое мне приходилось совершать и раньше. Приходится

добираться на перекладных, то есть на попутных машинах.

Сначала я из Чирковичей доехал до Паричей, потом с

46

6НИС

47

учителем средней школы добрался до Красновки, где жила

какая-то княжна. Он мне понарассказывал сказок. Потом – до

Бобруйска. Потом с центра города на Киселевичском автобусе

доехал до слуцкой дороги. Потом доехал до Старых Дорог. И

только потом я приехал в Слуцк. И тем же путем вернулся

обратно на разминирование, переночевав в семье две ночи.

Дорога заняла трое суток, не считая денежных расходов.

А если тебе трудно да тяжело? Так не езди на побывку

домой. Никто тебя не заставляет. А охота – хуже неволи.

Только подумать, что проводится мной гигантская

смертельная работа – разминирование. И начальство

планирует и делает ее бесплатно. И без необходимого

материального обеспечения. Все делается на голом

энтузиазме, таких самородков, как я. На том и стоит русская

земля. Даже машину не могут дать с бензином. Вот тебе в

зубы: сухой паек для еды, щуп для разминирования

самодельный, да транспорт – одиннадцатый номер – свои

ноги. И разминируй.

А в Москве – целый балаган. Как-то проездом в

отпуск, встречал ради любопытства, на Каменном мосту,

проезжавших, Хрущева со свитами, на тысяче машин. И

горько и обидно быть свидетелем и участником этих,

потрясающих душу, картин. И чтобы дать нам, офицерам и

солдатам, по медали, и в голову никому не приходит в

Москве. А сами-то они, не сняв ни одной мины, не подорвав,

ни одного снаряда, понавешали себе орденов и медалей на

всю грудь. Я им сочувствую и понимаю, что они тоже

рискуют жизнью, при захвате и удержании власти, может

быть больше, чем я на разминировании. Но ведь надо и мне

что-то дать на разминировании и за разминирование.

Ну, ладно, закончили мы работу по разминированию и

в Паричах. У нас один студебекер. У нас осталось всего в

47

6НИС

48

роте тридцать солдат и сержантов. Ни один человек не

подорвался. Одни демобилизовались, другие отозваны в часть

для подготовки из них специалистов на курсах. И вот,

проезжаем мимо штаба 5 непромокаемой гвардейской Армии,

из Паричей на Бобруйск, а штаб на окраине города, и

Старынин заходит в штаб и докладывает о выполнении

задания и о прибытии. Выходит из штаба маленького роста

черненький полковник с веселыми, хотя и с карими глазами,

улыбчатыми, веселыми. Но полковник серьезный, не

улыбающийся.

– Я начальник штаба, инженерного управления 5

армии полковник Тандит. Здравствуйте, товарищ старший

лейтенант Скатулин. Я вас должен обрадовать. Старший

лейтенант Старынин уезжает сегодня, а вы остаетесь.

Надо было видеть мой кислый вид, чтобы догадаться,

что у меня сотворилось на душе и в мозгах. Я сам себя

поймал на том, что у меня дрожат руки и бегают глаза. Если

бы я говорил, то, наверняка, бы заикался.

– Приказ пришел, – продолжал полковник, смерив

меня отцовским взглядом сочувствия. – Старынин едет на

курсы замполитов в Минск. А вы, поедете с ротой на

сельскохозяйственную выставку города Бобруйска. Она

находится на окраине на слуцкой дороге. Первый секретарь

Бобруйского обкома партии Жданович попроси помочь

дооборудовать выставку. Скоро праздник, открытие

областной выставки, а она еще не готова.

Вот она, жизнь, малина, домой не доехать. Всем я

нужен на подхвате. Поехал я туда, а там уже ждет меня

директор выставки. Он отдал нам под жительство большой

павильон. В летних палатках жить уже холодновато, да и

очень надоело. Живу долго в палатке и со временем

превращаюсь в земляного червячного человека. Ну, какие

удобства. Солдатская койка на досках с соломенным

48

6НИС

49

матрасом. Земля подсыхает. Входишь и ногами поднимаешь

клубы пыли. В жару жарко, в холод холодно. На ночь

укрываюсь шинелью и корчусь. Даже я, такой

непривередливый и не притязательный к условиям жизни,

проживший почти семь лет на севере в палатках и землянках,

и здесь третье лето в Белоруссии живу палатках, начинаю

плакаться. А скоро ли кончится такая развеселая жизнь?

Восемь с лишним лет, как окончилась война, а я живу, все

еще на войне и воюю.

На другой день приехал сам секретарь обкома

Жданович. Он сразу же остановился около моего павильона.

Я представился. А он, деловой, энергичный, молодой

мужчина, берет меня под руку и ведет по павильонам до

выхода на улицу.

– Николай Иванович, давай без церемоний, попросту.

Зови меня по имени и отчеству, и я тебя буду звать по-

свойски. Главная задача, Николай Иванович,

подремонтировать павильоны, подкрасить. Но это не все.

Может быть главнее всего, надо сделать приличную входную

арку. Ты подумай и подскажи мне, что надо сделать, чтобы

она выглядела красиво, празднично. – И повернувшись

кругом, продолжал уже на другую тему.

– Николай Иванович. Твой начальник, полковник

Тандит мне сказал, что у него нет командировочных денег для

тебя. Но я тебе заплачу не по 30 копеек в сутки. А суточные

по 2 рубля 80 и плюс еще гостиничные, квартирные – 1 рубль

20 копеек в сутки. Так что ты не будешь в обиде. Кроме того,

дам команду, чтобы изыскали еще для тебя наградные. Там

посмотрим сколько.

Я так и отработал месяц на Бобруйской выставке. Мы

дополнительно даже отремонтировали крыши сараев

4 ПСО

49

6НИС

50

напротив выставки, через улицу. Кроме того, для солдатской

кухни привезли нам несколько мешков овощей: картошки,

капусты, свеклы и моркови. И даже полпоросенка на кухню.

Пред отъездом мне выплатили все, что обещали.

– Николай Иванович, – сказал секретарь перед

отъездом, – меня просил Тандит, чтобы ты зашел к нему,

прежде, чем уедешь. Я тебя отпускаю. Езжай в свою

саперную часть в Слуцк. Очень большое спасибо, за

оказанную помощь. Если ты уволишься из армии в запас, то

приходи прямо ко мне. Я тебя устрою на хорошую должность,

скажем, заведующим отделом по строительству

облисполкома. А может и в обкоме партии. Приходи. Спасибо

еще раз за помощь. – И он мне пожал крепко руку и похлопал

по плечу, как своему приятелю, может и больше. Мне стало

не по себе. Почему-то гражданские меня ценят и предлагают

высокие должности, а в батальоне, на мне только возят воду,

ездят и погоняют меня гауптвахтой? И хлебом не кормят?

Я пришел в штаб армии, позвонил Тандиту.

– Николай Иванович, – слышу в телефонной трубке,

что я признаться не ожидал, что меня все высокие начальники

будут звать по имени и отчеству. – Подожди минутку. Сейчас

я вызову начфина. Он тебе выплатит командировочные из

расчета по 30 копеек в сутки.

– Николай Иванович, – выйдя из штаба, – сказал

Тандит, здороваясь со мной за руку. – Секретарь обкома

Жданович, позвонил мне и сказал, что он очень доволен твоей

работой. Поэтому и я нашел возможность выплатить тебе

командировочные. Вопросов у тебя ко мне нет? Тогда езжай

потихонечку, аккуратненько, чтобы закруглить лагеря без ЧП.

Счастливой дороги!

Так я познакомился с еще одним хорошим человеком.

С тех пор мы были хорошие знакомые. Тандит – мужчина

возрастной. Он вскоре уволился из армии. И мы вновь

50

6НИС

51

встретились в Минске, как хорошие знакомые. Мы были рады

встрече. Он, в это время, преподавал сопромат в техникуме. А

мои дороги в Минск, на эту встречу, привели меня не скоро.

Все еще впереди.

Я приехал в Слуцк, в свою родную часть, в саперный

батальон. А у нас в батальоне перестановки и сочетания, как

в математике, правда игра в темную, как в преферанс. Зам по

строевой части Майор Кузюков уехал в Брест комбатом, а в

место его приехал из Германии подполковник Сильченко.

Уволился из армии заместитель по снабжению майор

Кузенков, а вместо него приехал из академии капитан...Я с

ним хорошо познакомился и подружился по службе и дружбе.

И еще, я поступил в выпускной 10 или в 11 класс. Батальон

занимается боевой подготовкой. А мне, с остатками своего

взвода в 12 человек, поручили строить склад ВВ, в другом

конце города, между штабом дивизии и военным госпиталем,

на перекрестке дорог Минск–Погост и Бобруйск–Слуцк.

Склад ВВ строился хозяйственным способом, в интересах

дивизионного инженера подполковника Хромых Василия

Парамоновича. Мне так надоело заниматься всяческими

работами, что я рад бы заняться боевой подготовкой, да не

дают. Когда я занимаюсь боевой подготовкой, то мне легко

служить. Солдаты прилежно учатся и у них примерная

дисциплина. А на работе взвод превращается в шарашкину

бригаду. И потом, чтобы привести взвод в боевую единицу,

надо много нестандартных усилий и сделать это очень

трудно. И при этом, я, взводный, виноват во всех грехах. И

что дисциплина плохая, и что солдаты ничего не умеют и не

знают. И что, внешний вид у них, что ни на есть затрапезный.

У меня во взводе 12 человек, как говорится, остатки

4***

51

6НИС

52

после боя. Дивизионный инженер, подполковник Хромых,

каждый день звонит мне через головы командования

батальона, как своему непосредственному подчиненному и

посылает на работу. Строительством я занимался всю зиму. С

взводом не провел ни одного часа занятий. А какая может

быть зимой стройка, тем более, что, то нет цемента, то воды,

то песка, то кирпичей, то досок. А то, мороз стоит такой, что

на морозе можно печь мороженые блины. А одежонка у

солдат и у меня слабенькая, шинель, кирзовые сапоги на одну

байковую портянку и шапка. Протопчемся до обеда, и на этом

вся работа кончается. И ходят мои солдаты рабочим строем,

не в ногу, а кучей. А что взять? Рабочий взвод! Увидело этот

непорядок начальство батальона. И решило проверить взвод

по строевой подготовке.

– Старший лейтенант Скатулин, – как-то утром позвал

меня заместитель по строевой части подполковник Сильченко

Валентин Тимофеевич. – Командир батальона приказал

проверить ваш взвод по строевой подготовке. Выводите взвод

и стройте на плацу!

– Есть строить на плацу. Но мне только что звонил

дивизионный инженер Хромых. Он меня ждет на складе ВВ

со взводом для работы.

– Подождет! Потом поедете!

– Как прикажете! Вы командир. В соответствии с

уставом я поставил вас в известность, с полученным мной

приказом. И потом, меня и взвод не надо проверять. Мы не

занимались в этом учебном году ни одного часа. Так что

нечего проверять. Вам это известно.

– Стройте взвод. Проверять буду одиночную

подготовку и строи взвода. Командуйте!

Ну, я командую. Одиночную подготовку солдаты мои

делали кое-как. Не отработаны: ни строевой шаг, ни отмашка

рук, ни повороты на месте, ни отдание чести. А о выполнении

строевых приемов в движении, как повороты направо, налево

52

6НИС

53

или кругом, и говорить нечего. Строевая подготовка – это

строевой балет. А балетом надо заниматься. Без подготовки

не выйдешь на сцену. А в армии все можно. Сильченко только

что приехал. И, как известно, новая метла метет по-новому.

Он поставил мне за строевую подготовку двойку. К вечеру

последовал приказ, объявить командиру первого взвода,

первой саперной роты, старшему лейтенанту Скатулину, за

плохую подготовку взвода по строевой подготовке, 5 суток

ареста. На дисциплинарное взыскание и его строгость Устав

запрещает жаловаться. Получил и съешь со смаком.

На другой день звонит мне дивизионный инженер

подполковник Хромых. Я еще не ушел на гауптвахту.

– Ну, что, Скатулин, вчера не приехал? Я тебя два часа

ждал на морозе.

– Да тут срочные были дела, товарищ подполковник.

– Давай, приезжай. Я жду тебя на складе.

– Товарищ подполковник, я больше на работу к вам не

приеду.

– Как так? Не приеду? Что это значит?

– Звоните командиру батальона. Я занят другими

делами.

– Какими еще другими делами? Я что: не начальник

для вас?

– У меня на руках записка об аресте. Я ухожу на

гауптвахту по вашей милости. Арестован за плохую строевую

подготовку взвода. Из-за ваших работ. Извините! До

свидания.

И я положил трубку. И подумал, что начальство молча

дерется между собой, а у подчиненного чуб трещит на голове.

Который у меня уже почти искоренился.

А сам я, в свою очередь, обрадовался. Наконец-то я

отдохну. Поживу недельку без забот и хлопот. Тем более, что

53

6НИС

54

уезжать никуда не надо. Гарнизонная комендатура за

солдатской столовой, за ручьем и забором городка. И вот, я

несколько дней валяю дурака. Сплю на солдатской кровати,

читаю книги. Обедать хожу домой, под честное слово

дежурного по караулам и гарнизону.

– Не сбегу и не напьюсь пьяным. Не беспокойтесь.

А завтракаю и ужинаю в ресторане Дома офицеров.

Жена Тамара Федоровна не знает, что я отдыхаю на

гауптвахте. Я ей сказал, что занят служебными делами. Но все

хорошее кончается. И все начинается сначала. Прихожу в

родной саперный батальон, а там идет буча, полная

перетрубация штатов саперного батальона. Меня первым

встречает капитан Степанов.

– Здравствуй, Скатулин. Я тебя жду, не дождусь. Хотел,

было, идти за тобой. Твоя гауптвахта уже никому не нужна.

Ты напрасно сидел пять суток. Твой взвод уже

расформирован. – И он заразился хохотом и покатился со

смеху, как клоун. – Ты теперь не сапер. Понимаешь? И

саперное назидание отменяется. – Ха-ха-ха!

– Что это значит, товарищ капитан? – выговариваю я

так, что у меня губы дрожат.

– А то, что в батальоне поменялись штаты. Введена в

штат рота ДПР. Я ее командир. И ты теперь командир ВПП.

Так что соглашайся на взвод ВПП в роте ДПР.

– Во-первых, товарищ капитан, что это за бутерброды?

– Как? Ты не знаешь? ДПР – это Десантно-

переправочная рота. В роте первый взвод – взвод понтонного

парка. Командиром назначен старший лейтенант Романов. У

него четверть парка ТПП, две пристани и катера БМК-70 т

БМК-90. Второй ВПП – взвод понтонного парка. Командир

его – ты. У тебя двадцать девять автомобилей и 29 шоферов.

Третий взвод десантно-переправочный. Командиром взвода

назначен старший лейтенант Котель. У него три К-61 и один

БАВ.

54

6НИС

55

Он перевел дух. Еще посмеялся.

– Товарищ капитан, а во-вторых, я уже назначен или

должен дать согласие стать ВПП?

– Скатулин, какая разница? С тобой будет беседовать

комбат. Будет предлагать ВПП, то ты, не отказывайся. Я тебя

беру в роту. А отдан приказ или нет, тебе-то какое дело? не

все ли равно? где служить? как служить? Но я точно обещаю,

что я никому не дам тебя посадить на гауптвахту.

– Понял, товарищ капитан. Как скажете, так и будет.

Служба – дело казенное. Назывался груздем, полезай в кузов.

Считайте, что командование взводом принял.

Ну, какие могут быть обиды? На кого обижаться? На

Родину и на вест мир обижаться – глупо! А что, касается

начальства, то не бери в голову, сказал я сам себе. Оно само

сидит на казенном стуле. Я капитана Степанова знаю с

первого дня приезда в саперный батальон. По человеческим

качествам, это один из порядочных командиров. С ним можно

служить. Прошло немного времени, и в роту прибыл

автомобилист, на должность заместителя командира роты по

технической части, старший лейтенант Соколов.

Вот с этого дня я стал шоферить. Сначала побаивался.

Хотя немного разбирался в железяках, но все-таки? Новое

дело. Я во время войны был кочегаром, слесарем. Потом два

месяца в 1944 году учился на курсах шоферов. Но мне не

дали закончить курсы. Перед этим я сбежал с работы, со

спиртового и водочного завода. И меня на самовольный уход

с работы посадили в тюрьму на три месяца. А перед курсами

я обращался к военкому. Курсы шоферов были от военкомата.

Тогда военком мне сказал жестко и назидательно:

– Ишь, чего захотел? Хочешь увильнуть от фронта! Не

выйдет! Ты будешь носить минометную плиту на спине. Для

шоферов у нас много маломощных мальчишек.

55

6НИС

56

Мне, конечно, не приходило в голову, что я хочу

увильнуть от фронта. Какой фронт? Я еще мальчишка. А в

армию я пошел бы с радостью. Он не понимает, что я не

солдат, а патриот. Я готов сражаться с врагом из любви к

искусству воевать. А потом, там, в Армии, кормят. А я здесь

на заводе дрожу от голода. В сутки ем один раз в обед.

И когда меня взяли в армию, то я и стал заряжающим

на орудии. Это работенка не из легких. Снаряд в 16

килограмм надо держать на одном кулаке правой руки. И

ничего, отвоевал. Немного, но для меня и этого достаточно. И

я не жалею. И, если бы повторилось, и мне было бы

семнадцать лет, то пошел бы снова воевать. Это обязанность

каждого мужа своей страны.

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

И сотни тысяч батарей,

За слезы наших матерей.

За нашу Родину:

– Огонь! Огонь!

Это душа моя поет.

И вот теперь, я обложился книгами и комплектом

плакатов. Шоферить, так шоферить. И поскольку учиться

никогда не поздно, то всю жизнь надо учиться. И стал я

штудировать устройство автомобиля. Оказалось, что

устройство мне знакомо, и я, при изучении, не испытываю

затруднений. А когда в нашей, дивизионной военной школе

шоферов, а она в соседнем крыле нашей казармы, стали

солдаты сдавать экзамен Минской областной автоинспекции,

то я тоже сдал экзамен на права водителя автомобиля, без

затруднений и огорчений.

В один из дней наш зампотех Соколов получил в

Бобруйске четверть парка ТПП на студебекерах. Этот парк

56

6НИС

57

действительно тяжелый при наведении моста и при

свертывании его на машины. На машинах вместо кузова

сделана площадка. На эту платформу вручную грузится

металлический понтон, это гробовая коробка. Ее поднимают

сразу весь взвод, 30 понтонеров, сначала один его конец, а

потом надвигают на платформу. И закрепляют растяжками по

углам. Но это не все. Наверх понтона 12 понтонеров падают

металлические прогоны, типа швеллеры, по 240 килограмм

весом. И там закрепляют стрингельными болтами. Тут

понтонеры не могут зевать. В любое время металлические

части могут изувечить человека. Можно остаться без рук и

без ног. И машина, груженная понтоном с прогонами, на вид

превращается в каракатицу, в инопланетную страшилу.

А задача моих водителей, заключается в тои, чтобы

подать машину задом к урезу воды на реке, и резко

затормозить. Тогда понтон с прогонами по инерции

соскальзывает с платформы, как испеченный блин с горячей

сковороды. А там его ловят понтонеры, собирают понтоны в

паромы с прогонами и настилами. И паромы катерами подают

в ось моста. Все просто. Смотреть на работу любо дорого.

Работа идет слаженно, быстро, эффективно и экзотично. Как

водители, при движении автомобиля, являются частью

машины, так и понтонеры, становятся соединительной

частью понтонного парка.

На постройку моста, из четверти парка, дается 40

минут. И чтобы выполнить этот норматив, нужно

тренироваться до умопомрачения. Но зато, когда понтонеры

навели мост, то потом сушат портянки, загорают и купаются.

Это не то, что собирать ржавые снаряды, носить и подрывать,

как это делал я семь с лишним лет. Тут работа тяжелая,

трудоемкая, но быстротечная, почти что, в белых перчатках. И

вот уже на мост медленно наступает гусеницами знаменитая

тридцать четверка, танк Т – 34. Механик с

57

6НИС

58

непривычки из открытого люка со страхом озирается. Он

боится ошибиться. А мост, как живая гусеница на капустном

листе, или веревочная лестница, прогибается, понтоны тонут

до прогонов. Сердце замирает. Глаза страшатся, а руки

делают. На войне, как на войне.

Забегая вперед, скажу, что научиться ездить по любому

мосту на танке, нужна сноровка и опыт. Однажды, механик

танка съехал с моста, через плюгавую речушку на Уреченском

полигоне. Танк опрокинулся в болотистую жижу. Вытащить

сразу не смогли. Танк затонул. В танке было на вождении

девять танкистов. Все погибли. Но да этого печального случая

еще далеко и надо мне дожить. Но это было при мне. Жаль

ребят. Плакать хочется. Елки палки. Со страху можно

умереть. Как вытащили танк. Как достали ребят из люка. Как

положили на траве в ряд. Не возможно смотреть. Я плачу.

У меня новая должность, командир взвода понтонного

парка, и новые заботы и дела. Теоретические занятия с

взводом проводит зампотех Соколов. Я провожу занятия по

теории автомобиля редко. Да и вообще взвод занятиями

занимается мало. Автомобили, американские студебекеры,

полученные по Ленд-лизу, старые, изношенные еще во время

войны. Что такое Ленд-лиз? Я до тонкости не знаю. Но в

общих чертах – это значит, что машины находятся у нас на

прокате, временно эксплуатируются, и Советский Союз

должен их вернуть США, после окончания боевых действий.

Автомобиль студебекер, очень выносливая, неприхотливая, и

простая в обслуживании машина. Но машины, повторяю,

изношены, и их с большим трудом удается содержать в

боевом положении. И поэтому, большую часть времени

водители занимаются ремонтом, и техническим

обслуживанием студебекеров. И я вынужден пропадать весь

58

6НИС

59

день в парке машин. А по ночам выезжаю на вождение

машин, чтобы поддерживать навыки водителей в вождении.

Я говорю, что машины надо поддерживать в боевом

положении. В исправном состоянии. Дивизия, как и вся 5

армия находится в полном составе и в боевом положении

номер один. Саперный батальон должен строить деревянные

мосты и наводить понтонные переправы. А путь наш далек,

чтобы доехать до пролива Ламанша, надо проехать через всю

Западную Европу, а на пути более тысячи рек и речушек. И их

всех надо преодолеть. А дивизия представляет собой

гигантскую армаду. Примерно вот такие данные. В дивизии:

три танковых полка по сто танков; мотострелковый полк, три

батальона по 30 бронетранспортеров и танковый батальон с

тридцатью танками; артиллерийский полк и зенитный полк, с

громадным количеством техники; и еще десяток отдельных

батальонов и дивизионов.

И всей этой громадиной командует генерал-майор

Мельников. Это детинистый мужчина, пожалуй, среднего

роста, а по поведению и на лицо, ну, вылитый Уинстон

Черчиль, великий гражданин Великобритании. Единственно

генералу Мельникову, для полного образа Черчиль, не хватает

тяжелой гаванской сигары во рту. И в противовес этому

Мельников стреляет папиросы у офицеров.

– Дай закурить! – огорошил он меня при первой

встрече, когда я был дежурным по батальону, и доложил ему.

Я уже о нем писал.

И когда наступила весна, май месяц, я закончил школу,

сдал экзамены и получил аттестат о среднем образовании. И

вскоре выехал в новые летние лагеря. Их строил уже два года

на Уречьенском танковом полигоне, наш майор Кузенков. Там

на два километра высокая ровная площадка. С одной стороны

речка, а с другой – молодой

59

6НИС

60

соснячок. Наши офицерские палатки батальона были

отдельно в сосняке. Они были устроены капитально. Под

палатками были вырыты в земле метровой глубины квадраты

и обложены досками. Все офицеры привезли в лагерь своих

жен. Приехала и Тамара Федоровна с дочерьми Таней и

Женей. Лето было очень теплое. Маленькие мои дочери весь

день бегали в сосняке в одних трусишках. Тамара варила

пищу, как и все жены, на костре за палатками. Жизнь без

маленьких чрезвычайных происшествий не обходится. В это

время комбатом был уже подполковник Сильченко, а Гайдук

уволился в запас. У Сильченко жена была военный врач со

времен войны. Она как-то не осторожно обращалась с огнем.

У нас в то время были уже керогазы. Палатка Сильченко

вспыхнула и сгорела в одно мгновение. К счастью никто не

пострадал. Но палатку не списывали, комбату надо было

платить пятьсот рублей, две зарплаты. С одной стороны, ты

сжег палатку, то ты и плати. А с другой стороны, палатка

сгорела на службе и это служебные потери. Не была бы она

женой офицера, то у нее не сгорела бы палатка. Офицер и его

семья, подобно палатке, казенное имущество. Разница в том,

что одно не живое, а другое живое. Ведь это же абсурд. За

гибель девяти солдат в танке, хотя бы, государство, никому

ничего не платит, а за палатку возмещай ущерб государству. И

люди и палатка погибли при исполнении служебных

обязанностей.

А один раз ночью был проливной дождь с бешеной

грозой. И палатку старшего лейтенанта Маслова полностью

среди ночи затопило водой. Сам он был на дежурстве. А жену

с ребенком подтопила вода в палатке. И она проснулась в

постели мокрая, махнула рукой в сторону, а там вода.

Женщина в ужасе, со страху кричала на весь лагерь.

Стоит в палатке с ребенком на руках, и кричит. Я вытащил их

60

6НИС

61

из воды и перенес к себе в палатку. А на улице световое

представление. Ливнем вода падает с неба, ошалело сверкают

молнии, и бьют по деревьям, что сыплются искры. А гром с

ревом рвется над головой, не только голова уходит в плечи, а

человек беспомощно падает на землю. Это для меня,

мужчины, погода – страхолюдна. А что говорить об одинокой

женщине с ребенком в кромешной рвущейся тьме? И опять

несчастье. В лагерном узле связи, в палатке, грозой убило

двух связистов солдат у телефонов.

В конце мая в 5 танковой армии, во всех батальонах

ввели нештатных помощников начальников штабов по

службе войск. И на эту должность Сильченко назначил меня.

– Скатулин, давай езжай на сборы в Бобруйск. Пока

будешь нештатным помощником начальника штаба.

– Есть, товарищ подполковник, быть нештатным.

Я неделю был на сборах в Бобруйске, мы жили в

дедовских казармах, в еще не разрушенной Крепости. Я

специально ходил на экскурсию в солдатскую тюрьму, в

подземные казематы, поднимался на редуты, и опускался в

глубокие каналы, которые были вокруг всей крепости, и

стенки у которых, были выложены красным кирпичом. И

удивлялся масштабности и грандиозности сооружения, и

гордился мощью Крепости, и умом и мудростью строителей.

Ради музейной славы нельзя ничего разрушать. Я возмущался

до глубины души, в Крепости все ломают, перестраивают,

портят, но ничего хорошего не возводят. Если вам,

неотесанные чиновники, что-то надо, так стройте в поле.

Стройте свое и на своем месте. Что вам мало земли? Мало

места? Я приезжал не раз позже в Бобруйск. По этим местам

каталась Екатерина. В народе сохранилось выражение, что,

вот эта дорога, старая Смоленская, Екатерининский тракт. В

Бобруйске бывали Суворов, Кутузов, многие Цари, Наполеон.

Где их следы? Где их музеи? Где наша слава? И врагам надо

61

6НИС

62

ставить памятники. Вон, в Титовке, за рекой Березиной, надо

поставить четверной памятник. Русским солдатам и

Французам, Советским солдатам и Немецким. Посмотрите

теперь на историю: Крепость испохабили до неузнаваемости.

Крепость – это историческая слава народа. Была – история,

теперь, нет – истории. Нет истории, то не на что посмотреть,

нет традиций, нечем гордиться. У людей нет прошлого.

Паломничество любопытных может происходить только к

историческим местам. И я невольно думаю, что на нашей

земле, среди нас и заграницей, гнездятся невидимые

динозавры. В задачу которых, входит, разрушение

исторических корней народа и страны. Пустым местом

овладеть легче и проще. Египетская пустыня с пирамидами

фараонов, место занятое. Там история, новую историю на

фараоновых пирамидах не построить. И никто не сумел

построить новое государство, начиная от завоевателей римлян

и до наших дней английских, французких и немецких

захватчиков. Потому что там гробницы, а в них фараоны.

Крепости и Церкви – это наши гробницы. Они стражи

государства.

Мы штудировали уставы и потом сдавали экзамены. И

нам выдали удостоверения. И по прибытию в батальон,

вскоре я понял, что теперь начальство батальона, большую

часть обязанностей по выполнению распорядка дня

подразделениями, и наведению порядка в лагере батальона,

свалило на меня, неоплачиваемого полицейского стража.

Я теперь каждое утро хожу на подъем к 6 часам.

Присутствовал каждодневно на отбое, в 23 часа. Я ходил с

подразделениями на прием пищи в столовую три раза в день.

Следил, чтобы подразделения пели песни, а солдаты в

одиночку не бегали в столовую. Я инструктировал караул и

внутренний наряд по подразделениям, дежурных и

дневальных.

62

6НИС

63

А от обязанностей командира взвода меня никто не

освобождал. Днем я со своим взводом проводил почти все

занятия. В том числе, много раз ходил на стрельбище на

полигон. А днем, в этом году, жара неимоверная, на небе ни

одного облачка. Дорога на полигон, на той стороне реки

Тальки, песчаная, пыльная. Первый раз, за все время моей

службы в армии, мы бросали боевые гранаты Ф-1 из окопа.

Это оказалось делом очень опасным. Все бы ничто. Да только

я стою около каждого солдата, и учу, как бросать боевые

гранаты. А у солдат руки трясутся. То и смотри, чтобы солдат,

после выдергивания боевой чеки, не разжал пальцы и не

выпустил гранату нам под ноги. Или при размахивании не

задел гранатой за тыльный бруствер, и не бросил гранату

себе, опять же, в окоп под ноги. И еще опасно, что солдаты

гранаты бросают прямо за бруствер, в трех метрах от окопа. У

меня в ушах бушит и шумит от взрывов, я уже глухой. Я и сам

за время бросания гранат натерпелся страха. Мне не понятно,

почему, не бросая учебных гранат, сразу взялись за боевые

гранаты?

– Давай, Скатулин, вот, два ящика гранат и ящик

запалов, забирай и неси на полигон. Там и поучи солдат

бросать гранаты. – Просто мне объяснил ротный. Как будто

бросать боевые гранаты, что кидаться печеной картошкой.

И на стрелковом стрельбище, стою над каждым

солдатом. А он водит, крутит автоматом, словно у него в руках

палка. А патрон в патроннике и палец на спусковом крючке.

За неделю стрельбы, я не только оглох, как клепальщик

паровых котлов, но у меня в ушах стоит автоматный треск. Я

ночью во сне стреляю из автомата, бросаю гранаты и кричу

на солдат. Жена меня будит.

А тут поговаривают, что скоро поедем, то ли на учения,

то ли на маневры. Я еще на таких крупных мероприятиях не

бывал. Были разные тревоги много раз. Но в

63

6НИС

64

большинстве случаев обходилось тем, что у офицеров

проверяли тревожные чемоданы. Все ли необходимое в них

положено по описи. Мы на подхвате, для дальней дороги в

Европу. А для какой надобности, мы нынче бросаем боевые

гранаты? И для чего, упорно из автомата выполняем все пять

упражнений? Еще никогда такого не бывало.

Но до этого мы проводили на картах трехдневное

учение. Один раз зимой по тревоге выезжали на заготовку

леса в район Шишицы. А в другую зиму, в январские морозы

подняли нас по тревоге, с выводом техники в район

сосредоточения. Много машин осталось в парке, одни не

завелись, из-за отсутствия горячего масла и горячей воды, у

других – оказались разряжены аккумуляторы.

А тут в лагеря пришел новый командир дивизии, из

штаба 5 армии, еще полковник Ивановский. Высокий,

стройный, строптивый и деятельный муж. Поговаривали, что

он был начальником боевой подготовки 5 Армии. Он, как

новая метла, начал чистить почем зря. Еще бы, пришел на

генеральскую должность. Впереди светит генеральская

звезда. Ее надо зарабатывать. Я его не осуждаю. Все вполне

нормально. Надо выжать из дивизии все, что можно, показать

и получить звезду.

И как-то, я был дежурным по батальону, а полковник с

самого утра, с подъема, нагрянул в саперный батальон. Что

ему больше всего надо было от саперов? Он танкист. И

главная сила дивизии танки. А он пришел к саперам. Видно,

пришел не зря, где-то саперы должны решать исход боя. Он

пришел, и что было, не пересказать? Все и всех поднял на

уши. Потом он объявил тревогу личному составу. И, в

автомобильном парке, перед машинами понтонного парка,

построил в две шеренги, весь саперный батальон. Построил в

полном боевом, как для отправки на фронт. И начал проверять

все и вся у каждого солдата. Вывернул наизнанку все

солдатские вещевые мешки. Выкинул лишнее. Проверил,

64

6НИС

65

что у кого в карманах, и как приторочено имущество на

солдате. А я, в это время, по своей глупости, стоял, как и

положено дежурному, на подхвате около командира, рядом

перед строем.

– А ты, дежурный, чего это стоишь, как американский

наблюдатель? – Рявкнул полковник Ивановский, указуя на

меня всевышним перстом. – Займись положенной службой,

делом! Марш отсюда! пока я с тобой не расправился. – Злой

был полковник.

Я, после такого вопроса и приказа не знал, что и

делать. Я быстренько ретировался задом, и смотался от глаз

подальше. Я смотрел на шмоны комдива потому еще, что мне

было интересно, как он проводит эти шмоны. Любопытство

не порок. А когда он закончил проверку личного состава, то

принялся за машины. Ну, и полковник! Ну, и въедливый! Что

саперы решают какой-то исход боя? Полковник танкист! Так

почему не проверяет и не готовит танки? Конечно, исход боя

решает и один солдат. Но, судя по шмону полковника, какую-

то важную задачу предстоит решать саперам. Опять я думал

над тем, что делал командир дивизии. Просто так, для

развлечения, полковник не будет столько внимания уделять

саперам. Он знает, что мы будем делать в ближайшее время. А

я нет? Я снова обратился с думой, к свой первой догадке. Нас

ждут великие дела! Но, где истина? Александр Блок, сказал,

что истина в вине. Чудак он! Истина у солдата в ногах, когда в

вещевом мешке есть сухари и патроны.

Полковник Ивановский надел черный танковый

комбинезон, взял в руки молоток и начал проверять, прежде

всего, студебекеры, машины понтонного парка. Машины

были выдраены до блеска, вымыты соляркой. Они стояли на

5 ПСО

65

6НИС

66

деревянных колодках. Новый командир дивизии, полковник,

залез под каждый студебекер, открыл капот каждой машины и

каждого водителя заставил завести машину на месте. Я к

своим машинам, как дежурный по батальону, не подходил.

Отчитывались перед комдивом командир роты капитан Иван

Степанов и его заместитель Виктор Соколов. Но все

обошлось без особых нареканий. Комдив пришел к выводу,

что саперный батальон готов к выполнению учебных и

боевых задач.

И грянул час боевой тревоги. Мы выехали на

окружные маневры рано утром. Дивизия устремилась на

Запад. Мы проехали по бездорожью, за несколько дней,

пятьсот верст, до самого Немана. Батальонная колонна

нашего саперного батальона двигалась компактно. Я сначала

был на первом студебекере взводной колонны, состоящей из

29 автомобилей. Я ехал за штабными машинами батальона. И

все. Параллельно по дорогам двигалось еще много колонн

автомобильных и танковых. Некоторые колонны иногда

блуждали и выезжали на соседние маршруты движения. Мы

ехали и днем и ночью. Останавливались, питались иногда из

котла, а чаще всего сухим пайком. Колонны иногда, по

несколько часов стояли. И мы спали на месте сидя, там, где

застала остановка. Моя колонна два раза разрывалась. После

остановки некоторые водители засыпали, а не спящие

водители уезжали. Соколов замыкал ротную колонну в

качестве технического обеспечения.

Я из кабины автомобиля видел, что пыль стоит в небе

над всей Белоруссией, как в начале войны в 1941 году. Лето

сухое, горячее. Ни один листик не шелохнется. Листва на

деревьях и кустарниках седая. На полевой дороге мучная

пыль в десять сантиметров. Идешь, как по песчаной воде

бредешь. А как я вылезу из кабины, то чувствую, что нечем

дышать, во рту ощущаю песчаную пыль.

66

6НИС

67

Но однажды один студебекер не завелся после

остановки. Степанов меня оставил с ним. Соколов не смог

завести, быстро найти причину. И я тоже с ней проковырялся

сутки. Главное то, что у нас, взводных, не было карт, и я не

знал маршрут движения, чтобы догнать свою колонну. Заведу

машину на буксире попутной машиной и еду, пока не

заглохнет. А водитель чуть прозевает, сбавит газ и двигатель

глохнет. И потом случайно догадался, что пробило

конденсатор в реле. И догонял колонну по расспросам

соседей, у зампотеха оказалась в наличии эта малюсенькая

запасная часть.

Главное, я усвоил то, что ничего не усвоил и не понял,

что и зачем происходит на маневрах. Понятно, что начальство

играет на шахматной доске. У них карты. У них планы.

Командование на маршрутах движения переставляет пешки и

фигуры, наши части и подразделения. Оно учится

передвигать армаду войск в колоннах, оно учится воевать на

картах и на местности. А мой кругозор не дальше обзора из

кабины водителя автомобиля. Оно учится управлять

войсками. А что для меня? чему учусь я? Надо мной пыль и

подо мной, пыльная разбитая дорога, до мучного состояния,

седые от пыли по сторонам кустарники и деревья. По

деревням мальчишки с яблоками, да женщины у калиток,

выглядывающие из-под ладошек. Иногда я слышу их

тревожные голоса:

– Куда вы, родимые? Неужто, опять на войну?

Но вот нашлась и для моего взвода работа. Мой взвод

остановился в километре от реки, мне неизвестной, в

небольшом лесочке. Мы, офицеры ДПР, Степанов, Романов,

Скатулин и Котель вышли на берег реки для рекогносцировки

скрытно. Нас перед этим ввели в обстановку, и поставили в

5***

67

6НИС

68

известность, что на том берегу захвачен плацдарм и там

моторизованные стрелки ведут бой с противником. Нужно

навести понтонный мост, и переправить для поддержки

артиллерию и танки.

– Вот здесь, на этом косогоре, Скатулин, ты разверни

машины с понтонами веером и сбрось понтоны в воду.

Машины сразу же отведешь в укрытие, за лес. Человек

двадцать пять приведешь на помощь понтонерам, работать на

катерах и устраивать въезды на пристани, на том и этом

берегу. Как всегда на тот берег, ты – Скатулин, отбуксируешь

катковую пристань. Романов, тебе все ясно? Как только будут

сброшены понтоны на воду, ты собираешь паромы, и

вводишь в ось моста. Котель, ты наводишь десантную

переправу. Вон, там, сто метров южнее. Сначала переправь

легковые машины командиров полков, а потом, вторым

рейсом, артиллерию. А атаку – по сигналу трех зеленых ракет.

Вот такую задачу мы получили в течение трех минут.

Понтонный мост был наведен за 30 минут. А нам давалось

для этого 45 минут. Мы получили отличную оценку и

отправились на завтрак. А что было дальше? Я не знаю.

Воевали все, кому не лень. Когда мы двигались к этой реке и

потом, я заметил тенденцию войск. Что подразделения и

части в колоннах имели тенденцию стремительно идти

вперед, во что бы то ни стало, перегоняя друг друга, мешая,

друг другу. Это приводило к скученности и неразберихе. Мне

показалось, что не был отработан вопрос прохождения

колоннами контрольных пунктов по времени. То есть

отсутствовала маршевая комендатура посредников с

регулировщиками. А у колонн, командиров частей, не было

маршевых карточек. Когда не решен этот вопрос, то

командующий не знает, где и какая воинская часть находится

в данное время, и что она делает, что затрудняет управление

68

6НИС

69

войсками. Оркестр – играет по нотам. А войска – воюют на

картах и по карточкам. Марш войск – это тоже вид боя, как

оборона, наступление и встречный бой, только вне

соприкосновения с наземным противником или в окружении

его.

Конечно, я не упоминал, что над нами летали

самолеты, на бреющем полете истребители, где-то бомбили,

слышались отдаленный гул взрывов, во многих местах

стреляли, гремели взрывы, взвивались ракеты днем и ночью.

Нас посредники гоняли за нарушение маскировки, включение

ночью фар автомобилей. А днем запрещалось в открытую, без

маскировки, ездить по полям и дорогам. Ну, в принципе,

повоевали мы на славу. Можно сказать, что мы, войска и

каждый человек, освоились с военным положением. Мы, как

бы, в принципе, на войне. Осталось только войти в

соприкосновение с настоящим противником. С условным

противником мы уже воюем.

Некоторые горе политики, изобретают версию, что

армия хочет войны? Глупости! Никто не хочет умирать. И

никто не хочет воевать. Но воевать, это наша работа. А пока

нет войны, никто на нас не напал, мы должны учиться воевать

по настоящему, взаправду. Цивилизация еще не достигла

человеческого благоразумия. Поскольку пока война для

дикарей – это способ добывать себе хлеб. Захватить чужой

труд и жить за счет чужого труда. Но так ли все, уж так? Но

это не моего ума дело. Хотя как сказать. Мы живем в век,

когда все дороги ведут в коммунизм, изрек Молотов. А в

восьмидесятом году мы будем жить в коммунизме, предсказал

Хрущев. А почему-то оба прорицателя не дожили до

хваленых дней и умерли. А нас оставили мучиться и горевать,

что мы еще при них, попали вместо рая в ад. Маяковский

знал, что такое хорошо и что такое плохо? А я не знаю.

69

6НИС

70

Через полмесяца вернулись мы в лагеря. И занялись

боевой подготовкой, скорее всего от нечего делать. Мы

завершили учебный год маневрами. Но известно, что солдата

оставлять без дела нельзя. Армия сильна постоянной

занятостью. Праздность превращает людей в стадо состояние.

Мой взвод занимался ремонтов и обслуживанием машин.

Водители чистили, подкрашивали и ремонтировали

автомобили. Надо было перебортировать на каждом

автомобиле по десять колес. Работы полно.

А я и Тамара, надыбали, какое интересное слово, себе

новое занятие. Мне именно это слово хочется употребить.

Наступила осень. В лесу появились грибы. И мы стали ходить

на полигон, за речку. Там около речки Оресса благодатная

низменность. В смешанном травянистом лесу полно

различных грибов: белых луговых для засушки и для засолки

волнушек. Тамара грибы сушила у костра, как древние

аборигены, на палочках, дощечках, ниточках и проволочках.

А также мы отваривали и засаливали волнушки, как наши

предки в Устюжне. Кроме того, мы вымачивали в нескольких

водах, и засалили волнушки со специями сырыми под гнетом.

А потом зимой Тамара валила суп с грибами, делала

картофельные котлеты с грибной подливой. А волнушки

соленые мы ели сырые с картошкой, заправленные луком и

маслом. Впервые нам посчастливилось заняться заготовками

лесовины.

А обязанности мои ПНШ – помощника начальника

штаба по службе войск, умерли само собой, как будто их и не

было. И я был несказанно рад.

Весной 1956 года я был отправлен в командировку, в

город Брест, за получением двух автомобилей МАЗ. Это были

новые, могучие, большегрузные автомобили. Они

предназначались для подвоза готовых элементов моста,

70

6НИС

71

изготовленных из бревен. К ним относились прогоны,

опорные рамы, раскосы и настил. Потом на следующих

учениях груженые мазы показали себя, как проходимые

машины на неустойчивых грунтах и на снегу. В то время как

пустые, без груза, в сырых местах и на снегу буксовали.

В Бресте, куда я приехал, на маршрутном автобусе, с

двумя водителями, я нашел воинскую часть в самой крепости,

в казарме у самого берега реки Буг. Это было потрясающее

зрелище. За рекой была чужая страна. На остров был

пешеходный мостик. Вся крепость дышала войной. Мне

казалось, что дымят еще развалины, она представляла собой

первозданное состояние разрушения, после военных

действий. Я целую неделю жил в казарме с солдатами, пока

готовили неисправные машины к передаче, и со смешанным

чувством восхищения, поглядывал в окно, на струящиеся

воды Буга, весело играющие тенями деревьев от солнца.

Форсунки двигателей и система питания соляркой,

были весьма не совершенны. Это было уязвимое место

машин. Я с этими неисправностями столкнулся еще не раз. А

пока машины готовят к передаче. Приказано с округа, чтобы

машины были переданы в наилучшем виде. Сами сдатчики

машин не хотели отдавать мне несправные. Такое увидишь не

часто.

Я живу в Брестской крепости и радуюсь возможности

осмотреть ее и изучить ее. Она еще не тронута лопатой. Она

лежит в руинах, как Содом и Гоморра. И о героизме

защитников Брестской крепости еще никто не знает. И самого

писателя Смирнова никто не знает. И я ничего не знаю о

крепости. Я спускаюсь в разрушенные и полуразрушенные

казематы, капониры, галереи, хранилища, траншеи и окопы.

Карабкаюсь по разрушенным стенам фортов и самой церкви.

И трафаретки о том, что опасно заходить внутрь, меня не

пугают. Разве они, меня и мое любопытство, могут

остановить? Поднимаюсь на бастионы и поражаюсь величию

71

6НИС

72

и грандиозности, как сооружения крепости, так и ее

защитников.

Я нашел и побывал в музее, тогда еще маленьком

уголке. Там в комнате была всего одна женщина. И был один

экскурсовод. Я много беседовал с местными жителями, я

обошел берега рек Буга, Муховца и каналов, а также всю

границу крепости, побывал во всех дальних уголках. У меня в

памяти сохранилась легенда. Я не могу вспомнить, от кого, я

ее услышал? Она потрясла меня и глубоко запала в мой разум.

Будто бы, еще до первой мировой войны, солдат стоял

на посту у входа продовольственного каземата. Начался

обстрел, и вход засыпало обломками и глыбами сооружения

входа. Солдат оказался в ловушке. Ему ничего не оставалось,

как проникнуть в склад. Он там нашел все, что необходимо

для поддержания жизни. И жил там один много лет. Пока

вторая мировая война новым взрывом не разворотила каземат.

Царский солдат оказался на улице. Кругом бушевал бой,

рвались снаряды, строчили пулеметы, свистели пули. И

солдат не мог понять, что происходит? Неужели все это время

шла война? Он был уже глубокий старик. Он пробыл в

каземате на посту, по его подсчетам, около пятидесяти лет.

Когда он заступил на пост, то ему было двадцать лет, в 1914

году, а сейчас шел 1944 год.

Солдат вышел через дверь с винтовкой со штыком,

образца 1898 год. Завал бы разрушен взрывом. Он прикрыл

дверь в каземат и встал на посту, так, как его поставил

начальник караула. Он был в старинной форме, в лентах крест

накрест, и в шапке без козырька, но с большой седой бородой.

Когда появились наши красноармейцы, он их остановил, как

положено по Уставу:

– Стой! Кто идет?

72

6НИС

73

– Свои! Дед! Ты откуда взялся? Из музея, что ли,

сбежал? Или ты артист? Нас разыгрываешь?

– Начальник караула ко мне, а остальные на месте!

– Дед! Я начальник караула лейтенант Иванов.

Снимаю тебя с поста. Ты свободен. Сдавай винтовку.

И тут солдат рассказал, когда он был поставлен на

пост. И что с ним произошло. К сожалению, солдат тут же

сразу ослеп, от ослепившего его света, и умер от

кислородного перенасыщения внутренностей организма и

поверхности тела. Одни красноармейцы поверили в эту

легенду, а другие – сочли, что старик сумасшедший, а третьи

– не сомневались, что это артист. Но все очевидцы были

поражены и потрясены тем, что солдат простоял на посту

тридцать лет. И не ушел с поста, пока его не снял с поста

офицер. Солдат был верен военной присяге до своего

последнего вздоха.

Я в свою очередь был несказанно рад, что эта легенда

коснулась моего сердца и разума. Я, как тогда в солдатской

казарме у реки Буга, долго иногда не мог заснуть, все думал

об этом солдате. Я не могу ответить на вопрос, почему и

зачем этот солдат поселился в моем разуме? Но точно

убежден, что от этой легенды я стал духовно богаче. Я стал

выше ростом.

Я часто вспоминаю еще одну легенду, а может быть и

быль, которая потрясла мою душу до основания. Я не помню,

от кого ее слышал, а может быть, она мне приснилась. Я ее

записал белыми стихами.

Над кручей грозной, у реки ревущей,

Перед потоком бешенным и хладным,

Сурамы крепость возвели спасения.

Она стояла стражем неподкупно одиноко

73

6НИС

74

Возвышенной, суровой, строгой.

А рядом, на седой Восток, в долине,

А цветах небесных, в зелени угрюмой,

С глухих времен, в руках с мотыгой,

Хлеб добывая с потом, жил народ

А как-то вдруг, несметная орда напала.

Но жители успели в крепости укрыться.

Сто сорок дней, ночей вели враги осаду.

Они и сами все вокруг живое съели:

Всех птиц, зверей, лягушек, змей.

Пустынной, мертвой стала вся долина.

Но враг, все продолжил свою осаду,

От голода и холода страдал он сам.

Уж очень жаждал поживиться в крепости.

А, обреченные на смерть за стенами

Давно запасы все, траву и листья, съели.

И голод стал для них, как тот же враг.

Но племя гордое, не пожелало сдаться

Врагу на милость или издевательство.

Решило молча в тишине истлеть,

Непокоренными сойти с лица земли,

Погаснуть, словно пламя, без следа.

Однажды воин, удалец лихой, сурамец,

Забросил снасть через окно в поток.

И выудил на тетиве от лука он – форель.

А эта рыба, всем известно, царская.

Сурамцы бросились к добыче, как шакалы.

И разорвать могли добычу и себя.

Но вождь, возвысясь, крикнул: – Стой!

Не трогать и не прикасаться пальцем. –

Он поднял меч, с угрозой изрубить

Любого, кто коснется царской рыбы.

74

6НИС

75

Все изумились воины, отпрянули назад.

А вождь слыл непреклонным воином.

– Нас не насытит этот жалкий дар!

Нам сил добыча эта не прибавит!

Но мы – покажем мужество врагу!

Я тоже страшно голодаю, как и вы.

Но враг пусть знает – сыты мы по горло...–

И вождь воткнул стрелу свою в форель

И выпустил ее в толпу врагов из лука.

Что было там, в толпе врагов голодных,

Пересказать словами не возможно.

На шум и драку вышел из шатра суровый

Сутан – владыка мрачного Востока.

Он приказал, не разбираясь, без суда,

Отрезать языки, кричащим татармонгам.

И рыба царская, к его ногам упала.

Она еще хватала жадно воздух ртом,

Попискивая рыбьей музыкой предсмертно.

Султан сверкнул белками зверки дико,

Ведь был он, загнал в западню перед кончиной.

Сглотнул слюну и молвил подданным:

– Мы осадили племя, ждем их смерти.

Но видите, у них полно господской пищи.

А мы, все скоро вымрем с голоду.

Ведем бесплодную осаду крепости.

Визирь, труби немедленно – отбой!

И, побежденный, мудростью защитников,

Народа смелого, его вождя отважного,

Султан – владыка дикого Востока –

Махнул, дрожащею руной от голода.

– Коня! Подать, коня! Я отступаю...

75

6НИС

76

Легенда интересная, поучительная. Я хотел ввести еще

несколько эпизодов, но пока оставил до лучших времен. Я

очень тороплюсь дописать начатое произведение. У меня

осталось мало времени. Не я умру, а время во мне умрет.

Когда я был на берегу реку Буга, у стены каземата, где

был расстрелян комиссар, я встал на колени и перекрестился,

как верящий в статут церкви, но являясь чистым атеистом, но

принимающий красочные легенды и обряды, как образ жизни.

Лучше жить в церковном театре, в зрительном зале или на

сцене, играя в богов и ангелов, соблюдая обряды и выполняя

библейские заветы и постулаты, чем жить в тюремном

каземате.

Судьба комиссара прошла солдатскими сапогами по

моей душе. Я увез с собой из Брестской Крепости, как

вещественное военное имущество: осколок красного кирпича,

героизм и гордость, боль и проклятие, Любовь и Ненависть. Я

пытался простить врага на руинах Крепости, но не смог

смириться. Я понимаю, что зло – порождает зло, ненависть –

порождает ненависть, добро – порождает добро, а любовь –

порождает любовь. И все-таки, простить врага я еще не

созрел. За смерть родных и товарищей, как на зло, отвечать

милостью и добром, я не готов. Очень большие потери, в том

числе и мои личные. Боль и ненависть от потери матушки

Екатерины Павловны и брата Ивана, пока не утихли во мне.

Может быть, когда-нибудь смирюсь. Я понимаю, что месть –

это не лекарство и не утешение, а тоже зло.

Весной я ездил на станцию Уша, это под Минском, в

поселок Красное. Там находилась военно-инженерная база. Я

приехал получать по наряду две машины: кран К-32 и малую

американскую амфибию. Я взял с собой двух водителей. И

мне на этот раз не повезло с дорогой. Только мы подъехали к

Радашковичам, как на заставе, нам не разрешили ехать по

асфальтной дороге на Заславль и Минск, а пустили по

76

6НИС

77

грунтовой дороге на Семково, севернее Минского моря. Нас

направили на нашу погибель. Весна, апрель месяц, грунтовая

дорога не проезжая. А я об этом не догадался. Не пускают и

не надо. Ума не хватило подождать до вечера. Эта шарашкина

контора на ночь уходит домой. И тогда можно ехать по

дороге. Задний мост крана увязал по платформу. Кого винить?

Одни, окружные начальники, выписывают наряд на

получение машин в распутицу. Другие чиновники, закрывают

дорогу для проезда больше грузных машин.

– Я проеду на кране, – спрашиваю конторщиков.

– Конечно, дорога хорошая. Это нам жаль асфальта.

Поэтому пускаем в объезд.

Ну, я поверил. Раз объезд, значит проезжий. А это

оказалось наглой ложью и бессовестным обманом.

Не успели мы отъехать и трех километров, как кран

засел в дорожное болото по самую платформу. На нем ехал

молодой водитель, невысокого роста, парень из Прибалтики,

литовец, не смелый и робкий. Тогда я вместо его посадил

сержанта, командира первого отделения, развитого и боевого

русского немца. Теперь на амфибии за рулем я сидел сам. А

они вдвоем на кране. А иногда садился и сам за руль крана.

Мы весь день вытаскивали кран из болотной дороги на поле.

Я пытался кран повернуть назад, чтобы вернуться на асфальт.

Но сделать этого не удалось. Пришлось ехать вперед на

погибель. И чтобы вытащить застрявший кран в следующий

раз, я придумал рационализацию. Придумал способ

самовытаскивания крана из трясины. У меня были получены

две бухты канатов, которые я потом изорвал в клочья. Один

конец привязываю за куст или дерево у дороги, а другой

конец машина наматывает на буксовавшее заднее колесо.

Машина медленно и верно самовытаскивается. Последний

раз мы застряли, после проезда длинного моста, через разлив

минского водохранилища вблизи деревни Семково. Потом на

77

6НИС

78

этом месте построили земляную дамбу. Из этой низины мы

уже не могли вытащить кран. В километре на горке, за

большим забором оказалась воинская часть. Командир с

большими потугами дал большегрузную машину, и мы

вытащили кран. К этому времени, за трое суток, мы проехали

с десяток километров, и ни разу не поели. Вот если бы этой

дорогой, да постучать по башке чиновникам дорогим. Но я

сомневаюсь, что бы они поумнели. А кругом ни души, а

продуктов у нас нет. От станции Уши езды через Минск до

Слуцка часов пять, не больше, где-то сто пятьдесят

километров. До Минска от Уши полсотни километров. А мы

едем уже трое суток десять километров.

Воинская часть, которая оказалась на нашем пути,

была не наша, не Министерства Обороны, и нас не пустили

даже на территорию и не разрешили воспользоваться их

телефоном, чтобы мне позвонить в штаб округа или

батальона. Я выпросил десять литров бензина и на амфибии

сам поехал в Слуцк. В батальоне взял восемь канистр

бензина. А пока я ходил домой пообедать, то амфибию

оставил в автомобильном парке батальона. И меня тут

обокрали. Какой-то проходимец, из батальонных шоферов,

украл запасной ремень вентилятора, который мне положили

под сидение на инженерной базе. Они меня предупредили,

что ремень вентилятора старый, потрескался от времени. Я,

конечно, не знал, что ремень у меня украли. А из-за этого

ремня разыграется потом целая трагедия. Итак, я споткнулся

два раза. Первый раз, что поехал не по той дороге. А второй

раз, что плохо положил ремень. Но ни в первом, ни во втором

случае я не виновен. А все шишки на мою голову.

Я привез бензин, мы заправили кран и поехали. За руль

крана я посадил сержанта, и дал ему схему, по каким ехать

улицам в городе Минске. Сам на амфибии поехал следом за

краном. Когда я выехал на центральную площадь, не доезжая

Дома Правительства, напротив костела, лопнул

78

6НИС

79

ремень вентилятора у моей амфибии. Я, не предвидя подвоха,

спокойненько, нет причины волноваться, открываю сидение, а

ремня вентилятора там нет. Я стучу по железному ящику

кулаками и плачу. Вот тебе любовь и ненависть, вся сошлась

на площади города Минска.

Это было 30 апреля 1956 года, в 17 часов. Завтра

праздник, Первое Мая, парад, вечеринка с танцами и

песнями. А тут украли ремень. На площади редкие прохожие

и нет признаков машин. Я пытался ремень вентилятора

восстановить изоляционной лентой, с дополнительным

шнуром. Но успеха рационализация не имела. И вдруг, уже

стало смеркаться, на площадь выехал автомобиль газ-51. У

водителя оказался запасной ремень вентилятора, и он продал

мне за 50 рублей. Когда я ставил ремень, то заметил, что при

откручивании гаек генератора, у меня дрожат руки от

усталости и голода. Но, ремень я поставил и возрадовался,

двигатель работает, как часы.

Рядом с машиной стоял молодой мужчина и

уговаривал меня подвести его до Валерьян. Это как раз на

половину дороги до Слуцка, 50 километров.

– Товарищ старший лейтенант, подвезите меня до

Валерьян. Мне надо успеть на праздник в Несвиж. Я женюсь!

Спасите! – сиял парень и молился. Радуется он оттого, что

женится, и печалится, что не попасть к невесте на свадьбу.

– Я еду в Слуцк. И вам не по пути. До Валерьян 50

километров, а до Несвижа там еще 50. Как же вы там

доедете?

– У меня другого варианта нет. Подвезите, пожалуйста.

Сами понимаете, я не могу не приехать на свадьбу.

– Ну, садись! Через час будете в Валерьянах, – и

добавил. – И посадил бородач медведя. Сел и сам. И потрусил

полегоньку Федя.

79

6НИС

80

Только я выехал за город Минск по Слуцкому шоссе,

был где-то в конце аэродромного забора, перед поворотом в

Мачулищи, на военный аэродром, как уже стемнело. Я

включил фары. И тут сделал глупость, непоправимую

ошибку. Решил посмотреть на щиток приборов, какая

температура воды? Я наклонил голову вправо от руля вниз. И

в это время, неосторожно нажал ногой на акселератор, педаль

газа. Двигатель амфибии очень приемистый. Скорость

движения машины с 40 подпрыгнула до 60 миль.

Я поднял голову и увидел три последние факта.

Амфибия несется с бешенной скоростью, фары светят с

наклоном от горизонта влево, корпус имеет наклон под сорок

градусов. И тут, в какое-то мгновение, я потерял впервые в

своей жизни свое сознание. Я очнулся от нестерпимого запаха

паров бензина. Я пошевелился, живой, никаких болей не

ощутил. Голова в фуражке упирается в боевой борт, моего

водоплавающего корабля. Мне не до смеха. Однако такие

мысли.

– Эй! приятель! Ты живой? – Кричу я и сам себя с

трудом слышу. Ведь мы лежим в гробу, заживо похороненные.

– Живой, товарищ старший лейтенант. – Слышу

нормальный голос седока. И у меня мысли замелькали в

пустой голове. Как бы выбраться из-под гробовой коробки, да

побыстрее. Иначе мы задохнемся от бензиновых паров. И тут

слышу громкий мужской гомон над нашим гробом. Нам

коробку не приподнять, чтобы выбраться наружу. А эти

голоса наше спасение. И вот, чьи-то крики:

– Раз-два-три, взяли! – подняли коробку и поставили

амфибию на борт. А мы оба, сухопутные моряки, лежим без

движения на земле в тех позах, в которых нас было, чуть не

застала смерть, еще в шоке. Я в черном комбинезоне и седок

мой в черном костюме. Я почувствовал, как сильные руки

80

6НИС

81

двух мужчин схватили меня за плечи и за шиворот, как щенка,

и поставили на ноги.

– А ну, дыхни! – тоном приказа крикнул на меня

мужчина высокого роста в белой рубахе, да так, что я

почувствовал крапинки слюней на своем лице. Второй

мужчина все еще держал меня за плечи, мертвой

милицейской хваткой. Я еще покачивался. И он, видимо, еще

боялся, что я упаду, либо убегу. Я вдохнул в себя и выдохнул

воздух, как бы это сделал пьяный мужчина.

– Пошли! – сказал он. И повторил. – Пошли! Он не

пьяный! Он – трезвый! Случайный покойник.

– Тебе повезло, что мы случайно оказались в ста

метрах на перекрестке. Мы в Мачулищи едем встречать

праздник. Ждем автобус. – И они пошли по кювету. Я только

тут заметил среди десятка человек и женщин. И тут же

сообразил:

– Ребята, стойте! Толкните амфибию на колеса.

Все наши спасители вернулись, разговаривая и

обсуждая нашу проблему, и поставили машину на колеса. И

тут я понял, что у приятеля обнаружили на голове ссадины и

кровь.

– Да, это чепуха! – уверял он кого-то. – Это просто

ссадина! Я совершенно здоров.

– Нет! тебе надо обследоваться и перевязать хотя бы

рану, – кто-то уверял и уговаривал моего приятеля.

– Я поеду с ним.

– Идем с нами. Какая для тебя езда? И он никуда не

поедет. У него разбита машина. – И они ушли.

Я остался в кювете со своим сухопутным кораблем

один на один. И тут я забеспокоился. Осмотрел и ощупал

машину в полумраке ночи. Обнаружил, что лобовые стекла с

рамкой раздавлены вдребезги. Баранка немного погнута. И

6 ПСО

81

6НИС

82

все. А вся начинка автомобиля находится в железном корпусе

дебаркадера. Она не пострадала. Машина не ударялась ни во

что, а плавно перевернулась и легла на землю колесами к

верху. И я пришел в себя, почувствовал себя в полном

сознании, но руки и поджилки ног еще дрожали. Я сел за

руль, ущипнул себя за бицепсы и сказал себе:

– Спокойно, Николай Иванович. Катастрофа была, но

ЧП нет. Подыши глубоко, отдохни, и берись за дело. Жизнь

продолжается. Надо делать свое дело и дальше, упорно и

настойчиво. Победа, близка! Ура! Вперед! – И я рассмеялся.

Через несколько минут я завел машину, она работает,

как часы. Посмотрел торопливо на панель приборов, и

увидел, манометр показывает давление масла ниже нормы. Я

заглушил двигатель и провел уровень масла. Только половина

уровня. Тогда долил масло. Проверил снова, оказалось в

наличии масла два уровня. Значит, трясущими руками и со

страха перелил. Пробка для слива масла под корпусом. Мне

не подлезть. Нашел в темноте яму и наехал на ее. И так я

делал несколько раз, то перелью, то солью масло. Со стороны

можно было увидеть, что с машиной занимается какой-то

сумасшедший. И наконец-то я поехал по кювету и выехал на

дорогу. И тут меня покинули силы, как солдата после боя. Я

лег на заднее сидение и укрылся брезентом. Ночь оказалась

холодная, и я проснулся от стука зубов, когда было еще

совершенно темно. А жрать охота, не могу иначе сказать, до

тошноты. И я опять себе сказал словами Брюсова:

Вперед, мечта, мой верный вол!

Неволей, если не охотой!

Я близ тебя, мой кнут тяжел,

Я сам тружусь, и ты работай!

82

6НИС

83

И я поехал. Я приехал в Слуцк, в саперный батальон

утром, уже после парада. Но по дороге пришлось три раза

разбирать карбюратор и продувать. Дело в том, что в

проржавевшем баке отскочила ржавчина и, взбалтываясь,

бензин смешивался с грязью. И затыкал карбюратор

ржавчиной. Такой взбучки и выволочки я еще не получал в

своей жизни никогда.

Командир батальона подполковник Сильченко был

дома, на Майском посаде. Он жил в кечевском бараке. Я

пришел к нему и доложил обо всех своих мытарствах. А

Сильченко сидел за столом с начальником штаба, майором

Мыльниковым. Они меня посадили за свой праздничный стол

и угостили. Вся эта драма на этом и кончилась. Остальное

было мелочи и издержки. Лобовые, толстые стекла я купил,

знакомый товарищ мне вырезал и я вставил в рамку. Мои

водители сделали техническое обслуживание амфибии. И еще

разок я на ней покатался в лагерях и на учениях. Хорошая

машина. Я даже один раз на ней съездил на рыбалку на озеро

Вечера, перед свадьбой Сашки Романова, командира

понтонного взвода.

Свадьба было очень большая. На свадьбе было

полбатальона офицеров и Дивизионный инженер

подполковник Василий Парамонович Хромых. Очень

хороший мужчина. Он у нас на свадьбе Романова был

тамадой. Ну, скажу я вам, я впервые встретил такого балагура.

Он юморист первого класса. Мы все от смеха надорвали

животы. Это была самая веселая, балагуристая,

юмористическая свадьба, на какой я побывал в своей жизни.

У нас не было телевизоров, и даже к этому времени не

родился Райкин. Хромых Василий Парамонович был

6***

83

6НИС

84

талантливый артист. У меня о нем остались в памяти

хорошие воспоминания.

Все лето, с мая по сентябрь, 1956 года мы находились в

лагерях, на полигоне за Уречьем, как и прошлый год. Лагеря

находились за пятым военным городком, что располагается в

сосновом лесу. Мы все лето занимались обычной боевой

подготовкой. А ближе к осени выехали на ротные учения, из

лагерей в лагеря. Мы устроили новый лагерь на речке Орессе,

пониже по течению реки железнодорожного моста, около

деревни Верхутино.

Взвод старшего лейтенанта Александра Романова,

уроженца города Барановичи, занимался тренировками по

сборке паромов и моста из парка ТПП. А водители мои в

основном занимались техническим обслуживанием

студебекеров, и тоже тренировались в сборке паромов по

взаимозаменяемости. Приобретали вторую военную

профессию. Место было замечательное во всех отношениях.

Речка имела заводи, песочки и глубокие перекаты на

быстринах. Хватало времени на все, на тренировки и отдых.

Как живут понтонеры: тренируются до умопомрачения в

сборке паромов, а потом, когда доходит до дела, за час

наводят переправу через реку. И, образно выражаясь, в

свободное время сушат портянки, загорают и купаются. Так

что выпадали и такие счастливые часы отдыха.

А я на песочках даже ловил пескарей простыней,

приспособив ее вместо бредня. Попадались очень крупные

пескари, круглые, как катыши. Я их варил не чищенными, по

целому ведру в кастрюле. Конечно, мы, я и Александр, к ухе

брали бутылку водки. Я на амфибии ездил в Верхутино, за

двадцать минут туда и обратно. Другие офицеры роты,

Степанов, Соколов и Котель были в основном лагере в

Уречье. Иногда наезжали к нам и они. Тогда было в лагере

весело. Конечно, мы не пьянствовали. Это исключено самой

армейской жизнью. Ну, разве можно перед подчиненными

84

6НИС

85

появиться в пьяном виде? У нас в роте был всегда здоровый

коллектив людей, всех чинов и рангов.

Мы не знали, что будет осенью. Многие планы

начальство держит в секрете. Военная тайна

распространяется на всех посторонних лиц, как гражданских,

так и военных. Каждый военнослужащий знает только то, что

касается его обязанностей в данное время. Произошло

совпадение, что именно на этом месте у Верхутино, через

речку Орессу, нам придется на дивизионных учениях,

переправлять всю дивизию. Но я об этом не догадывался.

Преодолеть водную преграду дивизией – это очень

сложное дело. Иногда через Днепр, Березину или Неман

навести переправу проще, на взгляд военных, чем через

плюгавую речушку Оресса. Дело в том, что мелкие речушки,

как правило, текут по заболоченным местам. И потому

технике подойти в берегу, к урезу зеркала воды, невозможно.

Болото – не река, как правило, не преодолимо. Мост не

возможно построить: ни понтонный, ни на сваях или рамах. А

насыпная дамба, гать, как бревенчатая выстилка, очень

трудоемкие, и дорогостоящие дело. Такое дело могла осилить

во время войны только Армия генерала Батова, когда по

болотам наступала под Светлогорском. Тысячи солдат брали

на плечи бревна, и двигаясь вперед, выстилали гать, настил на

болоте. Что и обеспечило успешное наступление Армии.

И как-то, к концу лета, меня приглашает командир

батальона подполковник Сильченко в свою машину газик.

– Николай Иванович, надеюсь, что ты не очень занят

со своими шоферами. Пусть с ними займется зампотех. А мы

поедем на прогулку. Нам предстоит дальняя дорога. Садись!

85

6НИС

86

Мы приехали в городок Любань, проскочили мост,

через реку Орессу и свернули за рекой в лес. Но скоро

остановились.

– Давай перекурим. Вот карта. Вот река Оресса. По

карте видно, что все подходы и подъезды к ней заболочены.

Но нам надо найти суходолы, гривы, по которым можно

подъехать к реке. В общем, давай вместе проведем

офицерскую разведку. Одному мне ходить по болотам скучно.

А помощник мне нужен грамотный, толковый. Вот я тебя и

взял в напарники. Ситуация такая, что я это дело, никому не

могу доверить. А мне приказал комдив самому провести

разведку с боем.

– Есть, товарищ подполковник. Я с радостью составлю

вам компанию и сделаю все, что в моих силах и умениях.

Говорите, что надо делать и где?

– Ходить надо и искать. Возьми в машине, я

приготовил тебе планшет и карту. Все подходящие места для

переправы, будешь наносить на схему. Расстояния будешь

указывать в пар шагах.

И вот мы начали месить болота ногами. Находим гриву

или суходол, и от него измеряем расстояние пар шагами по

болоту до реки. И все расстояния подходов по 600 и 900 пар

шагов А у уреза воды, мы находим, что и берега-то торфяные.

Нет, возможности навести: ни понтонный мост, ни построить

на сваях или рамах мосты. По таким заболотам не проехать

ни на коне, ни верхом, ни на телеге. И так, мы с той и другой

стороны реки, между Любанью, деревней Талькой и

полигоном, истоптали все болота на десять километров. Но

так ничего подходящего и не нашли для наведения

переправы. И вернулись в лагерь только к ужину. Мы были

мокрые по пояс, голодные и разбитые до упаду.

Когда начались дивизионные учения, то я разворачивал

студебекеры с понтонами, а Романов наводил

86

6НИС

87

понтонный мост уже на знакомом и освоенном месте, под

деревней Верхутино. Это место реки я называл сигмой. Река

изгибалась в этом месте, как потревоженная змея. Она

сначала резко поворачивала влево, а через пятьдесят метров

вправо. Наша дорога, как колонный путь, выходила на начало

прямого участка, и там торчали старые сваи моста.

Понтонный мост был построен по середине сигмы. Котель

навел десантную переправу ниже по течению. И когда, в

динамике боя, передовые подразделения переправились на

тот берег, захватили плацдарм, то командование приняло

решение построить деревянный мост на свайных опорах.

А еще ранней весной, к нам в батальон прибыл

капитан Чурков, после окончания военно-инженерной

академии в Москве, на должность заместителя командира

батальона по строевой части. Уже в это время стало так, что

без академического значка, было невозможно выбиться в

люди, к примеру, получить майорскую должность. Капитан

был мужиченко невысокого роста, в авиационной форме,

видимо, бывший аэродромостроитель, въедливый, капризный.

Вроде бы он все хочет сделать как лучше, а получается все

как хуже. Или не так, как надо. Как-то он пришелся не ко

двору.

Вот он по своему служебному соответствию и должен

был построить мост на свайных опорах, для пропуска через

реку Орессу танковых полков. Ему поручил это дело

командир батальона. Разумное решение, иначе бы танки

понтонный мост измолотили вдребезги. Сваебойные средства

и сборные элементы моста были приготовлены заранее. Они

всегда наготове. И капитан Чурков, обследовал старые сваи

вместе со мной, и принял решение, добить часть свай, и на

них, и на новых отпилах старых свай, построить мост. И я

ему это посоветовал.

87

6НИС

88

– А как ты думаешь, Николай Иванович, – постоянно

спрашивал меня капитан, у каждой сваи, – выдержат старые

опоры?

– Выдержат, если добить по краям новые опоры.

– Ты, имей в виду, мост нужен под пятьдесят тонн.

Надо посчитать с карандашом в руке. У тебя наставление по

мостам есть?

– Конечно. Товарищ капитан, только я, хотя теперь и

автомобилист, но без расчетов знаю и помню, все расчетные

элементы моста под пятьдесят тонн.

Ну, ладно, советы давать хорошо. Они не тяжелые. Но

капитан возомнил, что и строить мост вместе с ним буду я. Но

мне эта, дополнительная нагрузка к своим обязанностям

командира взвода понтонного парка, не нужна ни за какие

деньги. И я заметил, что он меня стал использовать, как

мальчика на побегушках, как прораба. От себя не отпускает

меня ни на шаг. Со мной в палатке спит, со мной ходит в

столовую на кухню. Со мной пьет водку. Куда идет, туда зовет

и меня. Спрашивает меня, куда я пошел? Он мне

навязывается в друзья. А я этого не хочу. Мне это не нужно. Я

всячески стал прятаться от него, увиливать от его работы. У

меня много своих дел по технике. Тем более, здесь мои

взводные машины, а зампотеха нет. А студебекеры уже старые

машины – избитая рухлядь.

– Товарищ капитан, я не могу все время заниматься

вашими делами. У меня есть свои служебные обязанности.

– Николай Иванович, помоги мне немного. Мне

одному трудно построить мост. Я только с академии. У меня

нет никакого опята. Помоги, я тебя очень прошу. Я не забуду

твою помощь.

– Ладно, так и быть помогу. Ловлю на слове. Если не

забудете. Но мне известно, что начальство хорошее плохо

помнит, когда где-то случайно промахнешься. Заслуги пишут

88

6НИС

89

на песочной пляже, где волны прибоя слизывают их, а

ошибки и огрехи – зубилом высекают на металле.

– Ну, Николай Иванович, ты напрасно так плохо

думаешь обо мне. Я тебя уважаю. Ты старше меня. Ты воевал.

Время ограниченно на постройку моста. К утру

должен быть построен мост, и никаких гвоздей. Есть

норматив, и в него надо укладываться. У меня с собой

электростанция ПЭС-15. А в ней комплект инструмента. Я со

своими шоферами развернул лодки, к старым сваям

приколотил рейку, и по ней, под один уровень, опилил старые

сваи за полчаса электропилой. А с ручной пилой да без рейки

можно ковыряться неделю. А сваи, которые были коротки до

одного уровня, я надставил в полдерева и с планками. И даже

три сваи мы нарастили в воде. Развернули с этими работами

параллельно сваебойный молот, и забили шесть новых свай с

одной и с другой стороны. Через два часа мы уже положили

на свайные опоры насадки. Параллельно делали и береговые

опоры. Еще через два часа были уложены прогоны краном К-

32.

– Все, товарищ капитан. Нижний и верхний настил вы

со своими солдатами положите сами.

– Да нет, Николай Иванович. Давай, доделаем мост

вместе.

– Да что тут осталось доделывать? Осталась

пустяковая работа. Тонкие – катать! Толстые – носить! Ха-ха-

ха!

– Не над чем смеяться. Нет, Николай Иванович, мост,

вдруг, не выдержит нагрузку, завалится. Давай, вместе

доделаем. Прошу тебя. Вместе начинали, так вместе и кончим

постройку.

– Вы – прораб. Вы – академик. Как автор моста при

испытании должны становиться под мост. Так положено. – И

89

6НИС

90

я разозлился. – И не думайте, что я с вами за что-то буду

вместе отвечать.

– А вдруг, танк завалится в реку и погибнет экипаж.

– Черт возьми, поставьте спасательную службу.

Приготовьте водолазов с буксирными тросами и танк тягач

«шерман». Все это есть и все это всем известно. При чем тут

я? – И я ушел и не стал больше принимать участие в

достройке моста и разговаривать с ним. Мост выдержал все

прохождения танков. Одна опора погрузилось на десять

сантиметров. Получился незначительный перекос моста.

Мост построен, но отношения между нами

испортились. Мы не разговаривали. У меня нет с ним

служебных связей. Но я нажил себе врага, на свою голову.

При встрече он на меня смотрел испуганно, выжидательно и

зло, большими стеклянными глазами. Словно что-то хотел

сказать или ударить кулаком. Чувствовалось, что в его душе

или мозгах кипела мстительность. У него дрожали пальцы с

беломориной, когда он прикуривал.

И вот осенью, ожидаемо, но как-то вдруг, как всегда

неожиданно, разразилась европейская буря. Она носит

название венгерских событий. А для нас это очередная боевая

тревога, не более того. Подумаешь, кто-то там восстал и

бузотерит. Надо было восставать с засученными рукавами да

с винтовками в руках, при немцах фашистах. Но тогда многие

европейцы крикуны, боялись взять в руки оружие. Понятно

коню, лучше быть рабом, чем покойником. Им, видите ли, при

Советской свободе, на шее у России, стало тяжело жить.

Много – свободы, мало – демократии. Много – демократии,

мало – свободы. Всегда чего-нибудь да не хватает. Таково

устройство жизни. Люди всегда вырастает из своей детской

рубашки. Если ты стал большим, то сшей другую рубашку,

если есть из чего, и если тебе позволят. Это нормально.

Садись за стол и стучи кулаком по столу, проси и требуй свое

90

6НИС

91

новое начало. А так, все эти европейские восстания, не

вызывают у меня и моих товарищей никакой жалости и

сочувствия. Подумаешь! Какая невидаль! Восстание! Тем

более, я считаю, что стыдно лезть с кулаками на матушку

спасительницу. Кто вас освободил от фашизма?

Так вот, не ожидая перипетий и переполоха, начальник

штаба батальона майор Степанов, спокойненько уехал в

отпуск, на родину жены в город Кобрин. А я, командир взвода

понтонного парка, как всегда, остался за начальника штаба

193 саперного батальона. Для меня, по мирному времени, эта

должность не сложная. Образно выражаясь, бери больше и

кидай дальше. Начальник штаба в саперном батальоне – это

своеобразный дирижер бумажно-протокольных дел и

службы. Надо обработать ворох документов, пришедших из

вышестоящих штабов: дивизии, армии, округа и

Министерства Обороны. А затем принять решение, кому дать

для принятия решения и исполнения, кому и что дать на

подпись, и отправить по адресам. Разумеется, секретные

документы отдельно, и для служебного пользования отдельно.

У нас есть секретная комната и там есть начальник, сержант.

Я должен написать текущие приказы и распоряжения,

составлять всевозможные планы и графики для исполнения

подразделениями. В рифму сказать, что эНШа – это бумажная

душа.

Так вот, однажды ночью, прибегает ко мне связной.

Мы уже давно жили у Борисевичей: тети Сони и дяди Саши.

Это за хозяйственным магозином, что на базаре. Я

быстренько прибегаю, налегке, чемодан, на случай тревоги, у

меня в комнате своего штаба. Уточняю у дежурного по

батальону, в чем дело?

– Товарищ начальник штаба, разрешите доложить? –

говорит мой приятель старший лейтенант Григорий

Старынин.

91

6НИС

92

– В чем дело, Гриша? Почему официально? Мы не на

приеме?

– Мне было приказано по паролю вскрыть пакет

дежурного по части. Что я и сделал. В пакете приказ:

объявить боевую тревогу. Что я опять и сделал. Но там еще

приказ командиру батальона: вскрыть пакет по боевой

тревоге. А командира батальона еще нет. Ты начальник

штаба, принимай решение. Все полномочия, я передаю тебе.

За все решения отвечать будешь ты по полной чаше.

– Ты меня ставишь в тяжелое положение. Я такой же

взводный, как и ты. Если бы я был не ИО – исполняющий

обязанности, то, возможно, я бы и принял решение вскрыть

пакет в отсутствии командира. Но сейчас я этого делать не

буду. Пакет адресован командиру, пусть он и вскрывает.

– Николай Иванович, – Говорит Григорий, он всегда

меня звал по имени и отчеству, – Николай Иванович,

объявлена боевая тревога. Пойми, не учебная тревога. С

боевой тревогой не шутят. Могут и голову снять.

– Спасибо за напоминание. Я это хорошо знаю и

понимаю. Но вскрытие, не мне адресованного пакета, это

превышение полномочий и власти. Тем более, что я не слышу

стрельбы. Ни по радио, ни в газетах нет сообщения о войне.

Или угрозе. В мире все спокойно. Идет политическая драчка.

До рукопашной не доходит. Вот, если бы пахло порохом, то

я...

– Как хочешь, так и поступай.

А в коридоре толпиться полно офицеров батальона.

Весь батальон, как говорится, стоит на ушах. И офицеры

спрашивают меня, и старшие и младшие:

– Николай Иванович, что делать?

Мы препираемся, занимаемся словесной баталией не

более пяти минут. Я сам себя ловлю на мысли, что я нахожусь

в патовом положении, в подвешенном положении, когда я что-

то должен и не могу ничего... Наконец я

92

6НИС

93

сообразил, что надо уточнить, в боевой ли готовности

батальон.

– Товарищи офицеры, проверить экипировку личного

состава. Все ли имеют оружие, противогазы, вещевые мешки,

и все ли полностью обмундированы. Боевые патроны и

гранаты без моего приказа не выдавать, держать под строгой

охраной.

– Старынин, под охраной ли расположение батальона,

за счет дежурного подразделения. Усилен ли караул

батальона?

– Все сделано, товарищ старший лейтенант! Как

положено!

– Товарищ майор, – обращаюсь я к зампотеху

батальона. – Вам надо проверить боеготовность в парке, все

ли машины готовы к выезду? – Извините, что я командую не

по чину.

– Хорошо, Николай Иванович, я иду в парк.

– А вы, товарищ капитан, – а обращаюсь к

заместителю комбата по снабжению, недавно прибывшему из

академии. – Готовьте вещевое имущество к погрузке. И

готовьтесь соответственно получать продовольствие. Наряды

для получения продовольствия в секретной комнате.

Секретчик, выдать под расписку капитану наряды.

Эти события происходят в течение десяти минут. А у

меня спина мокрая. Таким делом я занимаюсь впервые,

варюсь в собственной каше. Спрашиваю по телефону

зампотеха:

– Товарищ майор, где водитель командира батальона,

полполковника Мыльникова?

– Водитель сразу же по тревоге уехал к командиру.

– Дежурный, где связной, посыльной командира

батальона?

– Я здесь, товарищ старший лейтенант.

93

6НИС

94

– Где вы пропадаете? Где командир батальона? –

спрашиваю потихоньку, стараясь быть спокойным.

– Разрешите доложить? Командир батальона, товарищ

подполковник, уехали в штаб дивизии.

Хотел, было спросить, что же ты мне раньше не

доложил, но подумал, что не время воспитывать, и делать

внушение. И тут меня ударила в голову мысль, что я даже

припрыгнул, я, сам-то со своим штабом, еще ничего не

сделал.

– Посыльной бегом к командирам подразделений с

приказанием. Через десять минут принести мне строевые

записки по личному составу: сколько, кто, где. За исключение

суточного наряда весь личный состав должен быть в строю.

Понял? Бегом!

– Начальник секретной части, проверь, сейфы и ящики

с имуществом по тревоге, и с документами для сдачи,

подготовлены?

– Писарь, строевой части, давай мне строевую записку.

– Она у вас на столе, товарищ старший лейтенант.

– Пиши приказание. В первый пункт, включи все то,

что я только что приказал посыльному, передать командирам

подразделений. Во второй пункт, подать строевую записку по

вооружению. Третьим пунктом, строевую записку по

вещевому и инженерному обеспечению. Ух, ты!

Ну, думаю все. Дело налажено. Все пойдет, как по

маслу. А тут телефонный звонок, буквально через пятнадцать

минут после моего появления в штабе.

– Что вы, там уснули? Первую строевую записку

представить немедленно. Последующие, каждый час. Где ваш

связной офицер с машиной при нашей организации? – И

человек положил трубку. Я подумал, что это возможно

начальник штаба дивизии полковник Якунин. Или уже другой

НШ. Один раз на штабных дивизионных учениях, я был

офицером связи от саперного батальона, так меня

94

6НИС

95

полковник Якунин к штабной работе приучал, как офицера

связи.

– Вот тебе карта с боевой обстановкой, наших войск и

противника. Наноси себе на карту обстановку, где противник,

где наши войска, где и что должен делать батальон.

А я еще толком не помнил и не знал значение всех

значков. А карту оформлять вообще не умел. Знал только, что

красный цвет – это наши войска, а синий – это противник.

Полковник Якунин преподнес мне хороший урок. Он давал и

другие наставления. У него было время. Мы были одни в

штабной будке. Я говорю, спасибо ему на науку.


– Скатулин, это я звоню – Мыльников. Я на месте. Там,

где надо. Понял? Нахожусь у первого.

– Слушаю вас, товарищ подполковник.

– Как у нас дела?

– Да вроде бы, все в порядке.

– Так как? Все в порядке? Или вроде?

– Нормально, товарищ подполковник.

– Ну, если так, то ладно. Вскрой мой пакет. И исполняй

приказ. Ты – начальник штаба. Действуй смело и решительно.

Если надо, то командуй и отдавай приказы от моего имени.

– Есть, товарищ подполковник, командовать!

– Это не все. Напиши приказ в книге приказов, и в

книге приказаний по пунктам. Весь офицерский состав, и

сверхсрочников перевести на казарменное положение с

сегодняшнего дня. Укажи, что офицерам запрещается

оставлять воинскую часть без разрешения командира части.

Для офицеров поставить койки в ленинской комнате. По

фамилиям, весь офицерский состав поставить на котловое

довольствие. Выдать офицерскому составу, по штату все

вооружение, включая автоматы. Патроны и гранаты не

95

6НИС

96

выдавать на руки личному составу до особого распоряжения,

кроме офицеров Дежурное подразделение вооружено?

– Так точно! Усилена охрана на всех постах и

выставлены дополнительные заставы.

– Слушай дальше. Пусть все начальники готовят

имущество к погрузке и сдаче. А также, пусть необходимое

дополучают по службам. Все команды солдат, находящихся

вне части вернуть в часть. Отправь доктора, взять своих

больных из военного госпиталя, за исключением лежачих и

подлежащих операции. Ну, и так далее. Работай. Пришли мне

строевую записку по личному составу.

Я все эти указания кратко записал. И ужаснулся, что

как много не сделано, и как много надо сделать. А нас

исполнителей двое: писарь и я. Я даже растерялся. Смотрю

бессмысленно на список и не могу выбрать, с чего первого

начать. Вдруг все, надо сразу все делать. Самому писать,

самому обдумывать, самому вызывать исполнителей,

инструктировать и отдавать приказания. И все офицеры лезут

ко мне с вопросами, каждому надо точно ответить, без

ошибок и упущений, как приказ. Я тут, вроде

информационное бюро. Явно штат не соответствует боевой

тревоге. Мне нужен помощник, офицер и еще один писарь.

Эта мысль промелькнула, и я забыл о ней. Только взялся за

ручку. Дребезжит телефон уже в десятый раз.

– Это Данилов. Так ты понял?

– Так точно, товарищ майор, понял.

– Мне срочно нужна строевая записка по личному

составу. Сколько нужно людей для доукомплектования до

штата, сколько надо списать и тд.

– Связной, командиров подразделений ко мне.

– Хорошо, товарищ майор, подготовлю информацию и

пришлю со связным, – и я положил трубку. А телефон опять

звонит.

96

6НИС

97

– Это из автомобильного отдела. Давайте строевую

записку. Сколько машин вам надо сдать и сколько получить до

штата.

– Есть товарищ майор, подготовлю информацию и

пришлю. – Положил трубку, а тут опять звонок. Мне не дают

ни думать, не писать. – Связной, зампотеха ко мне. – Опять

звонит телефон.

– Как у вас с топографическими картами? Мне нужна

информация. И пришлите офицера за кортами с охраной

автоматчиков. Поняли?

– Чего же не понять! Пришлем.

– Секретчик, берите ротных писарей, и в офицерском

классе на столах, склейте маршрутные карты, вот по этим

номерам, десять комплектов. Все. Давайте. Делайте! Без

вопросов! До самого Ламанша.

– Здравствуй, Скатулин. Это Загаров. Ты помнишь

меня? А я тебя помню, ты с Кузенкоым приходил ко мне на

склады. Мне Мыльников сказал, что ты заворачиваешь всеми

делами в батальоне. Ты слышишь меня?

– Да, да, я пишу и слушаю, товарищ майор. У меня

аврал. У меня завал. Так что говорите. Я запишу к

исполнению.

– Ты с капитаном, молодым заместителем по

снабжению, подработайте и пришлите информацию по

вещевому имуществу, что сдать, что получить.

– Сделаем, товарищ майор. Подработаем и пришлем. –

Кладу трубку. – Посыльной заместителя по снабжению ко

мне.

– А он в штабе дивизии.

– Писаря ОВС ко мне. – И опять звонок. А тут лезут со

своими вопросами штабной писарь и секретчик.

7 ПСО

97

6НИС

98

– Соображайте сами. Пишите. Потом дадите на

подпись. – А в трубке слышу грозный, начальственный голос.

– Что это до вас не дозвониться? Говорит начальник

тыла полковник Беспалов.

– Слушаю вас, товарищ полковник.

– Строевую записку присылайте мне каждый час.

– Есть товарищ полковник.

Я, кажется, уже запоролся, не знаю, за что взяться, хотя

автоматически все время, что-то пишу, отвечаю на вопросы.

Хорошо, что записываю. И опять звонок какого-то

начальника.

– Начальник вооружения. У меня нет вашей

комплектации.

– Товарищ подполковник, я отправил строевую записку

начальнику штаба... там все есть, что вам надо...

– Здравствуйте. Это начальник отдела кадров,

подполковник Бельчик. Знаете такого?

– Слушаю вас, товарищ подполковник.

– Как там у вас с комплектацией офицерского состава?

– Писарь, дай штаты офицерского состава.

– Да у меня штатная информация есть. Меня беспокоит

вопрос, все ли офицеры на месте? Какой расход офицеров,

кто, там, в госпитале, в командировке, в отпуску? Приняты ли

меры к возврату офицеров в часть?

– Так точно! Направлены телеграммы в военкоматы и

на квартиры по месту жительства.

– Хорошо! А некомплект офицеров я вам пришлю. До

свидания, товарищ Скатулин.

Фу ты, ну ты! Хоть один сказал: здравствуй и до

свидания. А всем другим, как и мне некогда, промелькнуло у

меня в голове. Я чувствовал, что я запарился, что не могу

справиться со всеми навалившимися вопросами и

обязанностями. Я оказался полным не умехой, а может так и

98

6НИС

99

должно быть? Но об этом я могу признаться только себе. Об

этом никто ничего не должен знать. Надо только кнутом

подогнать себя, как пришпорить коня. И вперед!

– Веселей, мальчик, – говорю вслух сам себе. – Нам ли

жить в печали? Спокойно, Николай Иванович. И все дела

наладятся.

И самое главное, что у меня нет всей информации,

которая мне необходимая для управления батальоном и для

связи с командованием. У меня сначала в наличии было

информации ровно 3П, что значит: пол, потолок, палец. Да,

тяжела шапка Мономаха. Хозяйство вести – не рукавами

трясти. А тут еще звонят ремонтники.

– Неисправную технику, капитального ремонта, сдайте

на указанные склады, и ремонтные базы.

– Есть! сдадим. Где Мазыкин? Мазыкина ко мне!

И около моего штаба толпа офицеров и сержантов.

– Товарищи офицеры, не толпитесь около меня.

Исполняйте свои обязанности сами. Проявляйте больше

инициативы, находчивости. И вопросы решайте с

начальниками служб.

Кто еще не звонил и не требовал с меня отчетности?

Стало не возможно работать спокойно и размеренно. Я

перешел в кабинет дежурного по части, с третьего этажа на

первый. Туда мне переключили второй телефон. В такой

суматохе прошел весь день до двенадцати ночи. А в шесть

часов утра все началось сначала. И ночью меня будили три

раза.

Такая буча продолжалась несколько дней. Я забыл, что

у меня есть жена и дети. В первый день посылал краткую

записку жене со связным. Написал, что у меня все в порядке.

Придти не могу. Нахожусь на котловом довольствии в части.

Целую! До свидания! Приезжал два раза командир батальона.

Проводил совещание офицеров, по вопросам боевой

готовности. И однажды рано утром слышу команду на улице:

99

6НИС

100

– Смирно! – Трое дверей: в коридор, на лестничную

клетку и на улицу, открыты напролет. Входит громадного

роста человек.

– Начальник тыла, полковник Беспалов, я к вам. –

представляется он мне, после моего доклада ему. Он

здоровается за руку и задает мне массу вопросов. Садится за

мой стол, проверяет и комментирует мою строевую записку, в

которой, как на простыни, содержится вся информация по

батальону от солдата, печеного хлеба до пулемета и иголки.

Полковник очень тактично и вежливо мне делает замечания

по информации, управлению и руководству.

– Советую, не делать все самому лично. Вы все сделать

сами не успеете. Активно привлекайте к исполнению

подчиненных. Почему вам не докладывают, все ли имущество

загружено на машины. Есть ли списки на каждой машине у

водителя, что он везет? Зампотех вам докладывал? Как

построена колонна машин для марша? Пусть принесет вам

схему. Или прикажите составить схему маршевой колонны

зампотеху. Посмотрите ее, подпишите и прикажите

исполнить. Как капитан, новый зам по снабжению исполняет

свои обязанности?

– Отлично, товарищ полковник. Он мне помогает.

– Ну, тогда, хорошо! До свидания, Николай Иванович.

Да! Жена ваша, переехала на новую квартиру?

– Не понял, товарищ полковник? Не знаю, товарищ

полковник. Мы не собирались никуда переезжать и менять

частную квартиру. Поэтому она должна быть на месте.

Полковник улыбается и легонько смеется.

– Ваша жена, Тамара Федоровна, с детьми на новой,

казенной квартире. Нам строители сдали новый дом в центре

города, за парком. В этом доме вам выделена комната в

трехкомнатной квартире. И ваша жена туда уже переехала.

Вот адрес. Сбегайте в самоволку. Это не далеко. Десять минут

ходьбы. Посмотрите, что и как там?

100

6НИС

101

– То, что высказали, я еще не совсем усвоил. Еще не

дошло полностью до сознания. Но, спасибо, товарищ

полковник.

– Скажите еще спасибо комбату и зам по снабжению.

Это они представили вашу кандидатуру. А я приехал

посмотреть и познакомиться с вами. Моя квартира над вашей

квартирой.

Долго в полной боевой готовности стояла 29

гвардейская танковая дивизия, 5 гвардейской Армии под

своими прославленными боевыми знаменами. Только сигнал,

и мы были готовы ринуться в любую сторону земного шара.

Но маршруты были проложены на карте у командира

батальона на Запад, до Ламанша. Триста тридцать танков и

сто бронетранспортеров, с двумя артиллерийскими полками и

дивизионами в пятьдесят стволов, ведомые еще сталинскими

офицерами, могли схода пробить по-жуковски, любую линию

Маннергейма или Мажино. За нами дело не заржавеет.

Мы были во втором эшелоне. Как известно, первые

эшелоны выстилают дорогу своими трупами, для победы

вторых эшелонов. И мы были к этому готовы на бой с армией

любой, на славу и на бессмертие. Это наша обязанность. Это

наш долг чести. Не армии решать, что надо, что не надо, что

правильно, что не правильно. Армия – это кувалда, и тот, кто

ее держит в руках, тот и наносит удар по раскаленной

заготовке, и выковывает меч или лемех для плуга. Но я

позволю сделать замечание, что Армия, только тогда Армия,

когда она находится в здоровых руках, у которых здоровые

мозги, как у Сталина и Жукова. Плохо, когда Армией

управляют прохиндеи: предатели и бездарь, когда управляет

государством уборщица или недоросль с петушиным

кругозором. Простите за резкое замечание. Не плохо бы

некоторым вождям иногда почитывать сказку о «Золотом

101

6НИС

102

петушке» Александра Сергеевича Пушкина. Умный был

человек.

И пусть никому не придет в голову, что Советская

Армия стояла с завязанными глазами. Мы зорко и неусыпно

следили за событиями, которые разыгрывались на мировой

сцене, как по радио, так и по газетам. А, кроме того, к нам

поступала все время информация из штабов и политотделов.

И мы с постоянной настойчивостью занимались боевой

подготовкой. Проводились политзанятия и каждый день

политические информации. И пусть не придет в голову, что я

или мои товарищи по службе, чего-то боялись или

переживали. Мой денежный аттестат был выписан и

переведен на жену. Так что и этот вопрос беспокойства о

семье у меня отпадал. А тем более, какое может быть

беспокойство, семья моя получила, пусть не квартиру, но

комнату в казенном доме. А потом, Тамара, моя жена,

отдавала отчет, когда и за кого выходила замуж.

И вот поступила команда отбой тревоге. И я написал

новый приказ: отменить казарменное положение для

офицеров, и вторым пунктом, снять офицеров с котлового

довольствия. Всем офицерам командир батальона

подполковник Мыльников, разрешил отправиться домой,

однако, без выезда из гарнизона.

Я пришел на квартиру, вернее прибежал, радостный и

взволнованный. Еще бы! у меня есть свой казенный угол,

первый в моей многострадальной и превратной жизни

офицера. Я застал дома радостную жену с детьми. Сосед еще

не въехал. Соседом моим был майор Конвиссер, начальник

ремонтной мастерской дивизии. Он занимал две комнаты в

нашей квартире. Есть комнаты для ванны и туалета. Но нет ни

каких коммуникаций: ни слива, ни воды и телефона. Я нашел,

что в ванной лежит имущество соседа. И нашел что

102

6НИС

103

это не справедливо. У него две комнаты и пусть займет

комнатку туалета. А у меня одна комната, то мне надо

занимать комнату, которая больше, что для ванны.

Я вещи соседа переставил в туалетную комнату. А

комнату для ванны быстренько оборудовал для своего

имущества. Разразился скандал. Его разрешили два

начальника в мою пользу. Во-первых, в соседней квартире

оказался наш капитан, заместитель командира по снабжению.

Он тоже занимал одну комнату. И он занял не без скандала

ванную комнату. Но самое веское слово в мою пользу сказал

начальник тыла дивизии полковник Беспалов. А он ведь и

есть хозяин военного дома. Он единовластно распределял

офицеров по комнатам и квартирам. Так что, я считаю, не

зная меня, полковник Беспалов мне уже сделал две услуги.

Приезжал во время тревоги и помог управиться со штабными

делами. И второе, дал мне квартиру, а в споре с жилплощадью

поддержал меня.

У моего соседа по квартире, Григория Яковлевича

Конвиссер, две дочери: Галя и Эмма. Вот они. В последствии

они стали обе учителям. Мои дочери: Татьяна и Евгения,

стали инженерами.

Я теперь жил за забором городского парка в центре

города Слуцка. И на дорогу до своей воинской части, я

затрачивал 15 минут. Наш саперный батальон по-прежнему

стоял в первом военном городке, за Домом офицеров. С одной

стороны, двух офицерских домов, находится городской парк.

Есть дырки в заборе из двора нашего дома. Выходим прямо к

кафе «Лето», дальше стадион. Правда, вот, напротив, по ту

сторону улицы, заведение иного порядка. За высоченной

бетонной стеной Слуцкая тюрьма, как Маобит .

103

6НИС

104

Так что тут уместен еврейский анекдот. Мокша жил сначала

напротив тюрьмы, а потом стал жить напротив своего дома.

Пришел из отпуска майор Степанов. Я сдал ему дела.

И теперь занимаюсь опять своими автомобилями. И тут

получаем приказ: получить четверть переправочного парка

ТПП, на наших автомобилях ЗИЛ- 151, первых выпусков, с

нисходящим потоком карбюратора. За парком ездил зампотех

ДПР, старший лейтенант Соколов. Он получил и пригнал 29

автомобилей с понтонами, и в том числе две пристани, одна –

на опорах, другая – катковая. А свои студебекеры, я накануне

всю зиму, по очереди, ремонтировал в дивизионной

автомобильной ремонтной мастерской, и привел в порядок,

приказали сдать. Они были приведены в хорошее рабочее

состояние. А тут получаем приказ, доукомплектовать

полностью студебекеры и сдать в Одессе американцам.

Автомобили получены по Ленд-лизу во время войны, и их

надлежит вернуть.

Американцы автомобили принимали со зверской

щепетильностью, до каждой гайки и тут же демонстративно

загоняли на баржу под пресс. Загнали под пресс, молот – жах,

и от автомобиля одна железная лепешка. Ну, ладно, это их

дело. А у меня новый, но изношенный парк. Автомашины

доведены до плачевного состояния. Даже крышки головок

блока двигателей, с трещинами, текут, разморожены. Я

составил техническую карточку на каждую машину. И

шофера сами стали кое-как ремонтировать. А у меня во

взводе было несколько литовцев. Очень хорошие ребята и

мастера на все руки. Я некоторых помню по фамилиям. К

примеру, потом, Ставгайтесу и Мачукайтесу было присвоено

воинское звание сержантов, и они стали командирами

отделений. Ставгайтес высокий здоровенный парень, еще

плохо понимал и говорил по-русски, но все схватывал схода.

Вот ему я поручил и он зачеканил трещины на крышках

104

6НИС

105

головок двигателей. А чеканке-то меня научил Вениамин

Викентьевич, механик Устюженского спирто-водочного

завода.

Можно было бы многое не упоминать, но все эти

мелочи мне не давали жить. Неисправный автомобиль мне не

дает спокойно спать, мою жизнь превращает в ад. Запчастей

для ремонта нет, ищи и добывай, где хочешь и как хочешь.

Но, не смотря на это, жизнь прекрасна и удивительна. Иногда

бывали и свободные часы от службы. Во-первых, я должен

похвастаться, что меня и Романова, Мишка Котель, наш

теперь командир роты, научил играть в преферанс. И ученик

обошел своего учителя. Бывало, к нам подсаживался новый

комбат подполковник Сильченко. И я их обыгрывал. Правда,

выигрыш всегда клался на стол, если было мало, то добавляли

копейки, и кто-то бежал за водкой и закуской.

Справа Командир 193 Отдельного саперного батальона

подполковник Валентин Тимофеевич Сильченко ходил всегда

с пачкой удочек в руке. Остальных рыбаков по фамилиям я

не знаю. Кажется, что один из них секретарь партийной

комиссии 29 танковой дивизии.

Я должен, сказать, что Сильченко большой любитель

порыбачить. И часто, в порядке служебной деятельности, в

дивизии выделялась машина для рыбаков в субботу. И

Сильченко брал меня с собой. В основном ездили на рыбалку

офицеры штаба из нашего офицерского дама. Как правило,

мы ездили на озеро Вечору, за Любань. Там ловились караси

и лени величиной до пол-локтя. Ездил на рыбалку и

дивизионный инженер подполковник Хромых Василий

Парамонович. Хороший мужчина. Сам он ловил мало, но

105

6НИС

106

собирал дать на берегу озера у своих рыбаков. С тех пор, с

времен рыбалки, я Сильченко звал вне службы Валентином

Тимофеевичем, а он и на службе меня величал Николаем

Ивановичем. Мы хорошо подружились.

Ну, как всегда, осенью начались дивизионные учения.

Весь наш батальон бросили на учения. Мы выехали по

тревоге через деревню Новодворцы на стрельбище. И дальше

на другой день, через Погост, Любань, Глушу, устремились к

Березине, на Наполеоновскую переправу. Это знатное место.

Лучшего места, для преодоления водной преграды, на всей

реке, нет. Но мы осуществляли марш ночью, еще не было

затемняющих ограничителей на фары, и приборов ночного

видения. Приказали посредники всем водителям выключить

фары и ехать в темноте. Раньше я водителей тренировал

водить машины ночью без фар на дороге Слуцк – Клецк. Но

сейчас мы ехали тихо. И все-таки, две машины свалились в

кювет под насыпь. Но сами машины почти не пострадали.

Они перевернулись вверх колесами и встали на понтоны. С

рассветом, поглядев на них, я улыбнулся. Я не расстраивался.

Не я их перевернул. Кто давал умную команду, ехать без

света, тот получил опыт, тот и пусть отвечает. Но аварию надо

разбирать мне. Это мои машины. Я загнал машину с тросовой

лебедкой и стал переворачивать. Ни в какую, не перевернуть

одной машиной, буксует мой тягач. Водитель дал газу, и у

заднего моста провернулись балансиры. Колеса крутятся, а

машина стоит на месте. Платформа с понтоном, лонжеронами

села на задние мосты. Как только я посмотрел на этот ужас,

то меня бросило в жар.

Пришлось загнать еще две машины с лебедками.

Вытащил эту разбалансированную машину. Потом, часа через

три вытащил и перевертышей. У одной машины оказался

раздавленный кузов, зампотех отправил ее в Слуцк А

балансиры другой машины, зампотех батальона взялся

106

6НИС

107

приварить в полевых условиях. Но я все равно переживал и

переволновался. Черт бы взял этих экспериментаторов.

– Надо было, – посоветовал я зло посреднику, –

сначала глаза солдатам перестроить для ночного видения.

Провести эксперимент на себе. А уж потом внедрять в войска.

Вы сейчас уйдете, и руки умоете, как римлянин, при казни

Иисуса. А что мне делать с этим ломьем? Эти машины в

комплекте парка. Приедем на реку, а для наведения моста не

хватит понтонов.

– Что вы говорите мне? Этот приказ не я придумал.

Самолет, слышали, летал? Он делал ночные съемки.

Разведка принесла нам неутешительные результаты,

для нашей роты ДПР и, отсюда, для командования батальона.

Наша четверть понтонного моста коротка, не перекрывает

ширину реки. Понтонный мост собрали, поставили к тому

берегу. Начальство приняло решение: нарастить понтонный

мост деревянным мостом. Пустили в дело сваебойный паром,

с дизель-молотами. Он бьет сразу одну опору, четыре сваи.

Ну, работы тьма. Но каждый должен делать свое дело. Я не

любитель делать на подхвате чужие дела.

Я разгрузил понтоны и занялся с машинами. После

марша надо сделать техническое обслуживание. А тут

прибежал майор Чуркин, наш новый зампострой и забрал

водителей на стройку моста. А с Чуркиным у меня давно не

сладились отношения. Еще зимой, мы строили на полигоне в

Уречье помещения для танкистов, из подручных материалов.

Я был прикомандирован к нему в качестве зампотеха. А он

меня заставлял заниматься строительством, закладывать

фундаменты из плит с помощью крана. А потом заставлял

меня, на офицерских погонах выносить лес из болота вместе

с Гришкой Старыниным, и грузить на машину. Я его послал к

бабушке в гости.

А теперь прибежал ко мне Чуркин:.

107

6НИС

108

– Скатулин, давай иди строй деревянный мост. Надо

опиливать сваи. Ты умеешь это делать. У тебя есть опыт.

Помнишь, как мы строили мост в Верхутино. Давай!

– Не надо ничего давать. Я не Давай. Я автомобилист.

– Ну и что из этого. Ты же это делать умеешь?

– Мало ли, что я умею. Имейте умелку и вы! Кто вам

не дает? Это ваша служебная обязанность, уметь. Вот и

делайте. А я за вас работать не буду. У меня своих дел по

горло.

И я тут послал его к богу в рай пешком за вениками.

Ох! он и взъерепенился. Покраснел. Слюнями брызжет.

Метает гром и молнии. Я повернулся и ушел. Но на этом все

дело не кончилось. Конечно, мост построили и без меня. А я

подремонтировал за это время машины. Мне предстоит марш

бросок, с Березины до Слуцка в сто двадцать километров.

И вот, как-то, по приезду в Слуцк, вызывает меня

заместитель командира по строевой части, уже майор Чуркин,

и вручает мне оформленную записку об аресте на пять суток.

Читаю, написано его рукой, за грубость и пререкание с

заместителем командира части. Ну, я Дисциплинарный устав

немного знаю. И в уставе есть разночтение. Если командир

линейного батальона, который входит в состав полка, то

командир батальона пользуется только своими правами. А

если этот батальон отдельный, то командир батальона

пользуется правами командира полка, на одну ступень выше.

Но это не значит, что и все должностные лица, которые ниже

командира батальона, от взводного до заместителя комбата,

пользуются правами выше на одну ступень. Право дано

только одному, а недоросли, как Чуркин, этого не понимают.

Но мне спорить и опять учить его уму да разуму не

охота. Я мог бы написать на него жалобу, обвинить в

превышении прав, и злоупотребление служебным

положением. А это устав тоже предусматривает, но я этого

108

6НИС

109

делать не хочу. Пять суток ареста, меня не расстраивают, а

наоборот, радуют. Освобождение от служебных обязанностей

на пять суток, это отпуск. Я уйду, а он, Чуркин, пусть

командует моим взводом шоферов в 30 гавриков. Он не знает,

что взвод стрелков и взвод шоферов – это две разные весовые

категории. Стрелки и шофера, это люди разного

поведенческого класса.

Я в комендатуре ночую в комнате отдыха на

солдатской постели. Хочу на обед домой. А завтракаю и

ужинаю в ресторане Дома офицеров. А в остальное время

беспечно лежу и почитываю интересные книги. Но умные

люди не дадут человеку отдохнуть. На третий день, я только

пришел с завтрака, как заявляется, в комнату отдыха,

командир батальона подполковник Мыльников. Он, как

всегда глядит в потолок

– Скатулин, ты что лежишь?

– Как что? Разве вы не знаете, что я освобожден на

пять суток от служебных обязанностей. И, наверно, вы

пришли за мной, потому как я освобожден незаконно. Ваш

заместитель превысил права. Но я на него жаловаться не буду.

Вы с ним разбирайтесь сами.

– Я с ним разобрался. Давай, иди командуй своим

взводом.

– Но, товарищ подполковник, я на учете у коменданта.

Без его разрешения, я уйти из комендатуры не имею права.

Нужен к нему запрос, чтобы меня освободить.

– Я освобождаю тебя. Я уже на записке написал

резолюцию об освобождении. Так что иди, командуй своим

взводом. Я, что ли, командовать твоим взводом буду? Шофера

там без тебя совсем распоясались.

– А что же вы не заставили командовать взводом

Чуркина?

– Командовал он твоим взводом. Да все шофера

разбежались. Их нет, ни в парке, ни в казарме. А Чуркину? Не

109

6НИС

110

знаю, можно ли доверить командование телятами? И ты

оставь его. Скоро он уйдет.

– А я его и не трогал. Это он ко мне пристает и требует,

чтобы я его учил. А я его учить не хочу. Опять пристанет, то

еще раз пошлю на встречу с членом яичного парламента.

– Ладно! Ладно! Успокойся!

– Ну, что же, Александр Васильевич, – сказал я, а он

повернул лицо ко мне и опять посмотрел на меня

невидящими глазами, – спасибо за освобождение. Разрешите

идти?

А я уже, как год решил поступить в военную

академию, хочу учиться решительно и бесповоротно. Я об

этом заикался и раньше, но тот же командир роты капитан

Степанов говорил:

– Еще ты молодой. Рано в академию поступать.

Успеешь. Послужи еще годика три-четыре. А пока, я тебе

разрешение не дам.

А потом, когда он стал начальником штаба, то на мой

запрос, чуть меня своими словами не убил.

– Ты хочешь учиться? Ты уедешь в академию! А кто

твоим взводом шоферов будет командовать? Я, что ли?

– Товарищ майор, – взмолился я, – так это, что же

получается? Я что? Вашим взводом буду командовать, пока

вы не умрете?

– Ха-ха-ха-ха! Ну, ты даешь, Скатулин. Вот я уйду на

пенсию, ты станешь начальником штаба. Тогда и езжай в

академию.

– Нет, товарищ майор, так не пойдет. Вот мой рапорт.

Пусть идет по инстанциям. Я уже два года хожу на курсы по

подготовке в академию при Доме офицеров

– А как же ты ходишь на курсы без разрешения?

110

6НИС

111

– А на эти курсы не требуется разрешение. Право

учиться никто ни у кого не может отнять.

Но вся загвоздка состоит в том, что, если даже

начальство разрешит поступать в академию, то надо иметь

положительную аттестацию, то есть характеристику. А

положительную аттестацию взводному получить практически

невозможно. Всегда все чиновники понапишут столько

недостатков, что можно без суда становить к стенке. Заложен

такой принцип, что если написали хорошую аттестацию, то

это значит, надо человека выдвигать на вышестоящую

должность. А где ее возьмешь? Вместо себя что ли,

поставишь? Но дураков, нет.

А командир роты теперь у меня капитан Мишка

Котель. Мой товарищ. Мы на разминировании были в одной

роте взводными. Надо уговорить, чтобы он мне написал

хорошую аттестацию, с рекомендацией для поступления в

академию. Сам Мишка поступал прошлый год в инженерную

академию, да его не приняли. В метрике у него имя Мойша, а

в личном деле офицера Михаил. И зарезали, за подделку

документов отчислили.

– Ты знаешь, – сказал Мишка, как обычно грызя свои

ногти на руках и ковыряя их. – Комбат не утвердит

аттестацию. У тебя взыскание пять суток. Да и НШ Степанов

будет против твоего отъезда. А о Чуркине, как жмуркине и

говорить нечего. Он не снимет взыскание. Если я напишу, что

ты достоин приема в академию, то должен еще написать, что

достоин выдвижения. А это значит, что надо двигать всю

лестницу, Степанова увольнять на пенсию, меня ставить на

НШ, а тебя – ротным. А кто на это согласится?

И мы пошли к комбату. И объяснили ему положение

вещей и расстановку сил на батальонной сцене, с учетом

моих желаний.

111

6НИС

112

– Котель, – сказал Мыльников, глядя в потолок, –

напиши аттестацию на Скатулина, как следует из его

желаний.

А рядом за столом сидит Чуркин. Тот поднял голову.

– Не понял, товарищ подполковник? Я взыскание со

Скатулина не снимал.

– А я снял, потому что ты не имел право накладывать

взыскание. Скажи Скатулину спасибо, что он на тебя не

написал жалобу. А то бы сам сидел на гауптвахте.

Степанов долго бюрократил, не отправлял моих

документов в академию. Но все-таки отправил. И к осени мне

приходит ответ из академии. Отказать в вызове для сдачи

экзаменов в академию по возрасту. На основании приказа

Министра Обороны маршала Жукова, возрастной ценз, для

приема в академии понижен с 32 лет до 28 лет. А мне шел 31

год.

– Вот, товарищ майор Степанов, – попенял я, – вы

хороший человек. Я с вами дружу с первого дня моего

приезда в батальон. Я все время вас подменяю, когда вы в

отпуску или болеете. А тут вы меня подвели под монастырь.

Вот под этот монастырь, что стоит рядом с казармой.

– Что ты хочешь сказать?

– Раньше под монастырем хоронили монахов.

– Не расстраивайся, – как всегда Степанов говорит,

улыбаясь, и в то же время сверкает бегающими зоркими

глазами. Степанов – человек мягкий, любит порядок, требует

с подчиненных больше, чем кто-либо, другой офицер, но не

солдафон, как Чуркин. Часто свои недостатки, как тупость,

безграмотность, некомпетентность, чиновник подменяет и

прикрывает грубостью, высокомерием, важностью своей

персоны. Но известен образ, что свинья поднимает свое рыло

– пятачок, сколько бы ни рыла землю. И тогда видно ее

свиное рыло. Но это не про Степанова. Хотя стоит ему еще

попенять. Когда мне пришел отказ из академии, то Степанов

112

6НИС

113

просил Мишку Котель отозвать аттестацию, которую он

написал на меня.

– Слушай, Николай Иванович, – смущенно изрек

Мишка, – Степанов просил меня поговорить с тобой, чтобы

аннулировать аттестацию, потому что там ты выдвинут на

должность командира роты. Я прошу тебя разрешить изъять

ее из личного дела.

– Нет, Миша, этого делать я не разрешаю. Что

написано пером, то не вырубишь топором. Я не требую

исполнения аттестации, потому что она написана не на

выдвижение по надобности или заслугам, а на право

поступления в академию.

– Товарищ майор, не надо изымать аттестацию. Я не

требую ее исполнения. Я согласен быть взводным, пока вы не

умрете.

– Ха! ха-ха-ха! Но ты не расстраивайся. Я скоро уйду

на пенсию, и ты будешь начальником штаба.

– Как будто это зависит от вас.

– Я сделаю представление на тебя, на должность НШ.

Поверь мне. Я не обману тебя. И тебя утвердят. А сейчас у

меня есть новость для тебя. Ты еще не смотрел новые штаты.

Прозевал. В штат батальона вводится новая рота ИТР, что

значит, инженерно-техническая рота. И там есть свободная

должность зампотеха. Если даешь согласие, то я сейчас

напишу в штаб дивизии представление на тебя, на эту

должность. Сейчас позвоню Бельчику. Он живет рядом с

тобой, в соседнем подъезде. И через неделю ты будешь

зампотехом. Зарплата на десять рублей больше.

– Ну, что же? Я согласен! На безрыбье и рак рыба.

А тут Соколова, зампотеха ДПР отправляют в

Германию.

– Николай Иванович прими должность зампотеха, мне

8 ПСО

113

6НИС

114

приказано рассчитаться, и через три дня, я уезжаю.

– Как скажет начальство.

Я пошел к Степанову, а тот мне говорит.

– Николай Иванович, принимай. Но ты знаешь, что у

машин, все головки блоков разморожены. Принимал машины

Соколов. Запиши в акт приемки. Иначе это ломье, повесишь

на себя.

Соколов обиделся, перестал со мной разговаривать. Но

он только ушел из казармы, как на другой день пришел

назначенный зампотех из автомобильного батальона. В этот

же день и на меня пришел приказ о назначении на должность

зампотеха ИТР. Все правильно. Я передаю должность по акту,

который только что подписал Соколов. И тут начальство

давай меня уговаривать, чтобы я остался зампотехом ДПР. А

тот зампотех, который пришел, еще не принимал должность,

пойдет на должность зампотехом в Инженерно-техническую

роту. А я на это не согласился. И стал формировать ИТР. И тут

же прибыл из Германии командир роты старший лейтенант

Стаценко. Теперь у меня техники в десять раз меньше, но

разнокалиберной, чем в ДПР. А личного состава, вообще, ни

одного человека в подчинении. В роте взвод землеройных

машин и лесозаготовительных, во взводах, один трактор,

плужный траншее копатель, роторный экскаватор, пилорама,

электростанция.

Вскоре прибыли в роту и потом быстро убыли

командиры взводов по другим назначениям. Лейтенанта

Шульца, немца по происхождению, маленького мужичонка,

Степанов сбагрил на повышение, заведующего складом НЗ

понтонного парка.

– С этим много не навоюешь. Пусть с ним возятся

другие.

А второй взводный, старший лейтенант Шемякин, мой

земляк из города Устюжны, был отправлен кадровиками в

114

6НИС

115

Германию. Я часто хожу дежурным по части. Ох, уж мне! и

осточертела, эта должность. Дежурный по батальону – это и

есть действительный командир батальона. Сутки нахожусь в

части и командую батальоном. Через день на ремень, через

два на кухню. А зачем мне это нужно? Я всего-то взводный.

А где-то перед этими событиями, начались

эксперименты: Хрущевские перевороты, да Жуковские

нововведения. Офицеров совершенно затыркали. Раньше

было стабильно, жили беспокойно в боевой тревоге, но

уверенно в завтрашнем дне. Передел страны не касался

Армии. Мы были, как государство в государстве. А теперь

оказалось, что Армия – это камень преткновения на пути к

светлому будущему, до которого всего четверть века. Когда

Молотов брякнул, что мы живем в такой век, когда все дороги

ведут к коммунизму. Меня это не касалось. И когда Хрущев

бабахнул, крестьянский сын, что в восьмидесятом году будем

жить, то ли при, то ли в коммунизме, то меня это тоже не

касалось. Но мы, как в первом классе букварные истины для

постижения мира, изучали Никитины библейские проповеди.

Он поговорить был любитель. Так что замполит нам не давал

скучать. Каждое утро у нас или политинформация или

политзанятия. А вечером читка газет, выступлений

Сергеевича. Так что мы вставали с молитвой Никиты, а

ложились с мольбой Сергеевича. А что? нормально! А между

этими делами занимаемся упорно боевой подготовкой. И

смею повторить, что мы живем делами военными, но

хрущевскими помыслами.

А военную часть страны стал возглавлять тоже

великий реформатор. Мы радовались, что нежданно-

негаданно, трах бах, первым лицом для нас становится

великий полководец, маршал Жуков Георгий

8***

115

6НИС

116

Константинович, сын сапожника. Хоть и говорят, что

сапожник всегда сидит без сапог, но мы ходим в новых

сапогах и в новой форме. И учимся военному делу по-новому.

Будто старые методы и способы обучения нас, и не приводили

нас к победам, к Сталинским десяти ударам, до Эльбы и в

Берлин. Маршал Жуков, или просто гражданин Жуков,

съездил в гости к Великим Моголам, и привез оттуда

постижение военного искусства самого Тамерлана. Мы,

офицеры, по его указующему персту стали обезьянами,

лазить по деревьям, в самом натуральном виде. У нас в

городке порода деревьев слабая, мы обломали все сучья.

Вкопали столбы и стали по ним лазить в офицерском

выходном обмундировании. А с верху видно все. Жуков внизу

ходит по земле, а мы на него смотрим сверху. Кто над кем

смеется и издевается? Не знаю! В этом же обмундировании

стали преодолевать штурмовую полосу, с автоматами

наперевес. Стали учиться бегать по десять километров. И

вскоре стали выглядеть замызганными, зачиханными, и

забитыми господами. И теперь уже не понятно, кто я?

Офицер, командир или рядовой солдат.

Но этого Советскому Великому Моголу показалось

мало. Он ввел жесточайший порядок наказания ослушников.

За нарушение дисциплины и порядка в армии, моголы

уничтожали воинов. Они весь десяток, без пуска крови,

удавливали с помощью тетивы лука. То наш полководец, в

приказ об увольнении, ввел 58 статью с буквами удавливания:

а,б,г...е. Под ними значилось наказание для офицера:

увольнение из армии досрочно, увольнение без пенсии, без

выходного пособия, на службе понижение в должности,

понижение в воинском звании, разжалование в рядовые,

лишение воинских наград. Полный беспредел. И стало не

понятно, зачем введены могольские законы. Для наведения

порядка, повышения боевой готовности или для разрушения

Армии? Неужели, эта садовая полководческая

116

6НИС

117

голова, этого не понимает? Он может и понимает, и не может

иначе, но нам не понятно.

Вот, к примеру, в Бресте, командира, кажется, 50

дивизии, генерала, Хрущев разжаловал в рядовые. Это

можно, это его право. Но он отнял у него звание и звезду

Героя Советского Союза. А это сделать никто не имеет права.

Независимо ни от чего, какое бы преступление человек ни

совершил, награды, данные за бывшие боевые заслуги, не

имеют никакого отношения, к совершенным проступкам в

другом времени. Человек был героем тогда, то он остается

Героем и тогда, когда становится преступником. Это

элементарно. Нельзя лишить у преступника преступности,

как нельзя лишить у героя геройности. А почему-то гении,

сыновья пахарей и сапожников, дорвавшись до власти, это

могут делать левой ногой. Для них и история предмет

мочалки. Но это пока не моя область исследования. Я займусь

своим военным делом. А генерал-то, всего лишь продал в

колхоз старый студебекер и с председателем пропил.

Никто не отнимает полководческие таланты Маршала,

ни его жестокость, ни его беспощадность в достижении целей

и победы, не считаясь с потерями. Таким и должен быть

полководец. Но много вопросов бесспорных и спорных.

Спорные такие военные приемы, как заградительные отряды,

разведка боем, к примеру, настырность на Невском пятачке.

Это бездарное уничтожение солдат. А они все-таки наши

люди. И это уж не как не украшает гениев. Надо помнить, что

полководец состоится, как боксер, когда у него есть здоровые

кулаки, бесчисленные резервы, людские и материальные. Но

это не относится к таланту полководца. Но вот, когда у

боксера и полководца хватает ума, видеть слабые места,

найти уязвимые места у противника, понимая природу боя,

это другое дело, первое качество, как признак гения. А второе

– бить в это, слабое, и уязвимое место, без страха и сомнения,

117

6НИС

118

не считаясь с потерями. Вот эти свойства и делают –

великого боксера и гениального полководца. И я смею

сказать, что на невском пятачке и вообще в обороне

блокадного Ленинграда, Жуков не проявил себя, как

полководец. Он не одержал победу, не разбил противника, не

снял блокаду. Он там, не был Суворовым. Жуков под

Ленинградом малыми силами не сумел победить малого

врага, как это делал Суворов. Вот и все. Мы на вещи должны

смотреть трезво, исходя из результатов. Отстоял Ленинград,

отстоял. А немцы его и не хотели брать. Они не могли это

сделать. И не должны это делать. Потому что взятие немцами

Ленинграда не решает исход борьбы. А связывает их с

городом насмерть.

Если бросить взгляд на военную обстановку, то мы

видим сегодня, что немцы не сумели молниеносно взять

Москву, и тем самым, выиграть войну, на что они

рассчитывали. Это не Европейские столицы, которые легко

падали к ногам немцев. Москва немцам оказалась не по

зубам. И зимой 41 года они были вынуждены драпать на 200

верст от Москвы. У немцев не хватило ресурсов

материальных и интеллектуальных. Они могли гонять шары

на бильярде в бильярдной комнате. Но на европейской сцене

делать спектакль – это уже немцам не по силам, повторим,

как материальным, так и интеллектуальным. Нужно много

каши иметь на столе, но и еще больше каши иметь в голове.

Так вот, Ленинград немцам совсем был не нужен. Он

не имел стратегического значения для победы, и не давал

ресурсов, которых так не хватало немцам для победы. Они к

нему подошли вплотную потому, что он был беззащитным. И

удерживали позиции под Ленинградом в своих руках для

защиты своего фланга. И создавали видимую угрозу обхода

Москвы с Севера. И привлекали на свою сторону союзника

Финляндию.

118

6НИС

119

А для снятия Ленинградской блокады нужны были большие

ресурсы и нанесение удара в слабой немецкой обороне. А

ресурсов не было, и Жуков не знал, где у немцев уязвимое

место. Не смог быть Суворовым, не сумел слабыми силами

бить слабые силы. А Сталину было выгодно и необходимо

держать немцев под Ленинградом. Отвлечение сил и средств

противника на второстепенном участке, это защита рубежей

на главном направлении, в частности, на подступах к Москве.

Сталин это знал лучше Жукова. Он это понимал и делал, не

придавая дело гласности.

И что остается в этой военной обстановке делать

немцам? Да ничего другого, как всеми силами добывать

материальные ресурсы. В частности, большая немецкая часть

техники замерзла на водяном бензине под Москвой. Нехватки

горючего, немцев обессилили до головокружения. А бензин и

керосин у России где? На юге, в Грозном, в Баку. Но немцы

еще понимали, что в бензине и керосине – сила России. Вот

эту энергетическую силу надо отнять, и присвоить себе. Вот и

получается, чтобы взять Москву, надо сначала взять

Сталинград. Так ли было на самом деле? Не знаю. Но такая

вырисовывается стратегическая картина. Я думаю, что это

естественно понимали обе противоборствующие стороны.

Дорога солдат домой идет через войну. А дорога

полководцев к победе выстилается материальными и

интеллектуальными ресурсами страны. Сила, которая

приводит к победе – это разум, оружие и хлеб. Если нет

разума или хлеба, то не надо браться за оружие.

А вообще немцы потерпели поражение по причине,

кроме недостачи и нехватки главных элементов войны –

материальных и интеллектуальных ресурсов, по причине

растянутости фронта, в отсутствия резервных сил и средств,

бездарного и шаблонного управления войсками, плохой

разведки, измотанности и усталости армии, не понимания

119

6НИС

120

полководцами существа и психики боя. Немцы способны

провести молниеносный, мгновенный бросок, блицкриг, как

это немцам удавалось делать с начала оккупации Австрии, и

до конца осени 1941 года, когда у стен Москвы выдохся их

победный блицкриг. Это было началом конца вермахта,

поражения Германии. А к длительной, упорной,

изнурительной, окопной войне, немцы не способны

изначально, из-за отсутствия ресурсов материальных и

интеллектуальных.

Немецкому племени, как одному из германских

племен, необходимо поучиться стратегии у соплеменников

англосаксов, и теперешних американцев. Этот вопрос очень

интересный, но не для нашей темы.

А Сталин и Жуков талантино, умело и настойчиво,

вовремя и в нужном месте, использовали стратегические

ресурсы, как материальные, так и интеллектуальные. И они

превосходно понимали и применяли существо и психику боя.

Было чем, было во что, было где, хватало ума, и был выбран

момент, когда и как ударить. Вот и все. Но мне до этого,

может быть, не бесспорного понимания, еще надо служить да

служить. Еще надо не одну съесть алюминиевую ложку, и

этими ложками проскрести солдатский котелок до дыр. Так

это и хорошо, когда все еще впереди, когда на небе и на

погонах светят звезды.

Итак, я зампотех ИТР. И говорят, что зампотехи для

потехи, не зря. Все шишки, за неисправность техники,

валятся на их головы. Известно, что у солдата одежда

изнашивается, и поэтому придуман срок носки. Например,

для кирзовых сапог и обмундирования, срок носки шесть

месяцев, для шинели – два года. Даже для мебели, столов и

стульев, установлен срок эксплуатации. И для автомобиля

тоже есть срок эксплуатации. Но он эти сроки не

выдерживает и поэтому идет большая приписка моточасов. В

120

6НИС

121

то время, как по годам сроки выдерживаются, а по износу нет.

Старение и износ. Человек тоже стареет и изнашивается. И

это понятно, каждый испытывает в собственной жизни срок

службы организма, его износ и перегрузки. А интересно, этот

порядок распространяется на планеты? Наша земля стареет и

изнашивается? Есть ли для земли срок эксплуатации?

Это для размышления. Но я хотел сказать про другое.

У меня, как у зампотеха десять видов машин, и все разные.

Например, в роте роторный экскаватор Э-152. Он уникальное

произведение искусства. Это копатель траншей. Для Армии

производятся штучные экземпляры копателей. А ломается он,

когда копает траншею в тяжелых грунтах, не штучно, а

многократно. А где взять для него запасные части? Да их в

округе на тысячу верст нет. И выручает при ремонте только

сварка. У меня на кране работал литовец, не тихий и

скромный, как Ставгайтес, а отчаянный и рисковый парень.

Трах да бах и завалил кран. И из стрелы получилась

замысловатая рогатулина. Такой запчасти не достанешь даже

в самом Львове на заводе. Пришлось вырезать кривье и

ставить свои безрасчетные уголки наугад по нагрузке. А это

ответственная безответственность.

С тракторными запчастями проще. Покупаю запчасти

на складах сельхозснаба, но не бесплатно. Вожу к ним на

бесплатную работу солдат. А иначе не продают. В общем все

время занимаюсь добычей запчастей. А тут мне подсунули

работенку, прислали десять мазов в нагрузку для взвода

подвоза минных тралов. Это целый ужас. Но мазы

использовались и для других целей, как подвоза элементов

сборного моста, прогонов, свай, рам, настила. Кран грузит и

разгружает. Строим учебный мост. Все кругом грохочет,

трещит и ломается, как на войне. И все кругом начальство

кричит и подгоняет:

– Давай! Давай! Давай!

– Работай быстрее! Что вы тут копаетесь?

121

6НИС

122

– Машина сломалась!

– Как сломалась? Она же железная?

Ну, жизнь веселая, скучать некогда. И никак не понять

мне, моим бестолковым разумом, куда мы торопимся? И

зачем торопимся? Для чего офицеру надо лазить на столбы?

Сколько офицеров получило травм? Разве нельзя жить и все

делать с чувством, с толком, с расстановкой? Живем, как

будто последний день живем. А после нас, сказала Санд

Жордж, а потом повторил Де Голь, хоть потоп. Последний

день? Тогда, ладно! Давай, вали! Но ремонтировать машины

надо мне. Я два раза съездил на завод МАЗ и у проходной

выменял на пол-литра несколько форсунок за свой счет, и за

свои деньги.

И вдруг получаю команду сдать МАЗы в окружную

траловую роту, на станции Уша, в поселке Красном. И не

пересказать всех трудностей, которые пришлось испытать.

Получать легко, расписался и все дело с концом. А сдать надо

в полной исправности. Во-первых, машины погрузил на

железнодорожный эшелон. Тут все работники дороги хотят

сорвать с меня бутылку. Не так поставил машину на

платформу, не так прикрепил, не так зацепил, не так

приколотил. А на Уше, не торопят, но если ты не разгрузил за

час машины, то плати неустойку. И опять покупаю пол-литра.

В этом случае подпишут все документы без звука.

Я сдаю машины. Приемщики придирчивы до предела.

Их можно понять. Им нужны исправные машины. А как на

морозе завести МАЗ? Солярка замерзла. Начнешь чистить,

греть, нарушишь герметичность системы питания, забьются

микро отверстия у форсунок, пиши, что дело твое, пропало.

Машину не заведешь. И неисправность не найдешь. А мороз,

от железяк, дует в душу, входит в грудь. Я еще раз

приморозил подушечки на пальцах. Первый раз на Севере.

122

6НИС

123

Что ты спросишь с молодого солдата, с парня со школьной

скамьи? Все делать приходится самому.

А удобства, какие? Ротная казарма на станции Уша, а

парк за рекой на притыке инженерных складов. И погреться

негде. Да мне и поспать негде. Я два месяца с перерывами

сдавал машины. Спал иногда на инженерных складах, у

полковника Лимонова, в приюте на нарах, для бездомных

командировочных солдат и офицеров. И зимой и летом,

туалет и умывальник на улице. Но последний раз выпросил у

командира роты разрешение ночевать в солдатской казарме,

на свободной койке солдата, который в эту ночь в наряде.

А о еде и говорить нечего. Это какой-то кошмар. Есть в

поселке забегаловка. Но кормят там пищей с нефтяным

салом, комбижиром. После этой пищи я впервые

почувствовал недомогание желудка. Меня начали мучить

страшенно желудочные боли. Я, конечно, и простудился. В

январе месяце весь день на морозе. А какая одежда на мне?

Хромовые сапоги на летней портянке и задрипанная

шинелишка. Иногда хорошо нагреюсь, когда отогреваю

двигатель МАЗа, бегаю за горячей водой туда и сюда. Чтобы

нагреть эту чугунную болванку надо два десятка ведер воды.

А провода с замерзшей соляркой отогреваю мокрой тряпкой.

Сначала руки красные, а потом синие. Но все равно, без

бутылки сдача не могла кончиться. И опять расходы за мой

счет и за мои деньги.

Однажды из автобата получил новые зилы-150, штук

пятнадцать без обкатки и с ограничителями, в нагрузку, сверх

штата. Ну, на этих машинах можно покататься. И получаю

задание на обкатку машин поехать за лесом, всей колонной на

Гродненский полигон, где-то к деревням Поречье и Привалки.

Около курорта Друнинскай ездил в санаторий за продуктами

в магазин. У нас река Неман, а у них Нямунас, все равно

Неман. Грузчиков леса у меня нет, погрузочных

123

6НИС

124

средств механизации тоже нет. Елки палки. А бревна грузить

надо. Кое-как силами водителей нагрузил по десять,

пятнадцать бревен в каждый кузов. Бревна по четыре метра

еще лежат в кузове, хотя тоже иногда выезжают из кузова, а

которые длиннее часто падают на землю. И часто самому

приходится браться за погрузку бревен.

Спасибо гродненской милиции. Нам ехать надо было

через город. Они взялись провести мою колонну по городу.

Без остановок провели на красный свет под светофорами

колонну быстро и компактно. А когда ехал на полигон, то

колонна останавливалась на каждом перекрестке. Две

машины заблудились. Пришлось искать по всему городу. И

радуюсь, что вернулся из поездки без ЧП. И надо же, в

батальоне не кому разгрузить машины с готовым лесом.

Опять разгружал сам. Я в батальоне, просто, не заменимый

человек. Я уйду, и батальон погибнет. Поэтому меня и не

отпускает начальство на выдвижение. Они за мной, как за

каменной стеной.

За лесом по полигонам пришлось ездить не раз. Работа

тяжелая, трудоемкая и не благодарная. Как-то послали меня за

лесом с ротой, через Минск, на Борисовский полигон. Нам

отвели участок леса понтонного батальона. С собой у нас

была ПЭС-15, прицепная электростанция с комплектом

электропил. Лес нам приказали выпиливать выборочно на

сваи и прогоны. Я замучился с этим лесом. Тралевать бревна

из чащи на дорогу нечем. Каждое бревно надо тащить на

руках или на плечах. А солдаты у меня маломощные, народ

молодой. Да и пилить трудно, приходится таскать

электропроводку за сто метров, то в одно место, то в другое.

Командир отделения, начальник электростанции сержант

Сурков, парень толковый, но большой разгильдяй. А

пильщиков для электропил у нас нет. И пилить приходится

самому Суркову. А я понимаю, что он не железный. Но

124

6НИС

125

делать надо. И вот я его насилую сразу на нескольких

работах.

– Сурков, давай! Сурков, давай!

– Товарищ старший лейтенант, так я же устал. Дайте

мне немного отдохнуть. Вы меня замучили.

– Устал? А в самоволку ходил!

– Да нет! Это я искал ночью Козлова. Спросите

старшину. Я ходил вместе с ним в деревню. Мы еще привели

троих самовольщиков.

А дисциплина в это время в роте желает лучшего.

Рабочая рота – это не боевое подразделение. Да к тому же,

народ молодой, а деревня рядом, в трех километрах. Из

палаток бегут солдаты по ночам в самоволку. А какой из

солдата работник днем, если он всю ночь был в самоволке. Да

к тому же, наверно, еще и пьянствовал. Утром приходится

разбираться. А на это, воспитательное мероприятие,

приходится много тратить сил и средств. Я по ночам

принципиально не хожу по палаткам, не проверяю наличие

солдат. Я не хочу исполнять роль человека, который

подглядывает в замочную скважину. Контролировать и

управлять своими солдатами в отделении, это обязанность

командиров отделений, сержантов. Я не имею права их

подменять. Это принижает их роль, и они перестают быть

командирами. Но зато с командирами отделений я занимаюсь

отдельно. И их в присутствии подчиненных я не отчитываю

за упущения и не делаю им замечания. Мы – люди, и все

поголовно не любим замечания и нарекания в наш адрес. А

тем более не любим, когда нам читают нотации и назидания.

Но что характерно, так это то, что сами читаем подчиненным

наставления, и не замечаем их вредность.

А у каждого человека свое место в строю.


А как-то, я ездил на заготовку леса, где-то под

Бобруйск, около Глуши. Правда, пилили мы лес ручными

125

6НИС

126

пилами. Была всего одна большая моторпила. Там я первый

раз у лесников поживился. Они мне разрешили спилить на

дрова три больших березы. У нас в комнате печное

отопление. Солдаты мне распилили березы на чурбаки и

покололи. И я, приезжая домой на побывку, и за продуктами,

привез целую машину дров домой. В доме около сада у меня

был сарай. Там я выкопал погреб и ставил туда бочки с

капустой, огурцами, и сыпал картофель. А на верху

складывал дрова для печки. Так что мы были устроены

капитально.

Полковник Беспалов в дополнение к казенному сараю,

построил себе еще сарай у забора парка. Дети лазили на его

сарай, и через промежуток, между забором и сараем, ходили в

парк. Беспалов, это отверстие запутал колючей проволокой. И

однажды, моя дочка Таня лазила на его сарай. А когда

слезала, то упала на колючую проволоку. Летом была в одних

трусишках, и ободрала себе все ноги в кровь. На бедрах не

было живого места. Крик, шев, шум, гам на всю улицу. Полно

сбежалось народу. Я вымыл ей ноги водкой. Что смазал

йодом, что забинтовал. Все обошлось, не было заражения. А

проволока была ржавая. И я под горячую руку, взял лопату и

срубил эту проволоку.

– Ну, ладно, – сказал улыбаясь Беспалов. – Правильно

сделал. Извините меня. Я не мог подумать, что дети по-

прежнему будут лазить на сарай.


В общем воинская служба не была медом и на

должности зампотеха. А осенью НШ мне говорит:

– Николай Иванович, пришел приказ, офицерам

годичникам, разрешено сдавать экзамены за инженерное

училище экстерном. Если хочешь поучиться, то можешь ехать

в Ленинград в инженерное училище на три месяца. Подумай?

126

6НИС

127

– Товарищ майор, и думать нечего. Выписывайте

командировочное предписание и требование на билеты. Я

готов ехать, хоть сегодня.

– Тогда завтра и поедешь. Иди сам выписывай себе

документы. Командировочное предписание подпишет комбат,

а проездные требования подпишу я.

Я написал приказ, выписку отдал начфину, получил

авансом денежное довольствие и отправился в поход. Елки

палки, через два дня я, не веря еще своим глазам, выхожу из

вагона на перрон, в священном для меня городе Ленинграде.

– Здравствуй Ленинград, мой любимый город!

Я прихожу на аллею Михайловского замка, а лучше на

аллею Инженерного замка, и сажусь на скамейку слева перед

Петром Первым, где меня ждала на свидание моя дорогая

невеста, а потом жена Тамара Федоровна. И предаюсь

сладким воспоминаниям. Мне хочется грезить стихами

молодости. Вспоминаю, как первый раз пришел на аллею в

апреле 1950 года. Это было 8 лет назад с гаком. Я помню, как

мы жили в левом крыле на втором этаже в паркетном зале, с

парадными лестницами на Садовую. Утречком будят меня

трамвайные колокольчики – дзинь, дзинь. А потом наша

первая рота жила в правом крыле в казарме павловского

караула. И в этом же крыле на втором этаже было

разрушенное зало немецкой бомбой. И мы в нем стреляли из

пистолетов. Занятия с нами проводил командир взвода,

старший лейтенант Долгополов.

– Держи пистолет тверже, – требовал он. – Не маши,

как сковородой пьяная баба на масленице. Вот так. Огонь по

врагу!

Из пистолета ТТ, и из Нагана, я стрелял и раньше,

когда служил на Севере в 227 отдельной саперной роте,

командиром которой был майор Стенин. Я часто ездил в

командировки с секретными документами в Мурманск,

127

6НИС

128

Беломорск, Петрозаводск, из Педсамо. И мне выдавался

пистолет ТТ. И я из него иногда постреливал.

Но я сейчас сижу на аллее Михайловского замка и

предаюсь воспоминаниям счастливым минут былого. Здесь я,

будучи дежурным по первой курсантской роте, встретил

высокопоставленного инженерного чиновника, генерал-

лейтенанта Хренова. А может быть, я запамятовал, его

фамилия была другая, типа Хрулев. Он был начальником

боевой подготовки инженерных войск Советской Армии.

Хороший мужчина. Я помню его фразу в курилке по адресу

старшины, у которого вся грудь была увешана орденами и

медалями.

– Ишь, сколько нахапал орденов и медалей!

И я завидовал старшине. Он был разведчиком. А я был

всего-то зеленым заряжающим. Я не завоевал ни одной

медали. Или начальство пожалело мне дать медаль. А, скорее

всего то, что нас было много, и каждого не увидишь и не

дашь каждому медаль. А генерал Хренов, был Герой

Советского Союза. Но я, был счастлив и тем, что генерал

курил беломор вместе со мной в курилке. И шутил, как

простой парень. Много лет спустя, мне говорил подполковник

Швец, тоже Горой Советского Союза, что он вместе с

Хреновым давали спектакль с муляжами на лодках при

форсировании Днепра под городком Лоевым, в операции

Багратион. Я сам не был Героем, но хотел быть Героем. Но я

горд и тем, что запросто общался с Героями Великой войны.

И они не пренебрегали общением со мной, рядовым

красноармейцем. Тот же Герой, генерал Хренов, поздоровался

за руку и в курилке, открыв портсигар, предложил папиросу.

– Сержант, закуривай! Где воевал?

– Да в Норвегии, товарищ генерал.

Пропала в далеком тумане, Рыбачий,

128

6НИС

129

Родимая наша земля!

Ну, как мне забыть, когда в приемной блестящем зале,

самого Павла Первого, генерал вручал золотые погоны

лейтенанта, рядом с кабинетом царя. Некоторые крестьянские

сыны, пробравшись в Кремлевские Палаты, плюют на

паркетные полы. А я считаю за великую честь, что Советская

власть, предоставила мне возможность получить золотые

погоны в Царских Палатах. Золотые погоны лейтенанта – это

самая большая моя гордость, моя награда, моя честь и мое

достоинство.

Когда я подошел к калитке Инженерного замка, то

увидел у входа на карауле матроса. Это мне показалось очень

странным. У саперов есть свой флот, понтонеры и

десантники, но они носят армейскую форму, на фуражке

черную тулию с голубыми кантами. А тут что-то новенькое.

– Товарищ старший лейтенант, саперов и инженеров

здесь больше нет, их отсюда выгнали, – отрапортовал мне

матрос, козырнув к бескозырке.

– Как нет? Что значит выгнали? Что они собаки, что

можно выгонять? Где же теперь живут саперы и инженеры? –

спросил я в тон доклада матроса. Безграмотность матросу

можно простить. Его не учили, что такое сапер, что такое

инженер? Да я и сам толком не разбираюсь, не то, что матрос.

– Они теперь за цирком, за Манежной площадью, у

Дома офицеров.

– Ну, спасибо, дружище! Пойду искать саперов и

инженеров. Я нашел штаб училища, мне пояснили, что

офицерские сборы будут в летних лагерях. Это далеко, за

рекой Лугой. Надо тута ехать. А я там бывал. Мне это место

9 ПСО

129

6НИС

130

хорошо знакомо. И мне разъяснили, на немые вопросы, что у

инженеров нет денег на ремонт и восстановление

Инженерного замка. И поэтому отдали морякам. Они богаче

пехоты. А на самом деле, саперы сами могли восстановить

замок своими руками, силами солдат. У саперов есть и

строительные материалы. Что? Не найти дров, глины, песка,

цемента, краски? Да я, не поверю в это.

Тут собака зарыта в траве,

А бездарь сидит в голове,

А на пустой голове два уха,

А ночует в них глупая муха.

Или дело в том, что опять поповичи, да крестьяничи,

учинили перестройку, и в дворовых лаптях ввалились на

паркетный пол, и наследили вдосталь. А лапти надо снимать в

передней.

А может быть, я что-то недопонимаю, куда мне?

Наверно, жизнь вся и состоит из перестроек, в которых

главное захват власти, перераспределение материальных благ,

смена собственности, дележка и овладение сферами влияния.

А народ – это что? Стройматериал, не более того, для

дерущихся господ. А как же иначе? Только так и только так! Я

никого не осуждаю и не порицаю. Ну, да ладно, Это не моего

ума дело. Мне надо сдавать экстерном экзамены. Бери –

больше, кидай – дальше. Один – сапер, один – топор. Один –

день, один – пень. Мне жалко до слез инженерных традиций,

которые угасли свечой, с утратой Инженерного замка.

Я переночевал с такими же офицерами, как я, и на утро

отправился на пригородном поезде в Котлы. Я там уже бывал,

в первый год организации лагерей в 1950 году. Автобус

привез нас по булыжной мостовой на берег реки Луги. На той

стороне деревня и наши лагеря. Тут такая глухомань, что ни

моста, ни парома, ни лодочной переправы нет. За нами

пришел наш понтонный паром, на буксире

130

6НИС

131

катера. Расположили нас в офицерском бараке

преподавателей. Ну, конечно, удобства полевые, стыд и срам.

На улице туалет и умывальник. Отсутствует баня. Я

подробности упускаю. Мы русские люди, любим

первобытные условия, когда кругом ползают червяки и

прыгают блохи. С ними жить веселее. Правда, когда трудно

жить, то мы боремся со злом и нищетой, с первобытными

существами, а не с теми, кто породил это все безобразие.

Поэтому, так и продолжаем жить в сортирах. Хорошо это или

плохо? На этот вопрос ответил Маяковский.

Мы занимаемся по шесть часов в день боевой

подготовкой по программе училища и два часа посвящаем

самоподготовке. И я только один раз, для отдания чести реке,

покупался в Луге. Рядом с нами в комнатке жил полковник

Шапиро, начальник минно-взрывного цикла. Я его знал

раньше, и он узнал меня. В 1950 году он пришел в училище

из академии. Я сейчас с ним подружился. Он, в

противоположность другим преподавателем, теперь

здоровался при встрече со мной, подавая мне руку. В

прошлом я был курсантом и не имел возможности съездить в

Нарву. А теперь я съездил два раза. Один раз на машине, а в

другой раз на катере.

Я спал на полубаке под офицерской палаткой, когда

пограничник пришел проверять документы. Это ему

показалось странным. Он тщательно проверял и прощупывал

мое удостоверение личности. И, проявляя повышенную

бдительность, нашел, что в удостоверении плохо читается

печать войсковой части 48956. Хотел меня ссадить с катера и

отправить на погранзаставу. И только вмешательство моего

приятеля, умерило его прыть. Он подтвердил своим

удостоверением, что я слушатель курсов офицерского состава

при училище ЛВИОЛКУ в лагерях.

9***

131

6НИС

132

– Мы едем на экскурсию в Нарву, познакомиться с

деяниями Петра Первого. Вот и все. У нас выходной день.

Я долго, с приятелем, стоял на мосту, дивился скорости

течения воды и времени. Вид был прекрасный. На той

стороне Эстония, а на этой – Россия. Я вспомнил

разминирование Советско-норвежской границы. Там тоже

бежала вода, бурлящим потоком в реке. По эту сторону

Советский Союз, а по ту сторону Норвегия. Сколько воды и

времени утекло по этой реке? И все, как тогда, при Петре,

вода и время, текут и текут. Все-таки время на земле

своеобразный вид, форма существования материи. Я сапер,

подрывник, и считаю, что в одно мгновение при взрыве, как

экстремальной электронной форме существования матери,

существования времени не наблюдается. Скорее всего, что

при взрыве, можно признать условно, что отсутствует

материя, потому что отсутствует материя времени. Вероятно,

в природе Вселенной наблюдаются только два состояния:

материя времени, и при отсутствии этого, электронность

взрыва. Философы, спорить со мной не надо. Выдвиньте

свою точку зрения на материальность времени. А я, над ней

подумаю.

Мы сдали экзамены. Генерал Дзержицкий, начальник

боевой подготовки инженерных войск Советской Армии,

вручил нам дипломы. Всем офицерам военные, об окончании

ЛВИОЛКУ. А мне и приятелю из Белой Церкви, вручил

гражданские дипломы, союзного образца, как для техников-

механиков. Это произошло потому, что у нас, только у двоих,

оказались аттестаты за среднюю школу, об окончании

десятилетки. И мы вдвоем сдали еще дополнительно

экзамены по черчению и по конституции. Вручая диплом,

генерал долго меня допрашивал:

– Вы откуда? С какого города? Какую вы занимаете

должность? Чем вы занимаетесь? Где вы воевали? В каком

132

6НИС

133

чине? Где служили? Сколько времени были на

разминировании? Какое семейное положение?

Мне показалось, что генерал явно хочет мне

предложить какую-то должность. Позже, не связывая дело с

допросом генерала, мне начальник отдела кадров дивизии,

подполковник Бельчик, предложил должность зампотеха

батальона на севере, вроде того, что на Новой земле. Но жена

Бельчика, знакомая с моей женой, его отговорила меня туда

посылать. Тем более, что у моей жены в это время оказалось

повышенное РОЭ, до 20 единиц..

На обратном пути, в Ленинграде, я зашел к сестре

Анне, в Гусевом переулке, около Московского вокзала, но

подвал был уже заброшен. Там обитали летучие мыши.

Значит, Аннушка получила квартиру и уехала. А я нового

адреса не знаю. Позже я заходил в Пестове к ее матери. Но и

там оказалось, что матушка, моя тетушка, умерла, а дом

продан. Так я потерял свою сестру Анну.

А вот, когда зашел к брату Ивану Русакову, то он по-

прежнему жил с женой на улице Рубенштейна, что рядом с

парикмахерской на Невском проспекте. С Ваней я съездил

еще к одному брату Георгию, Гоше, в Сосновую Поляну, а

потом съездили в Питергоф к сестре Марии, в Суворовское

училище, где она жила. Я с Ваней погулял по парку, правда,

фонтан Самсон не работал. Но я опять, не изменил своей

привычке, покупался в Финском заливе.

– Ты, вот тут купаешься, а я во время войны, – поведал

мне брат Ваня, – был краснофлодцем. И вот тут, я с ребятами,

в одних тельняшках, высаживался морским десантом. Что

было, кто остался в живых, век не забудет. В этой отмели

вода была красная от нашей матросской крови. А этот

песчаный пляж, был устлан трупами, пестрыми тельняшками.

Вот так-то, дорогой братец. А ты сейчас тут купаешься, а я не

могу. Не хватает духу искупаться в воде, которая замешана

133

6НИС

134

на нашей матросской крови. Ты извини меня, ты можешь

купаться . Это я про себя.

Я с братьями был на свадьбе в Петродворце. Выходила

замуж племянница, дочь Марии. Я весь день с племянницей

ходил по городу и собирал родственников на свадьбу. А

вечером следующего дня я распрощался с сестрой навсегда.

Да и братьев я не вижу уже много лет. Живы ли они? Гошка

тоже воевал, да еще дважды, был ранен. Я об этом писал в

первой книге.


Не успел я приехать в свой родимый 193 отдельный

саперный батальон, как меня уже встречает майор Степанов.

– Во! Здравствуй! Вовремя, я тебя жду. Вот ключи, – и

он протянул мне правую руку, а левой со связкой ключей

брякнул об стол. – На, принимай должность. Ты с

сегодняшнего дня ИО НШ. Я ухожу в отпуск. И вообще,

увольняюсь из Советской Армии в запас по болезни. Раненая

нога совсем засохла.

– Да, что вы говорите? Так неожиданно!

– Вот книга, пиши сам приказ о прибытии из

командировки. И второй приказ о назначении ИО начальника

штаба. С Мыльниковым вопрос согласован. Он и сам

увольняется.

– Ну, и новости. Товарищ майор, вы меня удивили.

– Чем же я тебя удивил?

– Как чем? А я думал, что вы бессмертны. И я полагал,

что умру раньше вас, и взводным при вас.

– Ха! ха-ха-ха! Ты все шутишь! Но моя судьба на тебя

не влияет. Комбатом будет подполковник Сильченко. А на

мою должность начальника штаба батальона, сказали,

пришлют академика. Вот и все. Пиши приказы и иди к

Мыльникову на подпись. А я пошел. С сегодняшнего дня, я

двери открываю левой ногой. До свидания. Я поеду в Кобрин,

а Мыльников – в Астрахань.

134

6НИС

135

Ну, что я пишу приказы, занимаюсь своими штабными

делами – это понятно. А в ИТР – инженерно-техническую

роту прибыл еще до меня по замене из Германии старший

лейтенант Чубаров. Он там успешно освоился и успешно

обходится без меня. А дома у меня все в порядке. Живем

хорошо, но не до жиру. Еще как-то на совещании офицеров

Мыльников брякнул, что учителя, всю жизнь учителя и не

стремятся получить новый чин и должность, как взводные.

Вот я, по Пушкину:

Не рвусь я грудью в капитаны

И не ползу в асессора.

Но пора бы стать капитанов, да не протолкнуться на

выше небесную должность. Выше меня все офицеры

военного времени, а я офицер послевоенный, и мне не хватает

места. Зарплата моя 130 рублей. Не до жиру, быть бы живу.

Но семью выручает казенная квартира. Меньше

квартплата, чем на частной квартире. Тамара на работу

учительницей устроиться не может. В гарнизоне тысяча

офицеров с гаком, и жены их через одну – учительницы. А

Тамаре при детях, надо чем-то заниматься. Мы купили

оршанскую ножную швейную машинку. И пришлось

выкинуть. Барахло. Лопочет, как трактор и дырками шьет,

вместо ниток. Купили подольскую, настольную. И поменяли

местами. Тамара окончила курсы портних при Доме

офицеров. И теперь Тамара, иногда в месяц зарабатывает пару

красненьких. Она шьет платья женам офицеров в наших

домах. Берет за пошив платья от 4 до 8 рублей. Жить стало

легче. У нас две дочери, их тоже иногда надо одевать.

Старшая Татьяна пошла в первый класс. Школа у нас

недалеко, за садом и почтой, как раз напротив памятника

войны. Это многоэтажное разрушенное здание водочного

завода из красного кирпича, прошлых веков.

135

6НИС

136

А служба продолжается. Стою я как-то вечером, у

подъезда казармы, между палисадниками, что у старого

монастыря. Жду построения суточного наряда, караула и

дневальных по ротам на инструктаж. Курю беломор, и так

мне надоела табачная горечь, что подумываю, не пора ли

бросать эту вредную привычку. Одной пачки, 25 папирос, не

хватает на день. И вдруг из-за куста выходит на дорожку

капитан, саперного происхождения. Капитан высокого роста,

тощий, худощавый до черноты, пергаментная кожа обтягивает

костлявые скулы. Во рту у него мундштук, с дымящейся

сигаретой.

– Здравствуйте! – говорит он со скрипучим баском, не

вынимая курилку изо рта. – Саперный батальон здесь

располагается? А? – И теперь он козыряет.

– Здравствуйте, – отвечаю я. – Да здесь. Старший

лейтенант Скатулин. – Представляюсь я. – Исполняющий

обязанности начальника штаба батальона.

– Вот хорошо! Я новый начальник штаба батальона.

Будем знакомы. Капитан Поляков. – Капитан в кителе. Но я не

знаю, капитан торчит из кителя или китель торчит на

капитане. А пыхтит он сигаретой с никотиновой гарью, что

хоть уши закрывай, а не только нос. Совсем мужчина

пропитался никотином. Наверно, от того и почернел. Мне

просто жаль его стало. А он ничего. Выглядит молодцом.

Карими зрачками сверкает. Он подал мне предписание.

– Пишите приказ: прибыл и приступил к исполнению

обязанностей. И все прочее, что надо. А вам обратиться к

исполнению своих обязанностей. Знаете, как писать?

– Да, немного. Кое-как, да кое-чему-то, тут, научился.

Да только, все это вы сами можете написать. Я всегда пишу

сам. Вы комбата видели? Видели! Представлялись ему в

штабе дивизии. И хорошо. Вот ключи от сейфов и шкафов.

Можете приступать к работе. Что не понятно, обращайтесь, я

всегда под рукой у вас. А сейчас мне надо наряд

136

6НИС

137

проинструктировать. А то Мыльников задаст мне взбучку.

Время для развода.

– Нет! Нет! Принимать дела я сейчас не буду. Завтра.

Вас как зовут? – вдруг спросил он меня.

– Николай Иванович!

– Точно, Николай Иванович. Комбат говорил мне,

извините, что вас зовут, Николаем Ивановичем. Да я сразу

забыл. – И он наморщил лоб. Я вижу, что мужчина он, еще

молодой. Ему где-то лет под сорок. Только он прокурился

насквозь. У меня появилось страшное отвращение к курению.

Но я чувствую, что бросить, вот так, на шор мачка, не смогу.

С этим врагом, курением, надо бороться с засученными

рукавами, и с винтовкой наперевес.

Я уже писал, что с командиром батальона

подполковником Сильченко, я хорошо подружился. Каждый

вечер по субботам в компании других офицеров штаба

дивизии, мы ездим на рыбалку. А тут вдруг, Сильченко

снимают с должности. Видимо, не поладил с начальством,

пришелся не ко двору. Его отправляют начальником

инженерной службы ракетной бригады, где-то под

Осиповичи. Это понижение, как в должности, так и в звании.

Но он теряет немного, по должности десять рублей. Был

оклад 160 рублей, а стал 150. Вместо него командиром

батальона пришел подполковник Хорев, архангельский

мужчина, невысокого роста, бывший командир 4 саперного

батальона, 28 танковой дивизии, в городе Бобруйске. Видимо,

перевели дослуживать до пенсии. А на его место прислали

академика.

И тут должно состояться учение на Дретунском

полигоне, это за Полоцком. Вот уж где Тьму Таракань.

Беспросветные болота и леса. И там у нас, не весь саперный

батальон. И я там опять за начальника штаба. И чем я только

там не занимался. Была главная задача – это подготовить

маршруты для движения войск в ходе учения. Однажды, на

137

6НИС

138

зил-150, этой корове, возил обед солдатам на маршрут. Да так

и не доехал. Пытался пробиться по полевой болотной дороге.

И машина так села в болото, что ее и за уши не вытащить.

Вдвоем с водителем измучились. Вернулись в лагерь только к

темноте. А однажды, наехал на деревню, затерянную в глуши,

за бездорожьем. Деревня небольшая, но мужчин много. И все

не стриженные и не бритые, волосы на плечах, бороды на

груди. Пытался попить водички, не дали.

– Мы староверы, – пояснила мне украдкой молодая

женщина. – Ничего, никому, не даем. Брезгуем.

А как-то Хорев заставил меня делать дорогу около

деревни, поблизости с рекой Улла. У меня был БАТ. То есть,

бульдозер на Большом Артиллерийском тягаче. Я сделал,

отпрофилировал дорогу, что надо. На радость жителям

деревни. Так в это время приехал начальник штаба

инженерных войск округа, полковник. Вытряхнул меня из

кабины и объявил мне десять суток ареста за использование

моточасов БАТа не по назначению.

– Товарищ полковник, при чем тут я? Мне приказали.

– Посидишь, тогда узнаешь, при чем.

И уехал. Я бросил все дело и вернулся в штаб

батальона.

– Товарищ подполковник, – доложил я Хореву, – так и

так! Схлопотал себе за хорошую работу десять суток отпуска

с поездкой на гауптвахту.

– Наплюй! Не обращай внимания. Высокое начальство

любит размахивать кулаками. Бей – своих, чтобы чужие

боялись. Считай, что ничего не было. И ты не видел

полковника.

– Ну ладно! Так и быть забудем это маленькое

шокирующее происшествие. Не велика важность, что лишний

волосок вылезет или поседеет, – утешил я себя.

Приехали мы в Слуцк, отвоевались. Я попытался с

помощью редактора дивизионной газеты майора Шапиро,

138

6НИС

139

поступить на факультет журналистики, в Львовское

политическое училище. Опять отказали по возрасту. И я

подал рапорт с просьбой, разрешить мне поступить учиться в

гражданский ВУЗ, в Белорусский политехнический институт,

поучиться на строителя. И представьте себе, на рапорте

последовала виза Командующего 5 Армией: разрешаю! Мне

на двадцатое августа пришел вызов из института для сдачи

экзаменов. Как участнику войны, мне достаточно было сдать

экзамены на тройки, и меня институт обязан зачислить вне

конкурса на заочное отделение. Таково было постановление

Союзного правительства. Я вспомнил студентов, когда

проводил с ними занятия в 10 саперном полку в лагерях. И

обрадовался. Наконец-то и я буду студентом.

А тут опять учение. На этот раз дивизионное штабное

учение. Звонит из штаба новый дивизионный инженер

подполковник Лебедев Борис Петрович, прямо через головы

начальства:

– Скатулин, собирайся. Поедешь на штабное учение

моим помощников, помощником дивизионного инженера.

Тебе в подчинение дадут еще взвод саперов.

– Товарищ подполковник, сегодня десятое августа. А

мне двадцатого сдавать экзамены в Минске. Вы же знаете об

этом.

– Ничего, Николай Иванович, успеешь. Собирайся!

– Как прикажете!

С Лебедевым я познакомился давно. А еще весной у

дивизионного инженера был штатный помощник капитан

Фесенко. Но штаты поменяли. У дивизионного инженера

сняли помощника, а в батальоне ввели помощника

начальника штаба. Но на эту должность поставили нашего

взводного, старшего лейтенанта Минаева. А почему не меня,

я удивился? Он ни разу не исполнял обязанности начальника

штаба. Наверно, тут начальство батальона рассудило, что,

если я поступлю учиться в институт, то это ущемит их

139

6НИС

140

интересы. Я буду ездить на экзаменационные сессии. А за

меня кто-то в штабе должен работать.

Я потом с большим трудом уехал с учения на экзамены

в Минск. И мне разрешили это сделать только по приказу

командира дивизии генерала Иванова, который в этом

вопросе разбирался лично, прямо на учениях.

А с дивизионным инженером подполковником у меня

были хорошие отношения.

– Брось ты свою учебу. Ты уже старик. Зачем тебе

сушить мозги? Я вступил в ходатайство о введении в штат

помощника. Вот ты им и будешь у меня. Потом пойдешь

полковым инженером. И уволишься из Армии майором. Что

тебе еще надо? – И он, как всегда, улыбался во всю

ивановскую, да ушей. И глаза у него сияли и сверкали озорно.

– Нет, Борис Петрович. Я поеду в институт!

Борис Петрович Лебедев очень хороший человек. Он

переведен в дивизионные инженеры из 10 саперного полка,

что расположен под Могилевым в Пашково, с должности

заместителя по строевой части. В полку был разгром. Об этом

писала армейская газета Красная Звезда.

И так я поехал в институт и сдал экзамены. Я был

зачислен студентом заочного факультета БПИ. Я вспоминал

былое многолетней давности, когда я завидовал студентам,

когда я был на учебных сборах студентов в лагерях, при 10

саперном полку в Дубовке. А вот теперь и я, поздно по

возрасту, но студент. Немного огорчало то, что у меня сняли

часть денежного довольствия. Я получал в месяц со всеми

надбавками 150 рублей, а за август мне начислили только 100

рублей. Таково постановление Совмина и приказ Министра

Обороны. У меня получается двойной убыток. Зарплату

уменьшили и дополнительные расходы в Минске. Мы жили

во втором общежитии в спортивном зале, с входа с

Академической улочки. К этому времени я столько раз сдавал

разных экзаменов, и гражданских и военных, что этих

140

6НИС

141

экзаменов я уже не боялся. Тем более от меня требовалось

сдать на положительную оценку, то есть на тройку, и я

зачисляюсь без конкурса студентом института.

Но все течет. Все меняется. Борис Петрович ушел, как

я узнал, на военную кафедру Политехнического института. А

вместо его дивизионным инженером пришел опять

зампострой 10 саперного полка, подполковник Швец, герой

Советского Союза. Я слышал, что во время войны, он, будучи

лейтенантом, при операции Багратион в Белоруссии, при

форсировании Днепра, под городком Лоевым, был одним из

двенадцати заложников, которые первые на лодках с

чучелами солдат, стали переправляться через Днепр. Они

демонстрировали ложное направление наступления наших

войск. Они отвлекли внимание противника от места

действительной переправы войск через Днепр на себя. Немцы

заложникам задали жару. Не многие уцелели. Но лейтенант

Щвец остался жив, получил звание Героя. Он и потом, в

дальнейшем, в ходе боя за Днепр, и освобождение всей

Белоруссии, продолжал переправлять бойцов через реку, под

огнем противника.

И вот, как-то, подполковник Щвец, вызывает меня в

штаб батальона в субботу вечером, через головы начальства.

– Скатулин, бери ЗИЛ-150 и отправляйся в Осиповичи,

в саперный батальон за передвижной станцией. – И подает

мне карту. – Поедешь, вот по этой дороге, через Шишичи,

прямее. За ночь доберешься. А утром приедешь назад.

– Товарищ подполковник, сейчас же январь месяц,

наверно, еще зима. Все дороги занесены снегом.

– Ничего! Ты – офицер, не первый день замужем,

пробьешься.

– Не пробьемся, так зарвемся, – пробурчал я.

– Что? Что вы говорите?

– Так, ничего. Про себя. Как скажете, так и будет.

141

6НИС

142

Конечно, я не проехал по занесенной снегом дороге.

Когда я вернулся глубокой ночью, то он пришел в батальон и

отправил меня, теперь через Бобруйск. Где-то часа в три

ночи, я был в Бобруйске. Удачно, что водитель был родом с

Бобруйска, так мы поспали до утра у его родителей, у

мебельной фабрики, вокруг которой я когда-то разминировал.

Когда и где едешь, то все вспоминается. Больше я с Швецом

не встречался. Он ушел, говорили, командиром полка в Белую

Церковь.

А тут в штаты вводят помощника дивизионного

инженера. И на эту должность берет себе Швец нашего

помощника НШ, старшего лейтенанта Минаева. Там

капитанская должность. А мне предлагает теперь должность,

майор Поляков, помощника НШ. Я хотел спросить, а где вы

были раньше, когда тут все время играли в прятки? Но мне не

хотелось портить с ним отношений, и я согласился стать его

помощником. А тут Поляков планирует сам поехать в отпуск

летом.

– Вот что, Николай Иванович, – он держит в руках

график офицеров, который я только что составил. – Ты

поезжай в отпуск сейчас. А я поеду летом. У меня много

нерешенных вопросов с переездом.

Я планировал использовать отпуска для сдачи

экзаменов в институте. С расчетом, чтобы не терять зарплату.

А тут меня, Поляков Николай Алексеевич, выталкивает в

отпуск. А куда я могу зимой в феврале поехать? В Устюжну –

на дорогах снежный завал. Да дочка учится в школе. Поехать

в Москву? Уже ездил один раз без жены. Походил по музеям

и мне там делать больше нечего. Одним словом мне везет.

Когда солнце палит, то едет в отпуск замполит. А когда мороз

добротный, то в отпуск едет Ванька взводный. Я, прошлый

год, был в отпуску, в марте месяце и ездил тоже в санаторий,

но местный, в Павлиново, вод Барановичи. Ездил на

142

6НИС

143

охотничью дачу маршала Тимошенко. Так, ничего хорошего.

Было пустое время провождение.

А нынче вдруг, наш доктор, старший лейтенант

Синкевич, предлагает мне путевку опять в санаторий. Я еду в

военный госпиталь, в 14 военный городок, и оформляю

путевку в Иссык-кульский санаторий, это на озере, на краю

света, у китайской границы. Поляков был недоволен, что я

еду очень далеко. Что я много дней затрачу на дорогу. А тут,

ему одному придется работать. Когда я работал за так,

бесплатно, нештатным НШ, то это считалось нормально. Но

я, все-таки, уехал в далекий санаторий. Мне было очень

интересно побывать на дорогах Пржевальского.

Я к этому времени выполнил все студенческие

задания, отправил и получил зачет. Мне оставалось только

поехать и сдать экзамены за вторую сессию. Я работал по

вечерам и выходным дням над студенческими заданиями

упорно и настойчиво. У меня уже был сделан задел и на

следующую сессию. Так что все впереди.

Вот и все, что я хотел поведать о себе в этой книге, о

своей превратной судьбе офицера. Я многое упустил, многое

не сказал по разным причинам. Но то, что я рассказал, то мне

этого хватило на целую жизнь. 10 лет я прослужил взводным,

с незначительными изменениями в служебном положении, в

193 отдельном саперном батальоне, 29 танковой дивизии, 5

гвардейской Армии.

Мне всего-то 33 года, я все-то старший лейтенант. И я

не пеняю на свою судьбу. Коля Смирнов, командир саперного

взвода 58 мотострелкового полка, воевал еще офицером,

прослужил 25 лет, и уволился старшим лейтенантом.

Говорят, что Голиков или Гайдар, в 20 лет командовал полком.

А Гудериан в 40 лет был всего капитаном. У него все было

впереди. У меня тоже, все еще впереди. У каждого своя

превратная судьба.

Мне очень жалко расставаться с этой повестью.

Ставлю точку, и словно выбрасываю часть своей жизни. Но

143

6НИС

144

выбросить ее нельзя. Она описана, она теперь материальна. Я

в ней живу, и буду жить после ухода в мир иной.

У меня уже написано 8 книг, я все эти книги заложил в

компьютер, под общим заголовком «Любовь и Ненависть». И

одна книга стихотворений. А сейчас дописываю вторую

геометрию. Первая – Апраксимационная геометрия. А вторая

– Проективная геометрия. Я поработал в своей жизни

неплохо. Это все создано мной вне служебного времени. В

свободное время, в выходные дни, праздники и по вечерам.

А сколько черновиков, записей, заметок, то их уже мне

никогда не обработать для редакции. Все, что я сделал, это не

хвастовство. Это все я, и больше ничего. Продолжение

следует.

До встречи в новой книге. Она у меня уже написана и

отпечатана. И ее название Диверсант спецназа.

Я приношу извинения тем товарищам, о которых у

меня проскочило не совсем лестное слово. Но из песни слов

не выкинешь.

Вставай! страна огромная.

Вставай! на смертный бой...

Все еще впереди...

Мне придется несколько изменить военную

профессию. Или саперную профессию наполнить другим,

неожиданным содержанием. Так что до встречи в новой

книге.

144