# ВОЛЧИЦА

USER

1

НИКОЛАЙ СКАТУЛИН

ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ

Мемуары – Легенда

Военный детектив героев нашего времени

Записки разведчика

Двадцать первая книга

ЛЮБЕ – ВОЛЧИЦА –

ЛЮБОВЬ

Б О Р Ь Б А У М О В

Минск – 2005

1

2


Николай Иванович Скатулин

2

3

Существование может измеряться

четырьмя временами Сириуса:

Первый– до рождения,

Второй – при жизни,

Третий – при смерти,

Четвертый – после смерти.

Но кому, сколько удастся прожить –

никогда неизвестно,

Но жизнь существует всегда и везде,

И там и здесь, ибо все есть состояние.

Живое – это временное мертвое,

А мертвое – это временное живое.

Прекрасно – достойно служить государству, не

менее важно достойно говорить о нем....доблесть

тех, кто совершил деяния, оценивается так высоко,

как ее настолько смогли превознести выдающиеся

умы.

Гай Саллюстий Крисп 98-33 г. до н э

A. M. D. G. – Ad majorem dei glojriam – К

вящей славе божьей! Или. Во имя торжества

Победы! Сии буквы были вырезались на плетях,

которыми в иезуитских школах секли учеников, а

еретиков с этими словами сжигали на кострах в

средние века к славе божьей! Эти же буквы

написаны в канонах и постановлениях Тридентского

собора в 1562 года. И мы с этой же целью взялись за

письмо: во имя славы божьей! И во имя торжества

Победы!

3

4

№1

Все началось в 1918 году. Молодой грузин по

имени Коба, инспектировал Первую Конармию

Буденного и Ворошилова, по мандату и поручению

Ульянова, как член Реввоенсовета. Поезд, состоящий

из трех вагонов, стоял на запасном пути небольшой

станции. Поезд охраняли три сотни казаков.

Однажды поздно вечером или утром рано, Иосиф

закончил трудоемкое дело по разбирательству

измены, распоясавшегося, вышедшего из под

контроля Реввоенсовета, командира Второй

Конармии. Коба любил работать по ночам. Это очень

удобный принцип работы. За день накапливается

информация. После обеда он ее обрабатывает, к

полуночи принимает решение и тут же рассылает

подчиненным. У всех командиров частей, к утру есть

приказ с задачами на руках, что делать и как

действовать.

Коба вышел из своего вагона в шинели в

накидку, как всегда любил он ее носить. Спустился

на землю, потянулся. Он показывал всем своим

видом, что решил размяться, немного погулять по

свежему воздуху. А на самом деле он только что

подучил зашифрованное письмо. И шел по адресу на

место встречи. Часовой козырнул ему. А он в ответ

покачал головой, с черными, как смоль густыми

волосами. Следом выскочил охранник. Коба

4

5

повернулся на стук дверей и махнул рукой себе по

голове.

– Буденовку, подай! – А сам потихоньку пошел

вдоль станционного железнодорожного пули,

поросшего травой. Тотчас нагнал его охранник и

подал буденовку. Коба надел головной убор и махнул

ординарцу.

– Иди, – сказал тихо. – Я один погуляю.

– Нельзя! Товарищ командир! Не положено!

Неровен час, что случится. Беляки в хуторе

пошаливают.

– Я с оружием. А вы рядом. В степи пустынно.

– Хорошо, товарищ командир. Далеко не

уходите. А мы будем тут, поблизости, если что.

Молодой грузин увидел тропинку и пошел по

ней, при этом подумал: – «Куда может вести

тропинка?». «Вот так и судьба ведет человека в

неизвестное. И куда она выведет, никто не знает?

Одного выбросит на головокружительную высоту

Священного Олимпа власти, а другого человека

низвергнет в могилу одним махом. Был – и нет».

Впереди нет строений, так далеко, насколько верст в

степи хватает глаз. Только одна плакучая,

разлапистая ива стоит в ста метрах. «Ну, да!

Ворошилов прав. Вольницу допускать нельзя. Этого

атамана надо ликвидировать». «Дело серьезное. Или

он нас или мы его. В революции только одна дорога

или тропинка. Дело сделано. Пусть теперь

разбирается трибунал». «Ишь, ты, нашелся новый

правитель России. Он против белых. Он против и

5

6

красных». Он не заметил, сколько прошло времени.

Он стоял и смотрел на восход или заход солнца.

«Она должна быть здесь» – подумал он. Ему

доложили, что она будет здесь. Как вдруг вздрогнул,

услышав шуршание за стволом дерева. Он

мгновенно выхватил маузер и резко повернулся на

звуки. От дерева побежала женщина. Это она.

– Стой! Стой! Стрелять буду! – тихо сказал

Коба, но твердо. – От пули не убежать. – Женщина

остановилась и повернулась к нему лицом, держа

впереди руки, как бы защищаясь.

– Иди, сюда! Ко мне! Ты одна? Почему здесь?

Это была дама, лет двадцати пяти. Она шла

боязливо к нему, дрожа всем телом, буквально

спотыкаясь, не сводя глаз с молодого грузина или с

наведенного на нее маузера. Приблизясь к нему, она

стала торопливо отвечать на вопросы. Но говорила

так и то, что ей сказали.

– Сиди тут, Любовь Васильевна, у дерева и

жди. За тобой придет человек. Ты его узнаешь. Он

грузин. Он тебя знает в лицо. Может, и ты его знаешь

по Петербургу. Но никогда не говори, что мы тебя

отбили у белых в станице. Говори, что сама убежала

от того солдата, который тебя поймал и удерживал

силой. А остальное говори правду, как было. В том

числе, что тебя бросил муж. Так надо.

– А вы откуда все про меня знаете?

– Мы все знаем, что надо знать. И не больше, и

не меньше того, что надо знать. – И, после этого

джигиты ушли. Они растаяли в темноте. Привезли ее

6

7

сюда на коне-скакуне верхом. Но топот копыт она

теперь не слышала. Значит, они коней увели под

уздцы, подумала она. Любовь Васильевна терялась в

догадке, ей было страшно боязно и жутко. Она не

знала, что с ней происходит? Кто-то, что-то с ней

хочет сделать, но она пока не может понять и

догадаться. Она увидела приближение человека. И

ей не так стало страшно. Ведь ей сказали, что за ней

придет человек. Значит, это он. И она поспешила

ответить на вопрос незнакомца.

– Я одна. Мне некуда идти. Мой муж бросил

меня. Трус. А потом подобрал меня солдат. Он возил

меня повозке. Но я убежала от него. Я не знаю, куда

мне идти? И что делать? Если можете, то помогите

мне. У меня родственники есть в Петрограде. У меня

оружия нет. – Она подошла к Коба почти вплотную.

– Вот, посмотрите?

– А почему ты раздетая, в одной кофте и юбке?

Ты что, совсем нищая?

– У меня одеяло. Там у дерева. Я убежала, в

чем была одета в повозке.

Коба подошел к одеялу и носком острого

грузинского сапога подцепил и отшвырнул в сторону.

– Ничего нет? Ты правду говоришь?

– Вот, обыщите, – она подняла руки вверх. Ее

груди поднялись и наполнились ядрами, обозначив

соски вишнями, сквозь ситцевую кофту.

– Красивая девушка! Ты очень красивая! – и он

взял ее за груди, как бы проверяя, нет ли там, под

ними, оружия. На самом деле он не мог этого не

7

8

сделать. В нем взыграла кавказская грузинская

кровь. Груди были небольшие, но полные и упругие.

Губы ее вздрагивали. Она испуганно смотрела ему в

глаза, ожидая нападения дикого зверя. Теперь, на

гражданской войне, каждый человек был злодей и

хищник. Но она увидела и поняла, что знала его еще

по Петрограду.

– Не бойся! Я тебя не трону. Я порядочный

человек. Видишь, не зверь, не нападаю. Я – грузин, я

люблю красивых женщин. И не могу тебе причинить

вреда и что-то сделать с тобой плохое.– И он ей

улыбнулся. Убрал за пояс маузер. Она хотела, но не

имела права сказать, что я знаю тебя.

– Правда? – у нее дрожали руки. – Я очень

боюсь. Всюду стреляют. Убивают друг друга. Всех

женщин хватают. Насилуют. Спасите меня. Я хочу в

Петроград к маме и бабушке.

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Люба! Любовь Васильевна.

– А кто же твой муж, что бросил тебя?

– Он царский офицер, князь, из рода

Голицыных. Он трус. Убежал, спасая свою шкуру. А

меня бросил. Я ему этого никогда не прощу.

– Хорошо! Тоесть, я хотел сказать, что бросать

женщин нехорошо. Прощать обиды и оскорбления,

правильно, никому нельзя никогда. Бросить жену да

еще такую красивую, как вы, надо быть подлецом.

– Я боюсь вам признаться? Я княжна из рода

Гончаровых. Вы меня расстреляете?

8

9

– Ну, что вы? С чего вы взяли? Мы с

женщинами не воюем. Если вы правду говорите, вы

не шпионка. Брошенная женщина. Я вас не могу

арестовать. Идите на все четыре стороны.

– Нет! Не оставляйте меня тут одну. Помогите

мне уехать. Сесть на поезд. Я вижу вы не простой

человек. Вы – командир. У вас много власти.

Помогите мне. Мне нечем вас отблагодарить, кроме

слов благодарности.

– Мне ничего не надо. Идемте! Идемте! Что

смогу, то сделаю. Но сначала вам надо одеться.

На ней было грязное и рваное платье. На нее

было с одной стороны смешно смотреть, будто

артистка с погорелого театра, а с другой стороны,

было ее жалко. Любовь Васильевна глядела во все

глаза на молодого мужчину кавказской

национальности, и поражалась. Какой он, красивый

мужчина. Какой он обаятельный. А какие у него

руки. Как он нежно взял меня за груди. Я дрожала не

от испуга, а от прикосновения его тяжелых мужских

рук. Боже мой, подумала она, почему мне в жизни

так не повезло. Встретился на дороге жизни

тряпочный мужчина, хилый и безвольный.

Нет ничего удивительного, что жизнь

человеческая продолжается и на войне. Даже перед

казнью человек может любить и ненавидеть. После

приличного разговора она осмелела окончательно.

Вообще-то человек легковерное существо. Тем

более, что оказалось, что нечего бояться. У нее уже

не было страха. Она так быстро и так легко

9

10

почувствовала себя уверенной, что решила спросить

своего доброжелателя.

– А вы, не скажете мне, кто вы? Как вас зовут?

Извините, пожалуйста, за нескромный вопрос.

– Потом узнаете, как меня зовут. Если

захотите... – он не договорил. Они подошли к вагону.

И он взялся рукой за ручку. – Пропустите ее. Она со

мной, – сказал он часовому и личному охраннику.

– Товарищ командир, по инструкции не

положено пропускать в ваш вагон посторонних лиц,

– ответил ему часовой. А охранник закивал.

– Пропустите. Вагон мой. Мне можно. Это моя

гостья. Любовь Васильевна, давайте вашу руку.

Высокие ступеньки. Я помогу вам подняться. – И он

обратился к охраннику: – Василий, достань для

женщины, поприличнее одежду. Что-нибудь

достойное, этой красивой женщины.

– Товарищ командир, женщина чужая. Ее надо

в контрразведку отправить. Надо допросить, что она

тут делает? Одна? Она полураздетая? Она может

быть шпионка. Теперь доверять здесь никому нельзя.

– Хорошо! Хорошо! Я уже допросил ее с

пристрастием. – Коба весело засмеялся. – Она

призналась, что потерянная женщина. Никакая не

шпионка. – Он глядел на нее, как голодный волк на

добычу. До чего же она была красивая и

соблазнительная. У него сердце подмывало, и вся

душа трепетала. Играла ураганом горячая и молодая

кавказская кровь. Уж кто-кто, а он, эту добычу не

упустит. Но он умел держать себя в руках. У него

10

11

хватало выдержки держать себя в собачьей стойке,

перед броском на добычу. Не зря Ульянов завидует

его хватке, терпению и выдержке. Он обучен

первоклассными российскими полицейскими... и

жандармами... или в горийской семинарии

священнослужителями... Быть среди чужих – своим,

а среди своих – чужим... Но об этом никто, никогда

не догадывается и не узнает... Это искусство актера –

входить в доверие, располагать человека к себе и

подчинять его своей воле, – не каждому дано Богом.

– Ну, так что? Василий? Можно, что-нибудь

сделать для женщины, попавшей в беду? И для

меня...?

– Есть товарищ командир! Понял! Сейчас

слетаю с конниками на хутор или в городок. И

одежду раздобудем. Не беспокойтесь! Все будет

сделано в лучшем виде.

№2

Белые прорвали Южный фронт Красной

Армии и наступали на Воронеж. Казалось, что крах

Советской Республики неизбежен. Но ход боевых

действий мешалась развернутая фронтом на Восток

конница Буденного. И Добровольческая Армия

белых стала откатываться на Юг. Она терпела

поражение за поражением. Уж очень были

доблестные буденовские конники.

Но, за несколько дней до этого события, на

небольшом полустанке, стоял поезд представителя

Ленина, во главе Коба. Белые наступали. Коба

11

12

вызывал в Москву Ленин. В вагоне за столиком

сидел Иосиф, а Любовь Васильевна на диване

напротив. Коба смотрел на развернутую карту и

стучал пальцами всей пятерни о столик. Он изредка

поглядывал на Любовь Васильевну. Каждый думал о

своем насущном сегодня, что будет и что надо делать

и, что каждого ждет впереди. Обстановка на

разрозненном и беспорядочном фронте меняется

каждый день. Коба, вот, вот, должен уехать в Москву

по вызову Реввоенсовета к Троцкому. Любовь

Васильевна об этом знала. Но она не могла понять,

что будет с ней? У Сталина уже есть две жены. Одна

в Грузии Сванидзе, а другая в Москве Аллилуева. А

кто она такая? И куда ей деваться и что ей делать,

если сейчас уедет Коба в Москву? Обычно он все

время возил ее с собой в качестве секретаря и

прислуги. А что с ней будет теперь? Она любила,

несмотря ни на какие перипетии, Коба по

настоящему. И она готова за ним поехать куда угодно

и делать что угодно. Но не все в ее и в его силах. Она

это понимала настолько хорошо, что чувствовала

себя плохо. Она знала, что он ее с собой в Москву не

возьмет. Такую глупость не делают даже дураки. Там

и жена, там и члены ЦК, там и скрытые и тайные

враги. Да его там съедят с потрохами. Хотя Ленин,

может быть, и промолчит. Он сам живет не с женой

Надеждой Крупской, а Инессой Арманд. Но не

выбросит же ее Коба на полустанке, и не оставит в

сарайном вокзале одну на произвол судьбы. Она

знал, что на это Коба не способен физически. Он

12

13

награжден умом, любить и ненавидеть. Она это

психически угадывала по одному его взгляду. Она же

психоаналитик. Она по одному действию или

поступку может предсказать, что будет делаться

дальше Он кого угодно может пристрелить, сверкнул

саблями зрачков. Но ее он не бросит.

А Коба не думал о своем неизбежном

положении. Он был всегда одним и тем же,

спокойным, уравновешенным, прозорливым, с лицом

бронзовой статуи. Его лицо никому не удавалось

прочитать даже по буквам, не только по слогам или

фразам. И, наконец, Коба закурил трубку, два раза

пыхнул и едва заметно, улыбнулся, остановив

потрясающий душу взгляд на глазах своей подруги.

Любовь Васильева внутренне вздрогнула. У нее что-

то внутри похолодело. Она поняла, что сейчас ей

будет вынесен приговор: казнить или помиловать, в

любом, прямом или переносном смысле. Гениев

любить так же трудно, как ненавидеть любовь

врагов.

– Любовь Васильевна, – произнес он с

грузинским акцентов, твердо и уверенно, на что

запрещается возражать. – Я знаю, о чем вы думаете.

Вы думаете о своей судьбе. И правильно. Но вы

своей судьбы предугадать не можете. Хотя я знаю и

очень ценю, что вы для меня можете просчитать

судьбу на десять ходов вперед, как мудрейший

шахматист.

– Все в руках Господа Бога...

13

14

– Любовь Васильевна, мы уже много говорили

о твоей и моей судьбе. И ты прекрасно понимаешь,

что у нас одна теперь дорога, но разные пути к цели.

И я бы хотел сделать тебе последнее напутствие.

– Да, да, конечно, – произнесла она с

расстановкой и придыхом. Она хотела сказать, что

она маленький человек. А на фоне гражданской

войны, жизни и смерти, она ничего не значит, она

ничто и никто. Но, вздохнула тяжело впридых,

схватив воздух полураскрытым ртом.

– Любовь Васильевна, я так не думаю, что ты

маленький человек. – Что он читает мои мысли,

подумала она? – Ты большой человек. У тебя

аналитический ум. Ты говоришь на четырех языках.

А я только на двух. И я завидую тебе. Молчи!

Молчи! И слушай, что я тебе скажу. – Он читал ее

выражение лица и глаз. Он не ошибался, что ей

можно доверить тайну и дать поручение. И он не

сомневался, что она его выполнит. Он пыхнул в

сторону окна дымом и продолжал смотреть ей прямо

в зрачки. Она остекленела под его взглядом. Как она

его любила, только она одна знает об этом. Конечно,

он догадывается об этом. Поведение любящей

женщины не трудно предугадать по одному

движению ее глаз.

– У меня для вас есть большое дело. Кое о чем

мы уже говорили. Это дело, теперь будет дело всей

твоей жизни. – И он постучал костяшками пальцев

по столу. А она на секунду обратила внимание,

почему он сначала сказал «вас», а потом «твоей»?

14

15

– Так вот, ты готова выполнить все, что я

поручу не на минуту, а на всю твою жизнь?

– Да, да, Иосиф! – Закачала она поспешно и

радостно закивала головой, и заговорила торопливо,

не отводя, свой взгляд зрачков, от его огненных стрел

зрачков. – Я сделаю все, что ты прикажешь.

– Я приказывать не буду. Я прошу тебя. Вот

что. Ты перейдешь к белым, как мы уже оговаривали

твое будущее. Ты – княжна. Нет, не бойся, тебе не

надо быть шпионкой. Это не для тебя. И мне это не

нужно. Ты переберешься в нейтральную страну. В

Швейцарию. Там организуешь «Справочное бюро

информации» по экономике в специальном Банке.

Денег у тебя будет столько, сколько тебе

понадобится. У тебя будет штат. И ты будешь

собирать газетную и журнальную информацию со

всего мира. Будешь выписывать газеты всех стран. И

будешь собирать, и анализировать информацию.

Потом уточним, какая мне нужна информация. Да ты

и сама может понять, что нам нужно. – Он помолчал,

не сводя с нее глаз. – Это первое. Ты согласна?

– Я согласна. Мы об этом уже говорили. Я

должна концентрировать у себя в Банке мировую

официальную политику всех государств, выбирая ее,

из средств массовой информации. А мы будем

видеться?

– Не часто, но будем встречаться. Все будет в

наших руках и в умах.

– Но, Иосиф, у меня нет денег. На что я буду

все это организовывать. И содержать штат?

15

16

– Об этом не беспокойся. У тебя будет все то,

что тебе необходимо и в достаточном количестве.

Вот я даю тебе номера счетов в швейцарских банках.

Они остались еще с царских времен. А потом ты

получишь новые счета. Расходовать будешь деньги

по своему усмотрению. Денег для тебя будет на

счетах столько, сколько тебе понадобится.

– Иосиф, это ответственная задача. Справлюсь

ли я с этой задачей, как ты думаешь?

– Раз я тебе поручаю, значит справишься. Ты

будешь не одна. У тебя будет секретарь, мой еще

доверенный человек. Дама. Она тебе будет подругой

и прислугой. А потом будут еще мои люди, включая

охранников. Но ты одна доверительно будешь всем

править. Истину знать будете только вы вдвоем, Так

как, согласна? А сейчас, как раз время подходящее

сделать переход к белым. Подойдут белые. Тебя, как

беженку возьмут на полустанке. Может быть, даже

встретишься с мужем. По моей информации он

полковник, и командует взводом офицеров. Но в

принципе, мои люди тебя повезут прямым ходом до

Одессы, на тачанках, под охраной джигитов.

– Я его ненавижу. И если встречу, то я его

пристрелю, как подлую трусливую собаку. Прости

меня Иосиф за грубость. Ты знаешь, что я, оружием,

по твоей воле, владею хорошо. И рука у меня не

дрогнет. Я теперь знаю, что стоит жизнь и как надо

ее отстаивать.

16

17

– Ну, ты, это сделать не торопись. Потом,

сочтешь нужным, то уберешь его. А пока используй

его в своих интересах, если встретишь.

Они встали в узком проходе купе. Они

обнялись. Долго целовались.

– Ну, иди, собирай свои вещички.

Упал и взорвался первый снаряд на станции

запасного пути. Осколки обсыпали вагоны по

крышам и бокам. Выскочило с дребезгом несколько

стекол вагона.

– Иди, моя красавица! Иди. Не бойся, тебя

будут охранять джигиты, пока ты не сдашься в плен.

Или пока тебя не посадят на корабль. Но и потом

еще, негласно, будут сопровождать тебя всегда мои

кавказцы и джигиты. До Константинополя – одни, а

потом – другие, мои люди.

Из соседнего купе подошла прекрасная

девушка в виде и форме гувернантка, с кошелками,

сумками. Весело и игриво улыбаясь и кланяясь.

– Вот, Любовь Васильевна, это твой секретарь

и твой хранитель, Катя.

– Катя, Катя, здравствуй. – Она схватила Катю

и стала целовать. – Иосиф, так это же моя Катя,

школьная подруга. Катя... – она хотела сказать, что

Катя дочь гувернантки ее матери. Но ей показалось,

что это информация сейчас не уместна и

неприлична. Неравенство людей не в

происхождении, а в уме, и в выполняемых задачах в

этой жизни.

17

18

– Вот и хорошо. Она, твой верный и

единственный друг. Она обязана, в случае опасности,

прикрыть тебя своим телом. Поняла? На нее можешь

положиться больше, чем на саму себя. Иди! Да

хранит тебя, Господь. Во имя господа бога, во имя

Победы! Аминь!

– Иосиф, что ты говоришь? Ты же не

верующий. Ты же коммунист? Безбожник!

– Тебя пугает слово коммунист и слово

Господь? Ты, не знаешь, что я когда-то учился в

духовной семинарии. Так что мне оба слова сродни.

Слова Коммуниус переводится с латинского, как

«общее» или просто сказать община.

Коммунистические общества существовали всегда, с

времен фараонов и римлян. А Господь – это наша

Судьба, не более и не менее. Или Господь – это

незримый поводырь. Так что тут нет ничего

божественного. Все земное.

– Да, да, конечно. Я не совсем верно

истолковывала. Я понимаю, что коммунизм – это

общее благо. За него стоит бороться.

– Видишь, как я тебя...– Коба весело засмеялся,

что с ним очень редко бывало. – Как я тебя быстро

перевоспитал. Всего за три месяца. И обратил тебя,

и обрек тебя в новую веру. Если точно разобраться,

то все пять книг Библии пропитаны насквозь

коммунистическими идеями и идеалами. И идеи

коммунизма родились из Пятикнижия. Ладно,

декабристка, иди. Мои джигиты ждут вас. Катя, я на

тебя надеюсь, как на себя. Дай, я тебя на дорогу

18

19

обниму, на счастливую дорожку. – И Коба открыл

двери вагона. На улице было темно, пустынно и

страшно. Со степи дул чужой ветер.

– Камаль? – тихо сказал Коба в непроглядную

темноту. – Ты, где?

– Моя тут, товарищ командир.

– На тачанку и гони с джигитами до самого

Стамбула. В Ататюрку в гости.

– Айяяй! Мой сделат, как сказан!

– Иосиф, ты меня бросаешь на этого турка и

татарина в тюбетейке? Я боюсь оставаться с ним, –

шепнула она Иосифу на ухо. Он так же тихо и

таинственно ответил ей.

– Этот турок несметный богач. У него в

Афинах свой порт. А в Стамбуле, Батуми и Одессе

свои корабли. У него везде, по Черному и

Средиземному морю свои люди. Не бойся. Он будет

выполнять свою часть работы, а ты свою... Иди!

Коба остановился у вагона, поглядел на небо,

прислушался. И, наконец, его чуткое ухо уловило

шуршание колес тачанки, а затем и отчетный топот

копыт, двух десятков коней. Они, как пулеметная

очередь из «максима» прострочили и затихли

вдалеке пространства, унесенные ветром Судьбы.

Все звуки угасли, только изредка с неба падала

звезда, и, прочертив огненную линию, вспыхнув,

гасла. У вагона стало жутко страшно. Коба присел на

землю у вагонного колеса.

Сейчас время волков. Они стаями рыскают по

степи, по запаху выискивают свою добычу.

19

20

– Товарищ командир, пора ехать... – И Коба

поднялся во весь рост. Он почувствовал себя

большим человеком истории. Он твердо знал на что

идет и знал, что делает.

№3

Москва. Кремль. Ветер унес время. Военные

бури пронеслись над Россией, ломая, и корежа все,

на своем пути к новому исходу. После погрома и

разгрома, это была та же земля России, но страна

была уже совершенно другая, словно упавшая с неба

планета. И люди были уже не похожи на тех людей,

русских мужиков и баб. Это были пришельцы с

далекой планеты. И люди были на ней другие. Они

жили уже другой жизнью. Иначе мыслили. Иначе

чувствовали. Начался отсчет нового времени.

Наступила новая эпоха. Только та эпоха, которая и

может быть. Другой не будет никогда. Так всегда

было на земле и так всегда будет. Если одни, люди

старой формации, не вымирают вовремя, то их

низвергают другие люди новой истории... Пали –

фараоны. Пали – греческие Полисы. Пал – Карфаген.

Пал – Рим. Падет и...

Прошло, много ли, мало ли лет, но с тех пор

много воды утекло, как гигант Республики, совесть

Республики, железный Феликс зашел в кабинет

Иосифа.

– Иосиф, мне надо опять съездить в

Швейцарию по неотложным делам.

20

21

– Хотите навестить жену и дочь? – Коба, сидя

за длинным столом, свалил немного голову на бок,

вынял трубку изо рта, пыхнул дымом, и пристально

посмотрел на собеседника. Да, надо, так надо,

конечно, надо его поддержать, пусть едет. Может

этот факт и мне пригодится. Заодно там разберется

со своими агентами. Особенно во Франции беляки

активизировали свою деятельность. Что им надо?

Неужели они думают вернуться в Россию? Мстят!

– Да, конечно. Надо навестить и жену и дочь. И

я хотел спросить тебя, может что-нибудь передать,

письмо или на словах... твоей знакомой и ее

дочери...?

– Да, да. Вот письмо. Надеюсь, что они, там, не

бедствуют с деньгами?

– Нет, конечно. У них, у обоих свои счета. У

них свой Банк. Трех этажное здание. На первом

этаже торговый и залоговый банк. На втором –

экономический и информационный Банк. А на

третьем этаже аналитический Банк, мозг всего

предприятия. Все я сделал так, как мы договорились.

Живут они рядом в особняке. А это, – Феликс подал

листок бумаги. – А это, ваши счета. Надо их

запомнить навсегда, на всякий случай. Листок надо

сжечь. Пути Господни неисповедимы.

– Возможно и так...

– Дочь Любовь Васильевны, Люба, сейчас

учится в Сорбонне. По моей информации, у двух

Люб, все в порядке. Недавно моя жена навещала их.

Кажется, на летние каникулы, они собираются

21

22

поехать в Лондон. Документы у них надежные. Она,

по-прежнему княгиня, и ее дочери передан титул

княгини.

– Хорошо! Поезжай. Только вопрос, как ты

поедешь? Тебя в Польше или Германии на первой

станции пристрелят. Такую заметную личность, как

ты, каждая собака знает.

– Это правда, так я не поеду к ним в гости. Я

пойду пешком по проторенной старой тропе еще при

царе Николае. Через три государства и через три

границы. У меня есть надежное окно.

– Хорошо! Желаю успеха! – И Иосиф встал и

подал руку Феликсу руку. – Там, где-нибудь заодно,

может быть, и подлечишься. Меня беспокоит твой

бледный вид. Вот, она, каторга, теперь сказывается.

Ну, ну, смотри сам. – Он опередил возражения

Феликса. Он так загружен работой, что некогда

пообщаться с врачом. А сам подумал, что Феликс

надежный товарищ. Но он слишком много знает обо

мне и моих делах. При этом, у него много власти. С

семнадцатого года председатель ВЧК. А это

нехорошо. Биограф мне не нужен. У меня и так дел,

и врагов, и друзей много. Если не успею почистить

ЦК, то меня почистят. Свора собак грызется между

собой за власть. И меня, прежде всего, хотят убрать.

После этого они свободно перестреляют друг друга.

Но мне от этого не легче. Меня тоже не будет. Надо

поскорее, на антипартийной почве, разобраться со

всеми врагами народа. Хорошее выражение. Враги

народа. Пусть они доносят друг на друга. А я должен

22

23

быть главным судьей в тени. Надо продолжать

завоевывать доверие народа. Народ любит

«Общагу». Все кругом – общественное, все кругом –

мое. А за Феликсом надо следить в оба. Красный

террорист, у него рука не дрогнет, прихлопнуть

может кого угодно, во имя светлого будущего... Во

имя славы божьей! – И он сам себе улыбнулся.

№4

Автор не соблюдает последовательность

изложения событий. Он их сам не знает. Но знает по

рассказам доверенного лица, что это было, было и

было. И все тут. И больше ничего.

Три тачанки неслись по степи, разметая, как

полотнище рваной ткани, ночную тьму. Они все три

тачанки были запряжены тремя игривыми конями.

Кони были бегуны. Никто их не мог догнать. За

ними, и по бокам скакали джигиты, грузинские

конники. Ветер – стихия, а степи – раздолье. Они

летели ни больше, ни меньше, как степной ураган.

Да, то был степной ураган конников. Они, как

волшебный вихрь, подлетели к заставе из трех

красноармейцев, сидевших в кустарнике. Полевой

караул не совсем успел опомниться и придти в себя.

– Пароль! Пароль! – Кричали буденовцы. Но

конники что-то кричали в ответ, какое-то заветное

слово, и словно облачный вихрь проносились мимо.

– Стамбуль! Стамбуль!

– Стебель! Стебель! – несмело и вяло отвечали

в дозоре буденовцы. И эта облачная бушующая

23

24

ватага конников пролетела, как смерч над

умолкнувшей степью в кромешние дали. И только

кривыми линиями с Млечного пули сыпались и

угасали звезды, еще не долетев да земли за тысячи

верст. Что это они сегодня, так заревно, посыпались

на землю в ночную тьму. К чему сыплются звезды? К

счастью, к смерти или к добру? Что они

предвещают? И буденовец передернул затвор

винтовки, выстрелил вслед конникам на всякий

случай. Черт его знает, что может быть? Пуля – дура,

а для начальства оправдание. Свой – не свой, ночь,

правильно не правильно, а все-таки стрелял. Стоишь

в карауле! Шуршит? Стре6ляй! Топот коней?

Стреляй! Но и этот топот коней затих, и слава богу.

Конница из трех тачанок и волчьего эскадрона

конников, так же внезапно врезалась в полевой

караул белых в степной дали за оврагом от дороги.

– Стой! Стрелять буду!

– Стой! Куда прешься?

– Стой! Стрелять буду!

– Свои! Откуда, не видишь! Джигиты! Смерть

неверным! И всем предателям!

– Аллах! Аллилуйя!!

– Я тебе постреляю!

– Я тебе стрельну!

– Я тебе до седла разрублю, а там сам,

развалится сам! Понял? Я – джигит Аллаха!

Конница пронеслась мимо второго караула, так

же вихрем и внезапно, как и появилась. Конник в

ночном разъезде, стоя в сторонке, вынял карабин из

24

25

стремени, передернул затвор, и стрельнул вдогонку

на всякий случай. Черт, чем не шутит. Кто они, эти

басурманы? Свои это люди , или чужие? Где нынче

красные, а где белые? Воюешь за всех, и не знаешь

за кого воюешь? И, поди, разбери, что такое красные

и кто такие белые? А рубит тебя эскадрон смерти!

Две дамы сидели на роскошных мягких

сидениях. Сверху прикрытые шелковым пледом и в

царских накидках на плечах и на головах. Позади их

сидели два человека в черкесском одеянии за

пулеметом, а впереди на облучке ездовой, и тот

самый человек, который назвался Камалем, когда

Иосиф позвал человека в темноту. Камаль! Камаль!

Сердце замирает! И хочется радости победы –

счачстья!

№5

Ко времени отъезда Любовь Васильевны,

обстановка на фронтах гражданской войны на

Западе, казалась для Коба, как представителю

Реввоенсовета


Республики,


при


этой

благоприятности, должна обернуться очень

неблагоприятно. Любовь Васильевна осторожно

намекала на возможный катастрофический исход

борьбы за Западную Украину, Белоруссию и Польшу.

Но Коба, окрыленный успехами Первой Конной

Армии Буденного и Ворошилова, не внял ее

предсказаниям.

25

26

– Война – не женское дело. Поэтому поменьше

говори об этом, – оборвал ее грубовато. – Ишь,

нашлась стратег, в юбке.

– Иосиф, извини, пожалуйста. Но мне кажется,

что нужно учитывать на войне не только боевые

успехи войск на фронтах.

– А что ты понимаешь в военном деле?

– Успех на фронте, напрямую связан с

политической расстановкой сил, в Реввоенсовете

Республики. А там у тебя нет большинства. И тебе

могут подложить «свинью».

В это время Конница Буденного докатилась до

Карпат, освободив весь Юг, и часть сердцевины

Украины, от повстанческих атаманов всякого рода и

сброда. Польский вождь Пилсудский со своими

жолнерами от Варшавы двигался к Киеву. Он хотел,

при довольно благоприятных условиях, разброда и

шатания России, создать независимую Польшу, Речь

Посполитую, отхватив хороший кусок от Украины.

Но пыл его можно было бы остудить быстро.

Стратегическая обстановка была в руках революции.

Удар Первой Конной Армии на север, от Львова, в

сторону Варшавы... И удар Тухачевского, хотя и с

небольшой армией, которой командовал Западным

фронтом, мог свободно привести к полному краху

Пилсудского. И Тухачевский в любое время мог

ринуться на Варшаву. Нужна была не столько

силовая поддержка, как демонстрация нападения.

Чуть-чуть паника и враг будет повержен. Однако, как

часто бывает, кто-то вставляет палки в колеса.

26

27

Сталин рассчитывал, с захватом Львова

Первой Конной Армией, направить ее к Варшаве. И

при наступлении и поддержке Западного фронта

Тухачевского, падение Пилсудского неизбежно, даже,

если бы он овладел, центральной частью Украины до

Житомира. Все говорило о том, что надо смело и

решительно осуществлять этот план. Промедление

подобно смерти...

Но в этот гениальный план вмешались

потусторонние силы. И вот, возомнивший себя

полководцем, гений, эти, потусторонние силы, всегда

и должен был бы предусмотреть. Но он их не

предусмотрел. И, вот ведь, об этом напоминала

Любовь Васильевна, как великий политический

стратег в юбке. Дело состояло в том, что у Ленина в

Москве, имелось великое окружение стратегов и

полководцев. Во главе любой революции находится

масса глашатаев революции, которые борются не во

благо народа, а за власть и первостепенное местечко

у руля революции. Они хотят Власти. Они хотят

Истории. Шла борьба революционных умов и в

Москве вокруг Ленина. Троцкий, как председатель

реввоенсовета республики, никому не давал

высунуться выше его головы. Он печенками

чувствовал опасность со стороны Коба. Троцкий

боялся Коба. И осуществись план Коба, по разгрому

Пилсудского, тогда Троцкий был бы лишним

человеком у военного руля республики. Это же

понимал и Тухачевский, как командующий

Западными войсками. И он, тоже, стратег

27

28

Тухачевский, был бы, отодвинут историей на

второстепенный план. А Коба, этот нерусский

грузин, выскочка из дикого аула, въехал бы в Москву

на белом коне. Ну, как это можно допустить, имея

всю власть в своих руках, думал Троцкий. И так же

думал Тухачевский. Вот об этом моменте и

предупреждала Коба Любовь Васильевна. Но Коба

политическим доводам, расстановкой сил в

Реввоенсовете, и ее прогнозам не внял. Он

рассчитывал на благоразумие великих деятелей

революции, что они все в одной упряжке и на одной

телеге истории, как на баррикадах Парижа –

Робеспьер и Марат... Но в революции каждый

революционер играет в свои карты. А из общей

колоды набирает свою козырную масть, будь она

черная или красная. И бьет своей мастью своих и

чужих.

Конная Армия Буденного, растянувшись по

всему югу Украины, и не имела впереди пробивного

кулака. А после захвата Львова, ринулась на север к

Варшаве, но попала в болота, завязла, не имея

оперативного простора. В чем и состоит пробивная

сила конницы – в просторе, на гуляй поле. И Первая

Конная не смогла успешно наступать. А войска

Западного фронта Тухачевского, и не проявляли

какой-либо активности к наступлению на Варшаву.

Троцкий не побуждал, а Тухачевский отсиживался.

Оба полководца ждали падения Коба. Коба для них

был чужой человек. Они его боялись больше, чем

врага русской революции и самого царизма, и поляка

28

29

Пилсудского. Так все и получилось. Пилсудский

захватил инициативу, прибрал к рукам Западную

Украину и Белоруссию.

Немного истории и размышлений. По

неполным данным, поляки Пилсудского взял в плен

сначала 5 тысяч, а потом 26 тысяч красноармейцев и

командиров Конармии Буденного, добавим и скажем,

Ворошилова и Сталина. Поляки во главе с

Пилсудским, мстя царской России в подавлении

восстаний и разделов и узурпации Польши царями в

давние времена, уморили и сгноили всех пленных

красноармейцев и командиров буденовцев. Смеем

утверждать, что это жесточайшая бессмысленность и

варварство поляков. Есть русская поговорка, что, как

аукнется, так и откликнется. Ни один красноармеец и

командир не вернулся в Россию из польского плена.

Об этом не вспоминают и всячески замалчивают

поляки. Еще бы помнить дикое варварство свое? А

вот чужое – нужно вешать на щит и на нос.

А Сталин, как известно, никогда не забывал

обиды своих друзей и врагов. И смело можно

утверждать, что если бы Польша разумно была

дружественным государством и союзником Сталина,

то не было бы никогда, никакого раздела Польши в

1939 году. И не было бы войны и 1941-45 годов. И

совсем была бы иная картина мира. Но поляки

злобствовали, мстя царизму России, которого не

было уже на карте мира. Напрасно якшались с

Англией, будто бы последняя спасет Польшу от всех

бед войны и нашествия иноземцев. И закономерно

29

30

Сталин в 1939 году, скажем в отместку, за свой позор

от Пилсудского, разделался с Польшу, поделив ее с

Германией. Но Сталин взял только те земли, которые

принадлежали ему по праву России, Западную

Украину и Белоруссию. Уж я не знаю, злорадствовал

ли Сталин или нет? Но думается, что кривил

усмешку под усами, сверкая солнечными глазами. Но

напомним, что это продолжение, как следствие

восемнадцатого года.

Польская армия в основном разбежалась под

ударами Гитлера. Хотя следует отменить, что часть

польской армии в пределах от германской границы и

до Варшавы, сражалась доблестно и жертвенно. Но

отсталость в вооружении рыцарской армии, и

политической близорукости правления, привели к

очередной катастрофе Польши. Не понимание, что и

в современных условиях, что целость и само

государство, как Польша, может защищать только

Россия, объясняются все ее беды и несчастья.

Но продолжим обзор. Большая часть польской

армии, во спасение, перешла границы СССР и была

интернирована. Часть армии, а именно, армия

генерала Андерсена, по согласованию с Англией,

Сталин отправил через Иран в Англию. Англичане,

по рецепту Черчилля, потерявшего 50 тысяч солдат в

Константинополе и половину флота в Дарданеллах,

любят воевать чужими руками солдат. А большая

часть офицеров польской армии была Сталиным

интернировала, и содержалась в концентрационном

лагере под Смоленском. Они не признавали ни

30

31

Гитлера, ни Сталина. И были враждебно настроены к

Советскому Союзу. И Берия боялся бунта в тылу

центра России Пилсудских офицеров. Тем более, что

Россию наводнили польские беженцы.

Умопомрачительно, что офицеры едят хлеб России и

ненавидят, приютившую власть Советов во спасение

их. И когда началась Великая Отечественная война

22 июня 1941 года, естественно встал вопрос, что

делать с панскими офицерами? И пока исторически

вопрос остается открытым. Были ли панские

офицеры уничтожены руками Берия, с согласия

Сталина, как враждебные элементы в тылу и

составляющие опасность и угрозу СССР, или в

отместку, за 30 тысячную армию красноармейцев,

уничтоженную поляками Пилсудского в 1918 году?

О чем поляки никак не хотят вспоминать. Но

понятно, что Сталин отмстил за поруганную честь,

отвоевал западную Украину и Белоруссию у

Польши. Имя Сталина – Иосиф, что значит

собиратель земель. Но у Сталина и сегодня есть

заслуга перед Польшей. Теперешнюю Польшу –

сотворил и создал Сталин. Молитесь поляки, и

поклоняйтесь Сталину. И смотрите на Москву, как на

самый надежный оплот существования Польши. Не

забывая горечь прошлого – думайте о будущем, без

взаимных обид, и вы спасете мир. Новые поколения

пришли на землю, они ни в чем не виноваты, ни

русские, ни поляки. И надо не враждовать, а любить

друг друга. В этом смысл жизни. Но продолжим

31

32

нашу обзорную повесть о троеборстве Сталина,

Троцкого и Тухачевского.

Главное, что они свалили своего нового врага –

Коба. А Троцкому и Тухачевскому хватает и того, что

есть у них во власти, Россия и Красная Армия. Этого

пока достаточно. А остальное все дело нажитое. Но

это тоже тупость ума, при борьбе великих умов. Все

будет совершенно иначе. Это была их призрачная

победа, хотя им и показалось, что они достигли

легкой победы над азиатским царьком.

Коба потерпел полное поражение. Буденный и

Ворошилов с большими потерями и трудностями

выбрались, обессиленные из южного котла. И все бы

не что, но Коба затаил смертельную обиду на своих

заклятых врагов Троцкого и Тухачевского. При его

изощренном и каверзном уме, восточного варвара,

эти два гения революции были еще у власти, но уже

обречены на неминуемую гибель, если не сказать на

позорную казнь. Получилось так, что сначала Коба

их не понимал, а потом, они, Троцкий и Тухачевский

оказались узколобыми, не моги предвидеть, что им

придется за этот маневренный грех расплачиваться

своими шкурами. Но в революции смерть и победа –

это борьба умов. Они полагали, что они перехитрили

зверя. Они, не сознавая, и не понимая, борьбы умом,

падут собственной жертвами близорукости и

недальновидности. Гильотина их ждет, оскалив

смертоносные клыки.

Потерпев военное и властное поражение, Коба

думал и думал, как отомстить своим врагам. Он

32

33

никогда не прощал обид. И тут ему подсказала

Любовь Васильевна. Он смотрел на ее большими

остекленелыми глазами и ждал, что она предложит.

И она предложила.

– Надо от тактики военной перейти к

политической стратегии. Надо выждать момент. Путь

немного утихнут страсти. А потом, если ты хочешь

отомстить, нужно сделать ход конем, захватить

партию.

– Как это захватить партию. Ты что говоришь?

Великий стратег в юбке.

– Ленин – это мавр, сделал свое дело, и он

может умереть. Он уже прописан в Мавзолее. Может

быть, этому надо немного помочь. Революционеры –

это пауки в банке. Не давай им объединяться против

себя. А объединяй вокруг себя союзников на местах.

И ты победишь.

– Ну, ты, даешь, стратег! Даешь! Далеко

пойдешь! Я кое в чем разбираюсь. Чему не мало

научился, работая в большевистских газетах

Петрограда. Но сразу до этого не мог додуматься.

Хотя и знал эту дорогу к власти, еще по опыту

Ленина. Но не думал, что уже пришло мое время.

– Ничего! Со временем и тебе бы пришло кое-

что в голову и еще не такое. В отместку, скажу тебе

за юбку, что голова у тебя – иезуита. Ты до всего

может додуматься сам.

– Ладно! Извини, пожалуйста, за юбку. Я тебе

доверяю с тех пор, как только увидел тебя в

Кшесинском дворце в Петрограде.

33

34

– Меня эта юбка не унижает. Вспомни, или я

тебе напомню, как сказал цезарь: «Жребий брошен».

Он перешел с войском реку Рубикон, и нужно было

уничтожить в Риме непослушный ему сенат. И он

это сделал. Надо идти до конца, и в первую очередь

на партийную работу, в секретариат ЦК. А там,

прибрать к рукам партийные кадры всей Советской

Республики. Всюду расставить своих людей на

местах, обеспечив себе большинство в партии. Вот и

все. Все, что гениально – все просто. И тогда, после

терпеливой работы, ты отомстишь своим обидчикам

сполна. И что немаловажное, ты будешь у власти и

на Белом коне.

– Ну, у тебя и ум. Дай бог мужику в штанах

иметь такой коварный и дальновидный ум. Ты, мне,

что, смотришь в мой мозг и читаешь мои мысли?

Ладно! Психолог! Пойдем вместе. Но у меня для

тебя есть более сложная задача. Ты возглавишь

анализ «Борьбы умов» на мировой арене. Не

торопись. Идет подготовка. У меня все продумано.

Но ты для меня очень ценный помощник.

Психоаналитик.

– Как скажешь! Я – твоя! Твой – разум! Твое –

сердце! Твои – глаза! Твоя – воля!

Все это было раньше, а теперь..?


№6

Прошел месяц, а может и больше, в делах и

заботах, Коба не раз вспоминал Феликса. Без него

пока не обойтись. Слишком много в стране

34

35

уголовной и политической банды. Они часто

скрещиваются и переходят из одной среды в другую.

Но Феликсу, надо подбирать по уму замену, чтобы

можно было им удобно манипулировать, оставаясь в

тени. Коба беспокоила не призрачная гибель

Феликса на границах какого-то государства, а

беспокоил сам факт существования Феликса. Он

член ЦК, и со старыми большевиками и врагами, без

Феликса и при Феликсе, ему одному не справиться.

Тяжела шапка Мономаха. И вдруг неожиданно, как

всегда, прежде чем придти, позвонил ему по

телефону Феликс.

– Заходи поскорее. Много дел накопилось.

Надо разобраться с товарищами. Многие после

Ильича, совсем распоясались. Товарищей надо

поставить на место...

– Со мной приехала Любовь Васильевна. Она

хочет с вами повидаться, – в трубке молчание.

– Я не просил ее приезжать ко мне. И тебя не

просил ее привозить. Почему ты ее привез? Мне

только ее и не хватало сейчас. Товарищи используют

ее против меня... – и опять молчание и тяжелое

прокуренное дыхание.

– Не беспокойся. Она в надежном месте.

– Передай ее Поскребышеву. Я скажу, что ему

делать. Где и когда мы встретимся... – и опять

тяжелое дыхание и кашель в трубке. – Все...

– Я скоро буду. Все дела обсудим.

35

36

№5

Феликс Эдмунтович Дзержинский – это

легендарный каторжник. Он 11 лет провел в

рудниках в кандалах на цепи. Это Пушкин сказал о

таких несгибаемых революционерах...


Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

..............................................

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Дзержинский родился в 1877 году, в деревне

Дзержиново. Это семейное имение, своя собственная

деревня, разорившегося шляхтича. Теперь это

Столбцовский района, Минской области, БССР. В

1895 году он вступил в социал-демократическую

партию Королевства Польши и Литвы. Не окончив

Виленскую гимназию, в 1897 году он становится

профессиональным революционером. И в этом же

году в Ковно его арестовывают. Сначала высылают в

Вятскую губернию, потом, во второй раз, в Вилюйск.

А после следующего ареста, ссылают его на вечное

поселение в Сибирь. Но после каждой ссылки и

каторги, он совершает побеги. Февральская

36

37

революция 1917 года освободила его из Бутырки. С

20 декабря 1917 года, по предложению Ленина, он

председатель ВЧК. Дзержинский организатор

«Красного террора», в ответ на «Белый террор». С

июня 1924 года кандидат в члены политбюро

ВКП/б/. Заболел, после

первой каторги,

туберкулезом. Умер в 1926 году при загадочных

обстоятельствах. Умер совсем молодым, в возрасте

47 лет. Борьба умов никого и ничего не щадит. Но он

выстоял в борьбе умов ценой своей жизни и победил

врага. Царизм пал под обломками бездарности. Но

его ума, Дзержинского, на большее не хватило...

№7

– Поскребышев! Где ты? Куда запропастился?

– Слушаю вас, Иосиф Виссарионович?

– Доставь эту даму ИХС, которую тебе передал

Дзержинский, как ее зовут? в мою библиотеку к пяти

часам.

– По документам она Скородумова Любовь

Васильевна. Будет исполнено.

– А где она сейчас?

– В гостинице у Дзержинского.

– Доставь ее к четырем часам утра в

библиотеку, так чтобы некто не видел, и не слвшал

ее. Понял?

– Хорошо! Будет исполнено. Я этим вопросом

займусь сейчас же. У меня есть надежные люди,

которые не заглядывают в рот и в замочную

скважину.

37

38

Коба ходил по проходу библиотеки между

стеллажами книг, попыхивал дымом, потягивая

трубку. Он в библиотеку пришел на полчаса раньше,

не потому, что не терпелось ему увидеть свою Любе

– Волчицу. Это он дал ей такую любовную кличку.

Он, помнил, об этом читал в какой-то исторической

книге. Любе, Любе, Любе! – Волчица. По латыни

Волчица, но в древние времена вкладывалось в это

слово понятие и «проститутка». Но она очень

порядочная женщина, но все-таки Волчица. И тут же

его мысли перешли на обдумывание других

вопросов. Он был озабочен более важными делами, о

состоянии дел у власти. Хотя он никогда не забывал,

что творится на мировой арене, тем более, что об

этом у него была почти постоянная информация от

Любе и других всевозможных источников, которые

иногда противоречили друг другу. Но власть на

месте поглощала его всего, как говорится с

потрохами. У него даже не было времени заниматься

семейными делами, не то, чтобы уделять внимание,

каким-либо связями с женщинами легкого

поведения. Революционная власть – это резак

гильотины. И он все время поднят и висит над

головой. Весь вопрос состоит только в том, что, кто

кого туда сунет головой первым. И господа великие

философы глубоко заблуждаются, что революции

начинаются и кончаются. Они все время, как само

время, текут. Меняются временно только формы

борьбы умов. Так сказать, переходят из одной стадии

в другую, из открытой борьбы – в подпольную, от

38

39

беззакония – к законности. А пулеметы работают с

такой же беспощадной жестокостью при мире, как и

на войне...

Он хорошо понимал, что жена его, Надежда

Аллилуева, абсолютно ничего не смыслит в

политике. Более того, она, вместо помощи ему, в

интригах и лавированиях между огней и ножей,

мешает ему. Она не знает, что такое власть, и как ее

можно и нужно держать в руках. В белых перчатках

– люди на балу. В белых тапочках – в гробу. А в

жизни, у людей власти, из каменных лбов торчат

пулеметы. Коба иногда, в минуты слабости, жалел

себя, что он несчастный человек. Он – изгнанник,

души, сердца и ума. Он, практически жил один, как

отшельник в пустыне. Только пулеметы, торчащие из

головы во все стороны, как на башне танка, озирали

местность и строчили, накаляя стволы до красноты

красного Кумача. Но его флаг гордо развевался над

полем битвы.

Он в библиотеку пришел по привычке

поразмыслить, подумать, почитать первовластные

источники великих людей, древнего мира. Эта

привычка к чтению, у него сохранилась с времен

ссылок в глухие места. Чтение книг – это

физкультура ума. Одиночество – это время роста и

расцвета ума. Он всегда помнил, что наука

сокращает опыт быстротекущей жизни. Он услышал,

как Поскребышев, его старый друг и сотоварищ,

тихонько кашлянул, как бы напоминая о себе, и давая

вовремя знать, что тень его здась.

39

40

– Да, да! Пусть войдет. Проведи ее к столу. Мы

там побеседуем. – И он направился сам тихим шагом

за стеллажи. Он увидел свою волчицу и улыбнулся.

Он сам себя поймал на улыбке. Нужно всегда знать,

видеть и помнить свое лицо. Как давно я не

улыбался, подумал он. Чтобы улыбаться, надо: либо

быть – рабом, либо быть – властелином. Так

устроены все люди. И Коба это знал и этим

пользовался успешно, как первым правилом

господства Бога над людьми. И Коба взял за правило

быть тем и другим. Быть Рабом власти и

Властелином власти. А любви у него никогда не

было ни к кому, и ни к чему. Любовь – это вообще не

позволительная роскошь и излишество... для Богов и

Фараонов.

– Здравствуйте, Иосиф. Вас можно по-

прежнему так называть. Я думаю, что вы не забыли

еще меня? Или...

– Здравствуй, Люба! Ты знаешь меня. Я все

помню. Другое дело, все ли люблю! – Он несколько

повысил голос на последнем слове. И стал ей

пристально смотреть в глаза. Так он всегда делал,

чтобы привести собеседника в замешательство.

Любовь Васильевна молчала, только легкая улыбка

трогала ее лицо, чуть зыбила, как воду, дуновением

нежного ветерка. Она знала себе цену, своему

очарованию красотой, и цену, своему изысканному

аналитическому уму. Она из воздуха могла сделать

социальный и политический прогноз погоды любой

власти в любой стране мира. Она умела расставлять

40

41

фигуры власти на шахматной доске, как великий

философ Сенека, который воспитал тирана Рима...

Она могла предугадать, кто, о чем думает, и что

будет делать? Она очень большой психолог и

аналитик. Пожалуй, она ему, поэтому и нравилась.

Она – женщина без обмана. А как будут развиваться

события в окружающем мире – предугадать, не

каждому дано. Были времена, во времена

«гражданки», она точно предсказывала события,

имея небольшую картину, расстановки сил на сцене.

Люди все-таки, и вожди революции, и цари, сами

собой, по себе – пешки. Их многогранность –

однозначна. У них мозг не более, чем сто единиц, у

самых умных и хитрых, коварных и

ненавистнических. В этих пределах они могут

делить, умножать, складывать и вычитать. А корень

извлекать и число возводить в степень не все умеют.

А если делают, то с непоправимыми ошибками до

глупости и самоубийства...

– Но если ты приехала, то я не прогнозирую,

ты за чем-то приехала? Тебе что-то надо. Ты так же

очаровательная и красивая, как тогда, когда я тебя

нашел в степи под вязом.

– Спасибо! Я тронута твоими словами, что ты

не забыл меня, и по-прежнему меня любишь. Это

самое дорого, что есть у меня...

– Да, ты, как всегда, права. Любовь – самое

ценное, что есть у человека. Но она бесплатна и не

имеет товарной цены. Я люблю любовь, но у меня

нет времени для любви. И себя я обманывать не буду,

41

42

и тебя. Есть у меня к тебе чувство... но оставим это.

Грузины жаркие с дамами в постели, а при общении

на словах холодные. Любовь и верность надо

доказывать на деле, как говорится с оружием в руках,

с трезвым умом и горячим сердцем. Что ты мне

принесла – жизнь или смерть?

– Иосиф, не шути так жестоко. Ты в дорогих

одеждах. Я боюсь до них дотронуться. Ты Царь или

Бог? А мне хочется тебя обнять и поцеловать.

– Ну, это дело поправимо. Вот я снимаю свою

парадную одежду, и останусь перед тобой в

солдатской нужней рубахе, как раньше в степи. Ты

знаешь, что у меня личного, кроме шинели и

фуражки, ничего своего нет. Но образно, то у меня

своя целая страна. Я – это страна, А страна – это я. Я

тем и силен, что одного от другого не отделяю. Что

хотят люди, того хочу и я. Что я хочу, того хотят и

люди. Но сначала ты объясни, что тебя привело ко

мне? Твою информацию, правда, я получаю не

совсем регулярно. а все же получаю исправно. Я

понимаю, что у нас плохая связь. Я принимаю все

меры в научных кругах, чтобы создать дальнюю и

надежную связь.

– Извини, вот мое тебе послание. Очень много

новостей. Мне легче анализ передать в письме, чем

долго объяснять словами в разговоре. И тебе, лучше

один раз прочитать, чем услышать два раза. Это

послание писала...

– Почерк не твой. Кто писал? Говори!

– Моя дочка Люба. Я ей диктовала.

42

43

– Так ты же могла это послание передать с

Феликсом. Или как обычно с дипломатической

почтой. Наконец, послать смертника. Почему сама

приехала. Мы не договаривались о твоем приезде.

– Извини, Иосиф. Нет, не могла передать.

– Почему? Что тут написано такого важного?

– Я не могла эту информацию доверить даже

Дзержинскому. Ты знаешь, что я его не люблю и ему

не доверяю так же, как он мне. Я с ним по разную

сторону баррикад. Он – стрелок. Я – мишень с

наганом. Здесь во всех тонкостях и подробностях

изложена международная и военная обстановка в

мире, полученная из первоисточников. Моя фирма

анализирует, и по расстановке сил, я анализирую, как

планируют и что делают в Германии, Японии,

Франции, Англии. И как будет развиваться дальше

нейтралитет США, так все и будет...

– Хорошо! Спасибо! Я потом почитаю...

– Ты знаешь, что это не разведывательные

данные. Это аналитические данные.

– Хорошо! Спасибо! Я посмотрю. Мне это

информация и нужна. А разведчиков у меня хватает

и без тебя.

Ей было немного обидно, что он ничего не

спросил о дочери. Да и она сама уже закончила

Сорбонну и Университет, факультет права и

государства. Защитила диссертацию. Ее в гости

пригласила жена Американского президента

Франклина Рузвельта, Элеонора Рузвельт. Обида, как

всегда, у нее было не более, чем мимолетное чувство

43

44

досады. Она дала клятву себе, что Иосифу будет

верна до своего конца. Ей в голову никогда не

приходило выйти замуж за Иосифа или кого-то

другого. Это ей совершенно было не нужно. Он ее

спас... и она не одинока... у нее дочь... его. И вообще,

она его просто любит и все. И этого достаточно. Она

счастливо улыбнулась, вспомнив свою потрясающую

кличку ... ВОЛЧИЦА. Она часто, счастливо

улыбаясь, за столом на рабочем месте, повторяла...

Волчица...Волчица.. – это я... Волчица защищает

своих детей и нападает на врагов... Россия – это ее

дитя, а весь остальной мир ее враги...

№8

Вашингтон. Америка. Они поздоровались

словесно, обнялись и расцеловались, как всегда,

Любовь Васильевна и Элеонора Рузвельт. Кроме

личных симпатий друг к другу, их объединяло

духовное родство. Даже странно, две дамы с разных

континентов земли, одна – из Европы, а другая – из

Америки, а думают одинаково, события оценивают

одинаково. И целиком и полностью доверяют друг

другу волшебные тайны. Они обе открыты друг

другу, но за непроницаемостью глаз и лба, у обеих

бронированные стены, откуда не выскочит ни одна

буква истинных тайных намерений и целей мысли.

– Ты знаешь, Элеонора, я приехала за тысячи

верст обсудить с тобой некоторые важные и

совершенно секретные вопросы. Мы на этот раз не

будет обсуждать парижские моды. Как ты думаешь

44

45

насчет того, чтобы посекретничать? Сплетни – это

забава всех женщин.

– Дорогая Любовь, я с тобой всегда готова

поделиться секретами и обменяться мнениями. Ты

знаешь, что я небезразлична к международной

обстановке. Меня очень беспокоят судьбы людей и

стран. Я ужасно не люблю войны.

– Но теперь у тебя значительно больше

возможностей влиять лично на международную

обстановку...

– Да, ты права. Садись, поудобнее. Я заварю

кофе. Кое-какие возможности есть. Я возглавляю

некоторые влиятельные общественные организации.

И к моему голосу прислушиваются дипломаты всех

стран. Все-таки я жена президента Соединенных

Штатов. Но я не люблю вмешиваться в дела

Франклина. Это нехорошо. Но иногда, по важным

делам и вопросам, он у меня спрашивает советы.

– Дорогая, Элеонора, я со своим

департаментом в Швейцарии, очень внимательно

слежу за развитием международной обстановки. И

для меня очень важен курс тотальных валют, и

сделки глобальных ценных бумаг. И очень важно для

меня, какой сейчас политический и экономический

климат у вас в Америке. Как дело с погашением

кризиса в Америке?

– Война в Испании, в Африке, в Китае и

особенно экономическая депрессия у нас, меня

угнетает. Но Франклин ищет выход. «Новый курс» в

экономике, и « Добрые соседи», я думаю, дадут свои

45

46

результаты. Франклин настоял, чтобы конгресс

принял закон о нейтралитете.

– Вот это хорошая новость из первых уст. Хотя

я кое-что знала из газет. Но дорогая моя, Германия,

Италия и Япония готовятся к войне. И я

прогнозирую, что мировая война неизбежна. И

думаю, что Америке за океаном не отсидеться.

Сейчас вы не продаете оружие воюющим странам.

Это хорошо. Но, вот, вот грянет война между

Германией, Францией и Англией. И вы что, со своим

эмбарго, не дадите англичанам оружие? Бросите

Англию на съедение Гитлеру?

– Скажу по секрету, что Франклин не оставит

Англию в беде. Мы же, свои люди. У нас

разногласий с Англией особых нет, кроме

колониального вопроса. Нас беспокоят шесть

Английских доминионов. У нас кризис,

перепроизводство. А наши товары, англичане, не

пускают в свои королевские владения.

– Но это пока не так страшно. Другое дело,

если


Германия


разрушит


Королевство

Великобритании, да захватит Россию, то потом

доберется и Америки.

– Да, Любовь, ты – права. Этого допустить

нельзя. Франклин это хорошо понимает. И конгресс

Соединенных штатов следит за обстановкой.

– Знаешь, Элеонора, создан блок или, как

говорят, ось: Рим-Берлин-Токио – РБТ. Этому можно

противостоять только объединенными силами

союзников: Англия-Россия-Америка – АРА

46

47

– Ты хорошо сказала: союз АРА. Франклин это

учитывает. Он умный человек и как президент,

смотрит далеко. Установленные дипломатические

отношения, с твоим участием, между США и

Россией, усиливают позиции демократических

народов и стран. Это первый и очень важный шаг к

объединению наших стран.

– Меня это радует. Но я, вот о чем тебя хотела

попросить. Мой друг, Уинстон Черчилль, просил,

чтобы ты пролоббировала для него оружие.

Дипломаты делают свое дело, а мы должны делать

свое дело. От нас многое в мире зависит. Войну нам

не избежать. Но мы должны способствовать

противостоянию агрессивным замыслам «оси РБТ».

– Да, конечно, я все для этого сделаю. Все свои

связи и возможности использую в наших интересах.

– Ты знаешь, Элеонора, я – русская княгиня. Я

люблю свою Родину. Я хочу, чтобы Америка с

Россией подружились, хотя бы на столько, чтобы

помогать друг другу, И никогда не враждовать на

грани войны.

– Поверь, моя дорогая подруга, я – Россию

очень люблю. И я все сделаю для налаживания

дружбы и Союза. По замыслу Франклина, нет в мире

другой силы, кроме Америки и России, которые бы

обуздали агрессора, и установили мир на земле.

– Вот так и должны думать все люди, в России

и в Америке. Ну, ладно, мы заговорились. Обсудили

много вопросов. На сегодня хватит.

– Ты долго еще пробудешь в Америке?

47

48

– Да, моя дочка Люба, хочет с Америкой

познакомиться поближе. Она совершенствует язык.

Он во многом отличается от английского языка.. . И я

хотела тебя познакомить с моей дочерью. Она от

тебя без ума. Она у меня вся в меня, анализатор и

политик. Уже владеет четырьмя языками.

– Хорошо! Я буду очень рада познакомиться.

Позвони мне, когда надумаете придти.

Обе весьма светские дамы обнялись и

расцеловались. И Элеонора проводила до парадной

двери свою дорогую гостью, а там, на улице,

Волчицу встретил любезно молодой человек и

предложил пройти к машине...


№9

Если не хочешь умереть, то живи, а хочешь

жить, то умри. Абсурд! Как много в мире абсурда!

Книга для взрослых, которая не будит сознание

человека, тоже абсурдная книга. В книге должно

быть все спорно, правильно и неправильно,

любопытно и возмутительно, истинно и ложно.

Побудительные мотивы должны развивать

мышление, создавать сознание. Человек должен сам

учиться отличать плохое, от хорошего. Бесспорных

истин нет. Уголовный кодекс, возьмем, к примеру,

как нормативная истина, и тот, представляет собой

нагромождение абсурда, массу догматический

умозаключений и заклинаний, с цифрами

схваченными шизофренией с потолка, времен

пещерного века. В доказательство будем утверждать,

48

49

что закон должен исходить из двух положений: если

ты убийца, то наказание – смертная казнь, если ты

нанес материальный ущерб, то должен возместить

убыток. Тоесть, лица, причинившие ущерб, должны

наказываться, не на энные года тюремного

заключения, а на срок возмещения убытка. Если есть

деньги, то возмести убыток с накладными расходами

и выплати штраф. А если ты убил человека, то

заплати туже цену своей головой...

Но я хочу превознести жизнь, так высоко,

насколько жизнь выше смерти, а смерть, настолько

выше жизни, что нельзя ее преодолеть. И без

доблести нельзя выжить и мы не можем выжить без

храбрости на войне. Мы умираем, а доблесть не

умирает. Доблесть совершает поступок, но она не

материя, а порыв души, это принятое умом, как

сознательное понимание. Это – любовь. Но любовь

бывает разная. Любовь к женщине и к пище – это

одна двухсторонняя медаль. Любовь к Родине и к

родным – это другая двухсторонняя медаль. Они обе

– равноценны. Так я разговорился со своим

приятелем по совместной службе.

– Любовь к продолжению рода и к пище, мне

не надо объяснять, – сказал мой собеседник.

– Да, пожалуй, это хорошо знают и понимают

все люди, от «мала и до велика».

– Но ты мне объясни, что такое любовь к

Родине? В чем она выражается? Ты объясни мне это

доходчиво, в чем разница?

49

50

– Любовь к Родине и родне – это долг и

обязанность. А выше долга и обязанности ничего на

свете нет. И исполнять долг и обязанность – это

величайшее удовольствие.

– Что я должен и что обязан? Но это относится

в общине, к социологии, а не к жизни. Нельзя все

валить в одну кучу. Смысл жизни только в природе –

оставить наследство в засеве продолжения. Но в

самом разуме – смысла нет. Как нет в яблоке. Мы все

умрем. Мы уходим из жизни. Люди придумали

столько всякой чепухи о жизни и смерти, для

порабощения друг друга, что нам, смертным, теперь

трудно разобраться, в чем смысл жизни?

– Смысла жизни нет, если ты не имеешь долга

и обязанности. И быть не может, есть только

продление жизни в насильственном удовольствии.

– Может быть и так. Но никто не задается этим

вопросом, зачем этот вопрос, и имеет ли он смысл?

Ум у нас, у каждого короток, настолько, чтобы быть

глупым, поскольку мы все недоразвиты, используем

свой мозг только на десять процентов. Рождается

каждый из нас – первый раз и один раз и в пещере. И

восходим, прежде всего, не до ума, а до живота.

Уразумейте, жизнь-то наша, каждый раз начинается с

первобытного начала. С брюховины! А чем она

кончается физиологически, как создание природой

живого вещества? – Я не знаю, но уверен, что

начинаться, наша сознательная жизнь, должна – с

доблести. И кончаться – доблестью.

50

51

– Я – умру, и уйду в мир иной, а вы –

останетесь здесь, на земле. И вам, люди, в

повторении, долго жить. А смерть – это всего лишь

повторение удовольствия жизни. Это бессмысленно.

И не надо докапываться до смысла жизни и смерти.

Это глупое занятие, как искать смысл в яблоке.

Природа жизни на земле – это случайный ангел,

свалившийся из космоса, но не единственный, а

всегда повторимый. Все есть и ничего не будет, что

есть. Ищите, и вы обрящете истину. А мы – поехали

на войну. Доблесть – требует блеска ума и блеска

доблестных клинков. Иметь право защищать Родину

– это и есть счастье... именно... иметь право!

№11

– Леньку убили! Леньку убили! Леньку убили!

Ленька... ааа...а! – Кричал Колька, что есть мочи во

все горло, лежа за пулеметом на открытом поле с

пожелтевшей травой, смешанной с песком и грязью,

после взрывов мин и снарядов. Но вряд ли кто мог

его слышать, кругом его, и по полю, справа и слева,

лежали трупами его товарищи по пехотной роте, в

промежутках между развороченными и

искореженными орудиями. Рота прикрывала

артиллерийскую батарею Якова Джугашвили. Уже в

живых никого не осталось. Артиллерийская

прислуга орудий и красноармейцы пехотной роты –

все пали смертью храбрых.

51

52

Ленька – это медицинская сестра пехотной

роты. Ее полное имя Леонида. Но все звали ее

Ленька, вместо буквы ё, говорят е. И слово звучало

ласково, как «ленька-енька» И значит, это не

мужское, а женское имя. Так назвала ее мать. Ленька

лежала рядом с Колькой. Она только что

перевязывала раненого командира взвода. А до этого,

у второго орудия, Колька видел, она перевязывала

комбата, капитана Якова Джугашвили. Колька

оторвал затуманенный и ошалелый взгляд от Леньки.

Он увидел, как на него в тридцати метрах бежит

цепочка с десяток немцев. Колька вскочил во весь

свой гибкий молодецкий рост с пулеметом в руках. И

не целясь, от живота, скосил всех бегущих немцев.

Это было так неожиданно, так дерзко, что немцы не

ожидали его стрельбы. Было ясно, что бой кончился,

некому было стрелять. И вот тебе на. Последний, из

живых, еще жив.

Колька бросил пулемет, и опять закричал:

– Ленька! Ленька! Леньку убили! Леньку

убили! Ааа...а...! – Он склонился на Ленькой. На

груди, через гимнастерку, выступили три пятка

крови. Колька дернул гимнастерку так, что

оторвались все пуговицы. Они разлетелись по

сторонам. Он дернул ворот гимнастерки еще раз и

разорвал гимнастерку ниже поясного ремня. А сам

все кричал и кричал, не помня себя.

– Леньку убили! Леньку убили!

Потом разорвал окровавленную рубашку на

груди у Леньки. И ужаснулся. Три пули попали в

52

53

грудь. Две пули ниже яблочков титек, и одна

посередине, в ямочке солнечного сплетения. Колька

поцеловал титьки и заплакал. Колька первый раз

поцеловал эти титьки еще до войны, после

выпускного школьного вечера. Колька оторвал от

рубашки кусок и промокнул кровь. Из пульных

ранок вновь выкатились красные бусинки крови.

Бусинки крови были точь-в-точь, как капельки у нее

на сережках, которые он подарил ей в тот вечер.

И в это время Колька услышал за спиной

выстрел и почувствовал, как выше левой лопатки

что-то обожгло, стало больно, рука ослабла, и

потекла под рубахой теплая струйка. Колька

выхватил «кольт», торчащий из ворота гимнастерки,

резко повернулся. Он увидел скрюченного немца, и

винтовку, нацеленную на него. Немец передергивал

затвор. Но затвор он не закрывал, видимо, у него

кончились патроны. Колька выстрелил в

наклоненную голову немца. И не попал в немца

стоящего от него в двух шагах. Немец поднял голову

и смотрел на Кольку выпученными глазами страха и

беспамятства. Колька удивился, что немей смотрит

на него. Он же него стрелял. Колька выстрелил еще

раз, теперь в грудь немца. И немец выронил

винтовку и встал на колени, прямо около ног Леньки.

Он наклонил голову, воткнул ее в землю, и кажется

коснулся ее кирзовых сапог. И так раком остался

стоять. Колька помнит, что у него потемнело в

глазах. И в мгновение он потерял сознание. Его

голова упала на окровавленную грудь Леньки.

53

54

Колька еще несколько раз поднимал свою голову,

бессмысленно озирался по сторонам. И ему

казалось, что кругом его люди, и бегут они мимо его.

И он старался изо всех сил увидеть и понять, кто эти

люди, наши красноармейцы или немцы? И не мог

понять. Сознание не прояснялось.

Очнулся он от смеха, гогота и чужой речи.

Колька немного понимал и говорил по-немецки. Он

поднял голову и посмотрел вокруг. Немцы смеялись

под ним. На хорошо поставленном русском языке

немец сказал.

– Вставай русский. Ты в плену у нас. – Он

махнул «Вальтером» в руке. Как бы приказывая

встать на ноги. – Не надо целовать грудь покойницы.

Мертвую подругу поцелуем не воскресишь. – Колька

поднялся на ноги. Он стоял, покачиваясь, смотрел в

землю. И не мог сообразить, что же ему делать?

– Ну, что стоишь? – щеголевато одетый

спросил немец. Этот в атаку не бегает, подумал

Колька.

– Господин офицер, – выдавил Колька из себя

тяжелые слова. – Разрешите похоронить девушку

санитарку?

– Она, что? Была твоя любовница? Что ты даже

мертвую целуешь?

– Нет, не любовница! Она была моя школьная

подруга, моя невеста.

– Ты с ней учился в одном классе? Она

девушка. Зачем же ты взял ее с собой на войну?

Война не женское дело. Война – дело немецких

54

55

рыцарей. Русский мужик слабак против нас, немцев.

Посмотри кругом, как бы вы не стояли крепко, мы

все смели, искорежили и всех перебили. Не надо

против нас воевать. Молчишь?

– Молчу! Пока ваша взяла.

– И потом возьмем. На то мы – немцы. Я

человек интеллигентный. Я сочувствую твоему

горю. Ты потерял любимую невесту. Но, что она

убита – это твоя вина, а не моя. Бери лопату. Копай

яму и хорони, да побыстрее. Я разрешаю.

Похоронишь и пойдешь потом вон, к кочке ваших

раненых пленных.

– Спасибо! Я похороню быстро.

– А вообще. Как тебя зовут? Колька? Хорошее

имя. А вообще, сражались вы хорошо, здорово.

Никто не убежал, никто не отступил. Мы насчитали

более 150 трупов красноармейцев и командиров.

Насмерть дрались. Молодцы! Я завидую вашей

храбрости.

Колька спустился в воронку, глубиной больше

метра. У него белела лопатка и нога. Колька немного

с большими трудностями выровнял дно воронки.

Повсюду валялось много шинелей. Колька взял одну

послал на дно. На другую закатил Леньку и потащил

в воронку. Там он бережно положил ее на шинель.

Вынял документы и карточки, письма из карманов.

Поцеловал три раза, покрыл другой шинелью и

засыпал землей. Он долго копал стенки воронки.

Сделал холмик. Наверх положил три камня. На

всякий случай. А вдруг да судьба доведет вернуться.

55

56

Тогда надо будет найти могилу и похоронить, как

следует.

– Ну, все русский Колька. Иди в плен!

– Господин офицер, – спросил Колька, –

разрешите мне взять свой вещмешок и медицинскую

сумку моей подруги.

– Бери! А как звали твою медсестру?

– Ленька! Тоесть Леонида!

– Красивое имя. Я скажу своим солдатам,

чтобы на ее могиле поставили крест, с ее имем.

Когда Колька подошел к кучке раненых

сидящих красноармейцев, командир артиллерийской

батареи капитан Яков Джугашвили, с повязкой на

голове и на кисти руки, подал ему папиросу,

дымящую самокрутку.

– На, покури!

№10

56

57

Германия. В лагере военнопленных Вахен-

Бруд, недалеко от бледного моря, восемь бараков

полуподземного типа. И все они набиты до отказа

военнопленными всех народов, племен, родов и

стран. Четыре справа, четыре слева. Посередине

вход с проходной. Прямо площадь, а за ней столовая

с подсобными постройками. Четыре вышки по

углам, примерно, в этом, смертоносном квадрате.

В бараке номер один, однажды появился

военнопленный с двумя кубиками на петлицах, в

командирской форме по фамилии Орляков. Он

свободно говорит по-немецки, кто знает, может и по-

английски, и по-испански. Он со всеми находил

общий язык. И было заметно, что он не простой

человек, все время, что-то вынюхивает, что-то

выслеживает. Ему до всего есть дело. Такой

странный человек. Но что у него на уме, не

возможно было догадаться. Иногда казалось, что он

не настоящий пленный, а нарочно находится в плену.

Или вернее, он в лагере находится по своей воле или

по какому-то заданию. Немецкие охранники

использовали его, как переводчика. С одной

стороны, он был развязный, веселый и находчивый, а

с другой стороны, он был услужливый, как бы по

приятельски вел себя со всеми обитателями лагеря и

с охраной. Старался быть с ними на одной ноге. Но,

в тоже время, было не похоже, что он немецкий

прихвостень, подсадная утка или шпион. И все же

пленные старались держаться от него подальше. А

немцы со временем стали относиться к нему

57

58

благосклонно. Он был абсолютно безвредный

человек. Некоторые считали его чуть-чуть тронутым

умом, как говорят в народе, что этот человек хлопнут

пыльным мешком. И наверно ему перепадал

лишний кусок хлеба от немцев. Он был у них порой

посыльной на побегушках. Но как только наступала

ночь, он буквально увядал, успокаивался и, может

быть, становился самим собой, настоящим

человеком. Поэтому некоторые пленные считали его

артистом с погорелого театра. Спал он в углу на

нижних нарах, в это время с товарищами по плену не

общался. И если что скажет, то только да или нет, а

то кивнет головой. В тоже время, как на

построениях, на виду у немцев, он выслуживался и

командовал пленными, обращаясь с ними довольно

грубо и по-хамски. И его немцы назначили старостой

барака. Но в бараке, когда не было немцев, он

замыкался и молчал в своем углу. В нем явно, по

поведению, были два человека.

Со временем он вошел в доверие немцев

настолько, что даже с ними иногда выпивал шнапс на

виду у всех военнопленных. Они звали его Орляк. И

даже бывали случаи, что после выпивки, немец

отдавал ему автомат, а сам шел в кусты или бежал за

барак по своей нужде.

– Карауль! Пук-пук! – бормотал он, и убегал. А

Орляков гладил автомат, и, казалось, нюхал его.

Легонько, незаметно наполовину вынимал магазин с

патронами, как бы проверял, все ди на месте. И чуть,

чуть отводил затвор. И озираясь по сторонам, бросал

58

59

взгляд, в патроннике ли патрон. Все в этом человеке

было странно.

№11

В лагере существовал подпольный комитет

спасения пленных. В него входили представители от

всех восьми бараков. И однажды постановили

Орлякова уничтожить, как немецкого прихвостня.

Правда, не единогласно, семь за, один против. Это

дело поручили организовать представителю барака

№1 сержанту Смелякову. Но все трудности

заключались в том, что смерть Орлякова надо было

организовать, как случайную смерть. А подходящий

случай не представлялся. И все это дело позабылось.

Потому что и без этого артиста, в лагере шло каждый

день смертоносное представление. У стены казни,

каждый день расстреливали провинившихся

пленных.

А однажды утром, на площади расстреливала

охрана военнопленного за попытку побега. Вывели

весь лагерь военнопленных, построили в восемь

колонн по сто человек. Пленного поставили у

сарайной кирпичной стены с завязанными глазами и

связанными руками на спине. Он был настолько

рван, в лохмотьях, изувечен, что в нем трудно было

узнать, чьего он племени, какой армии, и какой

породы этот человек. Это была скрученная связка

человеческого тела в комок. Перед ним стояло в

шеренге с десяток немцев с автоматами. А пленные в

колоннах стояли с правой стороны. Немецкий

59

60

офицер позвал Орлякова. Охранник привел его за

рукав с нашивкой.

– Вот, на, Орляк, зачитай пленным приговор

военного трибунала, как вы говорите. Читай, читай,

да, громче, чтоб все слышали. Надо слушаться

немецкого порядка. – Когда Орляков зачитал и подал

лист бумаги немецкому офицеру, то тот подал ручку

и сказал:

– Подпиши! Что пленный расстрелян законно.

По приговору суда. Мы напечатаем твою подпись в

газете. Ты есть Орляк. Ты готов это сделать?

– Так точно! Приговор готов подписать в

любую минуту и готов его исполнить! Нам это

ничего не стоит, как дважды два.

Немец выпучил глаза и заулыбался. Орляков

взял ручку и размашистым подчерком подписал.

– Гуд! Гуд! Правильный русский офицер. Вы

будете немецким генералом.

– Так точно, господин офицер. Я – русский

лейтенант! Буду немецким генералом. И вы будете у

меня в подчинении.

– Ха-ха-ха! Гуд! Гуд! Тогда вот автомат.

Исполняй немецкий и русский приговор.

Орляков взял автомат в руки, покрутил его.

Подвел к носу, вроде бы понюхал его. Посмотрел на

строй военнопленных. Щелкнул затвором и навел на

приговоренного пленного к расстрелу.

– Прости, браток, – проговорил он громко, так

что многие пленные слышали. – Если не я, так кто

другой, я или немцы, тебя все равно расстреляют.

60

61

Если я откажусь, то и меня вместе с тобой. А так ты

мне службу сослужишь. Обещаю, что умрешь без

мучений. А мы еще повоюем.

– Гуд! Гуд! Хорошо! Сослужит.

Орляков забивался в угол на ночь и сидел на

соломенной подушке всю ночь. Он боялся спать.

Понимал, что его свои же пленные задушат.

№12

А через несколько дней, Орляков был назначен

в охранники, в состав команды из пяти человек

власовцев. Так что барак он покинул. Но вот опять

произошел очередной побег и угрожающий, для

назидания пленных, спектакль повторился. И

расстреливать пленного беглого, опять немецкий

офицер, заставил своего любимца, русского

лейтенанта Орлякова.

– Хороший русский мужик. Смелый! Стреляй!

И что было дальше, того никто не ожидал.

Орляков передернул затвор, загнал патрон в

патронник, нацелился на жертву. Но круто,

мгновенно, повернулся и полоснул очередь по

немецкому караулу, стоящему в шеренге. С десяток

немцев, как снопы от дуновения ветра, свалились на

землю замертво. Немецкий офицер выпучил глаза и

заулыбался, и открыл рот. Видимо, рехнулся умом от

страха. Известно, что убийцы легко убивают, но

страшно сами боятся смерти. Перед смертью часто

сходят с ума.

61

62

– Получи и ты, фашистская гадина, – рявкнул

не своим, а командирским голосом Орляков на всю

площадь. Эхо, от стен помещений, как всегда

раздавалось, многоголосо повторило его голос.

И тут же дал очередь по одной и другой вышке.

Затем Орляков бегом побежал к стоящей

автомашине, американскому – Доджу ¾ на кабане с

пулеметом. На ходу застрелил пулеметчика. А

шофера, за шиворот вытряхнул из полотняной

кабины. Им оказалась молодая дама в эсэсовской

форме одежды. Она с поднятыми руками спокойно

смотрела на Орлякова. И, казалось, что улыбалась

– Мадам, не бойтесь, – сказал Орляков на

чистом немецком языке.

– А я и не боюсь! – ответила ему она.

– Так чего же ты плачешь?

– Не знаю! Но, наверно, любуюсь вашей

доблестью, – как будто пароль произнесла она.

– Пойми, я женщину, если даже она эсэсовка,

застрелить не могу. Ложитесь на землю. Я оставляю

тебя в живых. А чтобы спасти тебя от своих же

эсэсовцев, не бойся, я дам очередь рядом в землю.

Пусть думают, что я промахнулся. – Он передохнул.

– Но помните фрау, я спал вашу жизнь. И вы

теперь у меня в долгу. А когда мне будет трудно, то

долг мне вы отдадите сполна. Поняли!

– Поняла! Я так и сделаю! – услышал он в

ответ.

Что немка говорила или лепетала, пленным в

строю, трудно было разобрать. Она рыдала так, что

62

63

ее тело сотрясалось. И все команды Орлякова она

исполняла быстро, как немецкий солдат. Все эти

события произошли в несколько минут, что

большинство зрителей не осознало, что произошло

на самом деле. И никто не давал отчета, какие будут

последствия. Орляков прыгнул в машину и в

открытые ворота выскочил из лагеря, пристрелив

еще одного охранника у ворот. И гудение машины

затихло вдалеке.

№13

Что в дальнейшем с Орляковым произошло,

никто не знал. На одном из сборов, на комитете

спасения, члены ругались между собой. И сошлись

на там, что плохо работает комитет с личным

составом военнопленных. Вовремя не могли

разглядеть героя и не смогли помочь ему, и не

удержали от преждевременного поступка. А работать

с пленными стало труднее, часто были провалы.

Пришлось налаживать конспиративную работу. Даже

создали специальный комитет по борьбе с

предателями, или доносчиками. Но Смеляков, как

руководитель, понимал, что людей доводят немцы за

пределы человеческого образа, голодом и битьем.

Люди не выдерживают пытки, и наговаривают на

себя, и на кого угодно, все то, что хотят палачи.

Можно было бы сказать, что жизнь продолжается,

как бы трудно не было. Но, если быть точным, то

продолжается


бессмысленное,


варварское

истребление жизни. Зачем? На этот вопрос ответить

63

64

невозможно. А жизнь, на самом деле, прекрасна и

удивительно. Но жизнь на войне не стоит и ломаного

гроша.

Как вдруг однажды, через месяц или даже два,

у пленных теряется ощущение времени, когда уже

все улеглось, и все позабыли про Орлякова, как не

забыть, каждый день происшествия, расстрелы и

аресты военнопленных, после утренней проверки, у

стены расстрелов, поставили немцы Огрякова на

кузове машины. Удивлению пленных не было конца.

Пленные перешептывались, а некоторые говорили

сами с собой. Видимо, для лучшего обозрения и

показательной казни, пленного Орлякова поставили

на открытый кузов автомобиля. Все происходило

точно по заранее разработанному сценарию с

немецкой пунктуальностью. Зачитали решение

военного трибунала и приказ Фюрера.

Смысл, которого, сводился к следующему, что

лейтенант Красной Армии Орляков проявил

высочайшего класса жертвенный бандитизм. И

заслуживает позорной бандитской казни через

повешение. Но, учитывая проявленный героизм и

доблесть, пленного лейтенанта предать почетной

казни, расстрелять, как офицера немецкой армии.

Для этого одеть лейтенанта Орлякова в русскую

форму лейтенанта и расстрелять без мешка на голове

с открытыми глазами, с опущенными руками. И вот

началась церемония, почти как театрализованное

назидательное представление для военнопленных и

64

65

немецких солдат. Лейтенанта Орлякова привезли в

одних кальсонах, с повязками на голове и на левой

руке выше локтя.

– Одеть на лейтенанта, – подал команду

немецкий офицер в пенсне и со стеком в правой

руке, – русские синие брюки галифе. – Два немца

посадили Орлякова на табуретку и насильно стали

надевать брюки, как на маленького капризного

ребенка.

– Так! Хорошо! – он стеком стегал по сапогу

– Теперь надеть на лейтенанта, хромовые

командирские русские сапоги с портянками. –

Немецкий офицер, сделал ударение на портянки. Он

отлично говорил на русском языке, даже с каким-то

московским аканьем, словно экскурсовод

Московского Кремля.

– Теперь надевайте гимнастерку, ремень с

портупеей, с кобурой и с настоящим наганом.

Фуражку с красным околышем. – И тут он обратился

к приговоренному к расстрелу военнопленному.

– Господин лейтенант, стойте прямо, как

положено командиру Красной Армии. Где ваша

выправка? Вы что, забыли, как надо стоять перед

начальством? Не каждому счастливчику

представляется умереть, как человеку – стоя!

– Господин офицер, – он говорил по-немецки,

и называл офицера, как послышалось, типа господин

«гауптман». – Я стараюсь. Будьте спокойны. Я вас не

подведу. Мы же старые знакомые, приятели по

московским ресторанам.

65

66

– Помалкивай, а то умнешь без почестей.

– Генрих, ты же, прекрасно знаешь, что я был

еще тогда капитаном КГБ. Я – Руслан Русланов.

– Ну и что из этого? Ты попался и отвечай?

– Но ты мне должен. Я тебя однажды спас от

смерти в Испании. Ты, разве забыл? Теперь спасать

меня твоя очередь. Долг – красен платежом, надо

отдавать.

– Я не могу. Ты слишком далеко зашел.

– Но я не лейтенант. А раз приказано меня

расстрелять по всей форме, как лейтенанта, то будь

добрый, одень меня в капитанский чин.

– А мне это неизвестно. По документам ты

проходишь, как лейтенант.

– Но ты, что забыл, что в ресторане «Астория»

мы обмывали твой и мой чины.

– У меня документы. И ты в них носишь чин

лейтенанта Красной Армии. И ты приговорен к

почетному расстрелу.

– Ну, там, в документах, лейтенант, а я

капитан. Поэтому ты расстреливай лейтенанта, а

меня, капитана, расстреливать нельзя.

– Покажи документы? Удостоверение

личности. И я тебя отправлю назад в гестапо.

– Но хватит того, что знаешь ты меня в лицо.

– Готовься? Автоматы на грудь! Целься!

И опять происходит чудо. Пленные, как

обычно стоят в тяжелом молчании, так, что слышно

их дыхание на всю площадь, как видят, развернулась

машина «ДОДЖ-3/4» и с турели кабины из пулемета

66

67

стеганула очередь по немецкой шеренге. Это было

так неожиданно, что все военнопленные бросились

на землю, как и в первый раз при стрельбе. А

немецкие стрелки замертво повалились на землю.

Немецкий капитан бросился на землю. Было ясно

видно, что в него не стреляли из пулемета на турели

автомобиля. Он сам лег, как положено, ложиться

солдату при обстреле.

№14

Это стреляла из пулемета старая знакомая,

лейтенанта Орлякова, прекрасная дама – эсэсовка.

Она повернула пулемет и по двум вышкам сделала

по короткой очереди. Видимо, она отдавала долг

лейтенанту. Он же ее, в первый раз своего

выступления к побегу, не застрелил, и, при этом, не

подставил ее, как невольную соучастницу. Да и к

тому же, наверно, ей до предела понравился этот

герой. А вообще-то, кто знает, кто она такая? Она

еще таких мужественных парней не встречала, как

Орляков. Не исключено, что тут большую роль

сыграла ее романтическая, экзальтированная душа.

Она была девушка из престижной семьи,

образованная и воспитанная на подвигах тевтонских,

римских и прусских рыцарей. Она была в восторге

от рыцарского и безумного, героического подвига

русского парня. Она готова была следовать его

примеру. Она про себя целый месяц думала о нем,

разыскивала его, используя родственные и знакомые

связи. И решила, во что бы то ни стало, она спасет

67

68

его, даже ценой своей жизни. И вот он, случай

представился. Она соскочила, легко из низкого

кузова автомобиля с автоматом в руке.

– Лейтенант, ко мне! К машине! За пулемет!

Лейтенант, мы по-прежнему его называем

лейтенантом, потому, что он при полной

лейтенантской форме, а не капитан, как он

представился своему знакомому, немецкому

капитану. А немецкий капитан лежал на земле, как

не в чем не бывало, вроде, как ранен, совершенно

безучастным, уткнувшись лицом в песок. Может

быть, немец слабонервный, со страха потерял

сознание. Но мы в это неохотно верим. Мы

учитываем его знакомство с Орляковым в Москве

еще до войны и по войне в Испании. Но пока не

знаем точной информации об этой связи или дружбе.

Не исключено, что дружба, в этом эпизоде, играет

какую-то роль. Но пока нам неизвестно, какая роль

кому определена по сценарию, начальством или

судьбой случая. Орляков подбежал к эсэсовке, мы

пока иначе не можем ее называть, и увидел, как с

вышки целится в нее из винтовки с поста часовой.

Лейтенант качнул вперед свое тело и прикрыл

эсэсовку. Сейчас трудно сказать, он сделал это

случайно или умышленно. В тоже время лейтенант

Орляков вскинул автомат и дал очередь по часовому.

Но выстрел постового позвучал на секунду раньше.

И лейтенант повалился на грудь эсэсовки. Лейтенант

опустился к ее ногам, выпустив автомат из рук.

68

69

Эсэсовка выстрелила еще очередь по вышке и

бросила автомат на землю.

№15

В это время колонны пленных рассыпались,

некоторые из них успели схватить оружие убитых

немцев. Люди метались по площади, не зная, что

делать? Многие, чувствуя опасность, разбежались по

баракам. Они знали, что вскорости обязательно

подъедут немецкие команды солдат. И, сознавая

свою полную беспомощность, расползлись по своим

баракам.

Эсэсовка бросилась, к распластавшемуся на

земле лейтенанту. Он лежал, свалив голову на бок,

как покойник, беспомощно и безвольно. Он трясла

его за грудь, шлепала ладошками по щекам, но он

был безволен.

– Лейтенант! Лейтенант! – кричала она в

безумном экстазе. Слезы катились по ее лицу. –

Очнись! Очнись! Лейтенант! Не умирай! Если ты

умрешь, то и я умру! Ты слышишь? Не умирай, мой

лейтенант!

Но было уже поздно. Пуля попала в грудь. На

гимнастерке выступило красное пятно, словно орден

Красной звезды. Сочилась кровь. Казалось, что

лейтенант не дышит.

– Лейтенант! Ты умер? Тогда и я умру. Я не

хочу умереть в гестапо от пыток. Ты меня слышишь?

Прощай, милый мой! Прощай, любимый мой! – И

эсэсовка выхватила из кобуры на животе свой

69

70

парабеллум, выстрелила себе в грудь. Эсэсовка

закрыла удивленные глаза, и тихо склонилась на

грудь лейтенанта. А в это же время, никто из

пленных, не обращал на них никакого внимания.

Вокруг стрельба, крики, рев, шум – до них ли? И тут,

около машины человек пятнадцать военнопленных

вскочили в Додж, и трое в кабину. И машина

понеслась к воротам. Но в это время сержант

Смеляков закричал.

– Стой! Стой! Машину, сдать назад! А ну,

грузи на машину лейтенанта и эсэсовку. – Он не

говорил, а кричал надрывно, как будто хотел, чтобы

его услышал весь мир, и Гитлер, и Сталин, и

Черчилль, и Рузвельт. – Ребята, своих героев, даже

мертвых, нельзя оставлять врагу на поругание.

Вперед! На врага! Во славу русского оружия!

Вперед! – И машина, рванув с места толчком,

понеслась к воротам.

А за ней человек сто, а может быть больше,

бешеной толпой ринулись тоже к воротам. У

некоторых, впереди бежавших, было оружие. Они

стреляли на ходу, в кого, куда, зачем – неизвестно и

непонятно. Наверно, этого хотела исстрадавшаяся

душа. Когда они выбежали за ворота, то увидели на

перекрестке, в двадцати метрах слева, со стороны

военного городка, шел бой. Пленные тоже стали

беспорядочно стрелять. Слева на дороге стояла и

дымила большая немецкая грузовая дизельная

автомашина. С нее прыгали немецкие солдаты на

землю. А по ним из турельного пулемета с «доджа»

70

71

стреляли очередями. Строчили автоматы. А

немецкие солдаты падали на землю уже

покойниками, не успев вступить в бой. От толпы

военнопленных, выбежавших за ворота, тоже стали

строчить автоматные очереди. А «додж» с

военнопленными повернул направо, резко набрал

скорость и скрылся за поворотом в лесу.

Военнопленные, которые без оружия

бросились к горящей машине. Они стали подбирать

оружие убитых, и отнимать оружие у раненых

немцев, лежащих на земле. Теперь, уже из толпы,

раздавались редкие выстрели. Потом вспыхнуло

пламя, взорвались баки с горючим на машине. После

взрыва кругом валялись трупы вперемежку в

солдатской и пленной одежде. С десяток раненых и

обожженных пленных расползало на четвереньках во

все стороны. Многие пленные, из беспорядочной

толпы, разбегались вправо и прямо в лес. Догорала и

дымила машина. Все стихло и замерло, как началось

вдруг, так вдруг все и закончилось.

№16

Только по дороге направо, шел одинокий

военнопленный, с палкой в руке, прихрамывая. Он,

собственно не шел, а ковылял, покачиваясь на левую

сторону. Сколько времени, и куда он двигался, он

этого не помнит. Как в тумане, он увидел одинокое

богатое строение, типа русской усадьбы, и рядом

хозяйственные постройками. Он машинально, не

сознавая, толкнул калитку, заметил у крыльца

71

72

молодую женщину, и упал, потеряв сознание. Когда

он пришел в сознание, то понял, что лежит на

жестком полу, как на нарах в лагере, и испугался.

Ему почудилось, что он опять в лагере

военнопленных. Только почему-то вокруг светлее,

какая-то домашняя обстановка и над ним, хорошо

различимое, склоненное женское лицо. Наверно,

брежу, подумал он, или уже сошел с ума. И теперь

перед смертью разлилось по всему телу какое-то

тепло. И он почувствовал умиротворение. И даже

подумать, что умереть можно с удовольствием. Он

закрыл глаза. Но тут же почувствовал, как эта

женщина рванула у него рубаху на груди и разорвала

донизу, до самого подола, и выдернула подол из

брюк. А затем снова дернула с силой его штаны,

подвязанные тряпкой, вместо пуговок. А потом

сдернула с него штаны за штанины, рывком,

довольно бесцеремонно и грубо. Перевернула его на

живот и так же бесцеремонно сдернула с него

обрывки рубашки. Он, все происходящее с ним, не

чувствовал, но уже сознавал. Женщина рывком

посадила его на полу, подхватив его под мышки,

потом прикрикнула на него.

– Вставай! Чего разлегся, как покойник? Еще

живой! Разве не видишь? Как тебя зовут? – Он

прекрасно все понимал, что она говорила ему по-

немецки.

– Иван! – прошелестел он губами, и испугался,

что не слышит своего голоса. – Иван! – повторил он.

Почему-то ему непременно хотелось назвать свое

72

73

имя, и чтобы она обязательно услышала его. И тут он

ощутил и понял, что он совершенно голый. Он хотел

прикрыть руками свое мужское достоинство. Но

женщина снова прикрикнула на него и подхватила

его опять под мышки.

– Вставай Иван! – и поставила его на ноги. Он

был легкий, наверно не больше 50 килограмм. И

женщина, его телом, легко манипулировала.

– Теперь будешь Фридрихом Шульцем, понял?

– Понял, – кивнул он. Но тут же спросил

растеряно. До Ивана еще что-то не дошло. – Не

понял? Каким Шульцем? Я Иван Денисович

Скворцов.

– Повторяю, и ты запомни, что ты теперь

Фридрих Шульц. Мой муж. Он вчера умер. И я его

закопала на огороде за сараем. Он умер от ран,

полученных на Восточном фронте, по вашей

милости. Так что, считай, что тебе повезло. А может

и мне. Одного мужчину сменила на другого. Он был

уже не жилец. А ты как? Долго ли протянешь? Вижу,

раны на ноге и руке. Значит, внутренности целые. А

это уже хорошо. Будешь еще жить. Идем в ванную.

Меня зовут Марго Шульц.

И все остальное, дальше, происходило, как во

сне. Мария, русское имя, почему его носят немки,

изменяя на Марго? Она помогла ему залезть в ванну.

Он лег в нее. Она напустила воды. Помыла его

мочалкой с мылом. Потом подняла, и окатила чистой

водой. Обсушила его простыней и подала добротное

шерстяное немецкое сероватое белье. На кухне

73

74

посадила за стол с большим изобилием еды. Но есть

много не дала.

– Хватит, на первый раз. От грубой пищи

кишечник твой лопнет. И мне придется и тебя

хоронить за сараем. Пошли Фридрих спать...

№17

Советский союз. Орляков добрался до Москвы.

Естественно пришел на Лубянку не с повинной, а с

докладом. Он не был подчиненным хозяев Лубянки.

В плен он не сдавался, а попал под Брестом, в начале

войны, вместе с группой офицеров, и в составе

команды генерала Карбышева. Побывал во многих

лагерях смерти, и даже в Маобидской тюрьме. И там,

по случайному стечению обстоятельств, встретился

и разговаривал с пленным, которого хорошо знал до

войны и вместе с ним учился в военной

артиллерийской академии. И это был Яков

Джугашвили. В Маобите, Якова и Игоря сажали

вместе, чтобы подслушать их разговоры. Поскольку

эсэсовцы, прекрасно были осведомлены, об их

знакомстве. Но Яков и Игорь молчали. И только один

раз Яков прошептал Игорю несколько фраз.

№18

Берлин. Однажды Яков Джугашвили побывал

у самого фюрера Германии Гитлера. Яков, конечно,

не знал, что его везут к нему и, что Адольф

Шикльгрубер, и есть Гитлер. Адольф родился в

Австрии в городе Браунау, в семье таможенного

74

75

чиновника. Был ленивым, не работал, ночевал в

ночлежках, и в воинских ночных домах. В первую

мировую войну дослужился до чина ефрейтора,

ходил храбро в атаку, был награжден за храбрость

железным крестом. За пивной путч, из пяти лет, два

года отсидел в тюрьме. В 45 лет написал книгу

«Mein кampf» – Моя борьба. Сколотил национал-

социалистическую партию, фашистскую партию по

итальянскому типу, друга Муссолини. 30 января

1933 года стал рейхсканцлером Германии. И развязал

Вторую мировую войну. Погибло 110 миллионов

жизней. И более 100 миллионов получили увечья по

ранению. Натворил массу злодеяний и застрелился,

сразу же, после женитьбы с фрау Евой, при штурме

Красной Армией Рейхстага, в подземном бункере.

После смерти приказал себя сжечь. Адъютант

бросил трупп в воронку во дворе, облил трупп

бензином и поджог. Но дерьмо Гитлера только

обгорело. В таком обезображенном и позорном виде

Гитлер был взят в плен... Но все это было потом. А

сейчас...Ева Браун считалась его неофициальной

женой. Как бы числилась любовницей. А на самом

деле Гитлер был обижен природой и Богом. Он был

кастратом в смысле, что он имел половой орган, но

не способный к применению: полный и законченный

импотент. Он был глубокий шизофреник с

расстроенной психикой, и параноик с тяжелым

бредовым переживанием. И в добавок ко всем бедам

вегетарианец. и в силу может быть всего этого он

был непревзойденный оратор, трибун. Он свободно

75

76

владел завораживающим словом и подчинял людей

своей воле.

№19

Высадив из машины Якова Джугашвили,

старшего сына Сталина, с мешком на голове, долго

водили его по коридорам, лестницам, комнатам и

спускали на лифтах в подземелья. Когда Якова ввели

в комнату, то он увидел пожилого мужчину, с челкой

на половину лба, резко поднявшегося из-за большого

стола, и шедшего Якову навстречу. Гитлер на ходу

поднял легонько руку в фашистском приветствии.

– Здравствуйте Яков Иосифович, – выговорил с

запинками Гитлер. – Садитесь! Не бойтесь. Я не буду

вас агитировать перейти в новую веру. Это мне не

надо. Мне доложили, что вам настойчиво предлагали

сотрудничать с нами. Вы отказались. И все-таки, вы

капитан, а я хочу вам предложить чин генерала

Русской Освободительной Армии? Как вы на это

смотрите? У нас ваших генералов много. Будете

командовать Власовым. Это хороший для вас

вариант выжить. Молчите? – Мягко и вежливо

произнес Фюрер. И нетерпеливо завертел головой. –

Ну! Ну! Говорите – да!

– Я не могу принять ваше предложение, –

выдавил Яков из горла. – Яков был в своей шинели,

уже довольно потертой и помятой на нарах и без

фуражки. У него сверкнули огненным кинжалом

грузинские глаза, и он автоматически вытер пот со

лба рукавом шинели.

76

77

– Я вам предлагаю воинское звание генерала.

Этот чин я вам даю только по происхождению. Вы –

сын царя России. А царскими сыновьями не

разбрасываются. Поэтому я с вами и разговариваю.

А в принципе по своим способностям, вы маленький

человек. В школе учились посредственно. Институт

инженеров железнодорожного транспорта окончили,

как у вас говорят, по блату. В академию приняли вас

по приказу отца, на вечернее отделение. А потом,

опять, по приказу отца, вас сразу перевели на

четвертый курс Артиллерийской академии. Старший

лейтенант, командир батареи. А в плен попадаете

капитаном. Так что у вас, военные знания

генеральские, а не командирские. Какой недалекий

командир, вас пустил на фронт, командовать

артиллерийской батареей? Батареей командовать

надо, как говорят у русских, иметь ума палату. Так

что, я вам настойчиво предлагаю принять воинское

звание генерала РОА, командира русской армии. Вы

будете знаменем для бывших красноармейцев. А

командовать армией будут мои генералы.

– Нет, господин Гитлер, я – не согласен.

– Вот, как? Я не могу настаивать на принятии

моего предложения, – более жестко бросил реплику

Адольф. – Это ваш выбор. – Гитлер встал и пошел за

свой большой стол. Но не сел в кресло, а обошел

стол вокруг. И быстро начал ходить по середине

кабинета, то взад, то вперед, все время, наращивая

темп, заложив руки за спину, на поясницу. Потом

77

78

замахал руками, словно забесновался, сжимая

кулаки.

– Я предложу Сталину обменять вас на моего

пленного генерала. Как вы на это смотрите? Но

учтите, что попадете к Сталину, он вас не помилует.

Мне докладывали, что Сталин вас никогда не любил.

И вы, от обиды, даже стрелялись, как ваша мачеха.

Вы смелый и отважный человек. Я люблю людей

храбрых. Я поэтому с вами и решил лично

поговорить. – Гитлер достал носовой платок и вытер

губы. – Вы стрелялись, но промахнулись, а вот она,

ваша мачеха, нет. Всадила геройски себе пулю в

сердце или куда там, в висок. Но, я думаю, иначе, что

это Сталин убил свою жену. Он ревнивый и

хладнокровный убийца. Он убил ее на политической

почве, за связи с женами врагов народа, как врага

народа. Как ее, по-вашему, звали – Надежда

Сергеевна? – И Гитлер обратился к лысому

мужчине в эсэсовской форме, стоящему рядом с

переводчиком. – Как этих жен фамилии?

– Мой фюрер, одна – Жемчужина, потом –

Хозан, Каганович, Эсфирья Бухарина...

– Вот, вот. Они были врагами народа. Они все

были сосланы в Сибирь. А чтобы мачеха ваша не

позорила вождя, вот он и застрелил ее. Нам это

известно? Ха!Ха!Ха! Вы это знали или нет?

– Меня это не интересует.

– Да, я знаю, что вы не любили свою мачеху? –

Гитлер загадочно посмотрел на Якова. – Эту дерзкую

неприязнь вы показывали на людях, а на самом деле,

78

79

как мне докладывали, вы были любовником своей

мачехи. Ведь так? Не нужно запираться передо мной.

Я – не Сталин. Он ревновал вас и поэтому не любил.

Как он вас не застрелил, удивительно? Не любовь ли

к мачехе, причина вашего самострела? У вас в

Кремле – есть змеиное гнездо. Или – волчье? Да вы,

Яков Иосифович, и мать свою, Екатерину Сванидзе,

не любили. Так кого вы любили и любите?

– Родину свою люблю.

– У вас нет Родины сейчас. И тогда не было.

Какую Родину? Россию или Грузию?

– Моя Родина – Советский Союз!! – Гордо и

громко выкрикнул Яков. – Советский Союз!! – Яков

был уже на грани срыва. Он, давним давно, уже

доведен был до отчаяния. В этом и состояла задача

гестапо и военной разведки. Во что бы то ни стало

вынудить его изменить Родине. А для этого надо

было, прежде всего, разрушить его психику,

подавить морально. Превратить в параноика,

шизофреника или сделать из него – олигрофена. И

тогда он, подпишет обязательство и выступит против

отца. В политике имеет большое значение знамя

предателя. Гитлер задумался.

– Советов скоро не будет. А будет немецкая

колония. Всемирная! Так как, согласны вы на обмен?

Молчите? Итак, обмен?

– На обмен я тоже не согласен. – Выдавил из

себя Яков. – Даже, если согласится отец.

– Вот, видите, – забесновался Гитлер, и еще

быстрее и нетерпеливее забегал по кабинету. – Вы

79

80

боитесь попасть в лапы своего отца. Там ждет вас

неминуемая каторжная смерть. Отец вам не простит

плен. А в Германии, вы можете стать генералом. А

потом, я вас сделаю главой России. Как? Согласны?

– Нет. Я – русский грузин. А отец мой – вождь,

тоже русский грузин. Я – Грузия. Я – это Россия. Я

предпочитаю смерть. Прикажите меня расстрелять. –

Жестко выдавил Яков и встал с кресла. Гитлер

бросился на диван, замахал руками и ногами,

кажется, его хватил припадок бешенства.

– Вон! Вон! Вон! – посадите его в лагерь

смерти. Пусть он узнает, что такое медленная смерть

в грязи, голоде и в холоде. Пусть посидит в окопе на

цепи, а потом скелет его выбросите... выбросите... –

Гитлер вскочил с дивана и побежал за Яковом,

которого держали два эсэсовца за руки.

– Стой! Стой! Назад! Ты что, Бог? Не боишься

смерти? Ты знаешь, что такое жизнь? Или знаешь,

что такое смерть? – Гитлер подбежал к Якову,

схватил его за отвороты шинели и потряс. – Говори?

Если бы не держали эсэсовцы руки Якова, то

он, жаждал схватить Гитлера за его горло и

задушить. Но, Яков сознавал, что он знатный,

почетный и великий, из всех пленников, этого века

пленник. И он лишен права и возможности,

задушить своего врага. Да к тому же, он не римский

Катион, праведный и справедливый казнитель своих

врагов, от имени которого и произошло слово Кат, в

противоположность добродетельному и терпеливому

80

81

к недостаткам великому Цезарю. Он – Яков, он –

человек.

– Я говорю по-немецки. Мой фюрер, смерть –

это, когда тебя нет. Но ты и есть. Душа не умирает,

потому что доблесть не умирает.

– О-о-о! Вы, как и я – мистик? – Гитлер

подбежал к Якову, схватил его за скулы и стал

сверлить его глаза, остекленелыми глазами. – Ну!

Ну! Это мне нравится!

– Смерть! – как из барабана выдохнул Яков. –

Если бы, я ее видел, что она страшная, с рогами, я

бы натравил конницу Буденного на нее с шашками

наголо. И они бы обрубил у ее рога. А потом

приказал бросить ее, смерть, к вашим ногам.

– Значит, вы, как и я – мистик, верите в

загробную жизнь. Вы – свой человек. По-вашему,

смерть существует, и она живая, как мы с вами? И

умереть не страшно?

– Могу вас уверить, когда человек умирает, то

он не знает, что он умер. Поэтому, смерть не

страшна. Дорога для человека – Честь.

– Ну, ну, а что, Яков Иосифович, после вашей

смерти, честь имеет для вас значение? Вы тлен и

грязь, как вы сказали только что.

– Еще древние римляне считали, что честь

выше смерти.

– Ну и что из этого?

– Она, честь, – Знамя, в сердцах и думах

людей. И она бессмертна.

81

82

– Но, я тоже хочу быть бессмертным. Вы –

бессмертны по рождению, как голодранец, который

поджог Акрополь – Гитлер задумался, побегал по

кабинету, подбежал к Якову вплотную к груди, и стал

читать глаза. В них было огненное кипящее пламя.

Но Гитлер в них читал свою судьбу. Гитлер считал

себя гением, потому что был мистиком и

параноиком. Он читал свое предназначение на

стенах, на небе, на картах, на лицах в своей душе и в

своем мозгу. Люди для него были открытые карты.

– Расстреляйте этого Цицерона или Цезаря, по

середине Брандер Бурских ворот. Вернее, сообщите

мне, когда будете готовы, я приду, и сам его казню,

расстреляю. Жаль, что теперь, восточные варвары,

не распинают людей на кресте. Кстати, крест, на

котором распяли вашего Иисуса Христа, – это орудие

позорной казни разбойников. Вот, у вас он на шее.

Жаль, что распинать вас не за что. Вы не

преступник. Вы будете расстреляны мной, как

противник предназначения, что мне внушают силы с

выше, небесные Боги. И вы вместе войдем во

всемирную историю. Как вам это нравится? Готовьте

его к посвящению в рай... и в бессмертие...


№20

Лондон. Великобритания. Черчиль после

обильной еды всегда отдыхал, лежа на диване,

укрываясь китайским пледом. Лежал долго с

закрытыми глазами, как всегда обдумывал и

82

83

передумывал многие мировые события. Иногда

дремал об одном и том же много раз, потом снова

возвращался к событиям войны. Флот, армия,

бомбежки занимали большую часть его жизни. И

все-таки он часто старался дать отдых свой голове.

Но на этот раз не мог вздремнуть, чтобы освежить

уставшее мышление. «Битва за Англию» не давала

ему покоя.

– Что-то не дремлется, – сказал он сам себе

вслух. – Надо поменьше есть. Видимо, перегрузил

желудок изобильным обедом. – Он вспомнил, что

выпил три рюмки армянского коньяку по 150 грамм

в каждой, съел с аппетитом приличную порцию

паюсной икры, присланной ему в подарок самим

Сталиным. Да еще съел кусок баранины с зеленым

салатом. И все это, снова запил коньячком. И потом

долго беседовал с агентом, дымя гаванской сигарой.

Сначала разговор как-то не клеился. Уинстон хотел,

чтобы секретный агент сам доложил о выполнении

поручения, без напоминаний.

– Ну, так что я хотел тебе сказать? – довольно

вяло, спросил Черчилль. – Ты что не помнишь?

– Не знаю, сэр. Я никогда не знаю, что вы

хотите мне сказать. У вас, как у русских, семь пятниц

на неделе.

– Вот, вот. Я об этом и жду твоего доклада, что

там, у русских с пятницами. Только не в России, а в

Германии? Что я говорил о России?

83

84

– Вы, однажды говорите, что ненавидите

Россию. А в другой раз хвастаетесь, что любите

Россию.

– Да, нет. Я этого никогда вам не говорил. Вы

вечно путаете. Не бывать вам моим биографом.

– Ах, да! Вы не любите Совдепию.

– Вот, вот, Совдепию. А Россию, я очень

люблю. Чтобы Англия делала без России? Я всю

жизнь воюю с Россией. И всю жизнь ищу с ней

взаимопонимания и защиты своих интересов с

помощью России. Я не пустил Россию дальше

Бухары, в Афганистан и в наши владения Индии. Я

не пустил Россию в Константинополь и на Балканы.

Ты знаешь, что, тот, кто владеет Балканами, тот

владеет Европой? И Балканами владею я.

– Да, я это знаю. Вы хорошо накололи

Совдепию, натравив Гитлера не Россию.

– Я? Ты что-то опять путаешь? Это ты

подсунул Гитлеру план Сталина нападения на

Германию, на 25 июня 1941 года, германскому послу

в Вашингтоне. А Гитлер опередил Сталина и начал

войну 22 июня 1941 года.

– Сэр, но – это ваша идея. Я этот план

сфабриковал с вашей подачи. Вы приказали.

– Вот, вот. Сами делаете, а на меня валите. Еще

Сталину об этом доложите. – И тут Черчиль

встрепенулся. Выхватил изо рта сигару. Затряс

дюжим подбородком и погрозил кулаком. – Вы что?

Меня хотите поссорить с Иосифом

Виссарионовичем Сталиным?

84

85

– Нет! Что вы, сэр! Я изо всех сил стараюсь

найти Якова Джугашвили, сына Сталина, в

германском плену. И стараюсь помочь вам

подружиться теснее с вождем всех народов.

– Так в чем же дело? Почему не находите

Якова? Он, что, иголка в стоге? Или инопланетянин?

– Для Якова Джугашвили ежемесячно меняют

место жительства. То он в Парижской тюрьме

«Френ», то в лагере Фюрстенберге, то в Берлинской

тюрьме ...

– Так найдите, черт возьми, и выкрадите.

Гитлер или как там, Скворцени, какой-то, сумел

выкрасть самого Дуче Муссолини. А вы..?

– Сэр, мы все возможное делаем?

– Если не можете выкрасть, то предложите

выгодный обмен пленными. Мне импонирует, это

чудесный грузин.

– Сталин, что ли?

– Не Сталин, а Иосиф Виссарионович Сталин.

Вы, недооцениваете его роль в спасении Англии.

После войны я ему поставлю памятник на Темзе.

– Вы уже мне это говорили. Только пока не

заготовили для памятника мрамора. Пока одни

развалины наших городов. А из битого кирпича

можно построить только печальный памятник.

– Дерзишь, государю, наглый раб.

– Что вы, помилуйте, сэр...

– Уже помиловал. У нас с Рузвельтом, скоро, с

этим великим грузином, состоится встреча. И я хочу,

85

86

этому чудесному грузину, сделать подарок. Подарить

ему своего сына, Якова Джугашвили. Понимаете? Он

заслужил этот подарок.

– Но, сэр, я сомневаюсь, вряд ли он будет

обрадован этим подарком.

– Вот, вот. Я хочу, как говорят русские, сразу

убить двух зайцев. Как отца, обрадовать счастливым

избавлением сына из плена. Это сделаю я. И в этом

будет моя историческая заслуга, как спасителя. А как

вождя, самого Иосифа Виссарионовича Сталина, я

хочу – унизить, попотчевать горькой пилюлей

пленного сына. Мне интересно, как он будет

выглядеть в глазах, прежде всего, русских мужиков.

А то он возгордился, и вознесся до Богов на русском

Олимпе непорочных.

– Сэр, я все понимаю. Вы самый мудрый и

великий гражданин Великобритании.

– Вот, вот, – повторил Черчилль свои любимые

словечки: – вот, вот... – Превозноси меня, так я

взлечу на небо и оставлю тебя сиротой, на съедение

Гитлеру... – Черчилль, вспомнив свою шутку, и

засмеялся вслух. И тут же, как всегда быстро

переключился на обдумывание других, более

важных, насущных вопросов. Немецкие подлодки

шныряют вокруг острова, топят иногда безнаказанно

корабли. Не все снаряды Фау-2, обнаруживаются

радарами и не все сбиваются над Ла-Маншем.

Немецкие подлодки атакуют конвои, идущие в

Мурманск, и суда в Америку. Рузвельт затягивает

переброску армии и техники на остров. Надо

86

87

поторопить Рузвельта, а то чего доброго, чудесный

грузин, сговаривается с этими шалопаями

французами, с генералом Де-Голем, и приведен

Красную Армию в Париж и к Ла-Маншу. Усилить

надо Греческих повстанцев. Кто владеет... тот

владеет Европой. Мысль оборвалась. И, Уинстон,

великий гражданин Великобритании, задремал...

И все-таки он и во сне видел всех своих солдат

собранных со всего мира. Он любил перечислять

своих подвластных солдат всего мира: австралийцев,

новозеландцев, индийцев, алжирцев, тунисцев,

французов, алжирцев, канадцев, поляков. У него

поляков целая армия Андерсена, что выведена из

России, 50 тысяч, после захвата немцами Польши. А

клятву он свою помнил, как святыню: беречь

англичан.

№21

– Сэр, вставайте, пара за работу. Четыре часа

утра. Вас ждут великие дела...

– Вот как? А я хорошо сегодня поспал. Всех

силовых министров ко мне в кабинет по очереди. Да

скажите, чтобы докладывали коротко и точно.

– Сэр, но прежде чем войдут к вам министры,

вы должны принять на пять минут молодую и

прекрасную даму.

– Это еще, что за новости? По какому случаю?

– Это ваша протеже, Любе.

– Любе? Любе? Я что-то это имя запамятовал.

Она, что, римлянка. Кажется, Любе – это латынь...

87

88

– Как же, сэр? Римляне, латиняне,

оккупировали наш остров более тысячи лет тому

назад. Любе по латыни – это Волчица. И еще, мне не

очень удобно делать другой перевод. Любе – это

означает проститутка, поэтому и волчица. Но она

очень порядочная дама. По-русски Любе – это

Любовь.

– Вот как? Она – красивая? Эта Любовь?

– Что такое любовь, вы наверно знаете по

своей жене. Любовь, как дама, очень красивая дама.

– Тогда зови ее и неси кофе в библиотеку.

Пусть чиновники подождут. Пять минут! Понял? Не

больше. Придешь и прервешь нашу беседу.

Черчилль сидел за столом, когда в безмолвие,

чуть интригующе, шелестя платьем, вошла дама. Он

дымил сигарой. Но как только взглянул на даму, еще

с расстояния, то сразу же выхватил сигару и бросил

ее в пепельницу. Он все забыл на свете, но вспомнил,

что он никогда не был английским денди и дон

Жуаном. И к дамам он относился спокойно вежливо,

но не более, чем учтиво. Вошла прекрасная дама,

лет двадцати пяти, а может и сорока. Разве всегда

можно отгадать, сколько женщине лет? Она была в

самом, что ни на есть, в расцветающем возрасте. На

ней было черное изящное глухое платье, вечернего

покроя, не для балла, а для приема высокого гостя, с

маленьким стоячим воротничком.

– Можно, господин Черчилль? Я вовремя к

вам? – прошелестел губной голос дамы. – Я по

поручению маман.

88

89

– Мадам, вы всегда вовремя. Прошу вашу

ручку. – И он, глядя на ее прекрасное и божественное

изваяние, мраморное лицо и обнаженные руки,

которые не поддавалось прочтению, подал сам ей

левую руку, если не сказать, медвежью лапу, быстро

и суетливо. Он, как будто боялся, что упустит

плотичку с крючка. Он, старый козел, забылся, что

он возрастной седок, скорее всего загнанной лошади,

чем игривого коня. Что бы сказала, его возрастная

спутница жизни, леди преклонного вечернего

солнца, его жена?

– Сэр, смею вам представиться, как мне

поручила маман. Я – младшая Любе.

– Да, да, я помню, что это ее позывной

пропуск, – сказал торопливо Черчилль, вместо

своего излюбленного: вот, вот. – Вы, очаровательны,

как ваша матушка. Все в вас прекрасно и

удивительно. Если вы позволите, – он склонился и

приложил свои рыхлые губы к ее пухленькой

мраморной поверхности руки. – И, если окажете

честь, я напишу ваш портрет.

– Сэр, пардон, спасибо. Я польщена. И буду

счастлива, если вы удостоите меня своей кисти. Сэр,

я знакома с вашими некоторыми картинами. Вы

большой художник. И как вам удается сочетать в

своей душе сразу все при, э-э-э, должности: семью,

власть и хобби? Вы гениальный человек.

– Мадам, мужчин бросает на подвиг красота.

Еще древние говорили, что мужчин на подвиги

вдохновляет красивые дамы, но совершить великое

89

90

дело, никогда не дают. Но это ко мне не относится.

Скажите мне, кто вас сотворил?

– Сэр, вы не очень учтивы. Разве вам не

известно, как делают детей? Мне немного стыдно

признаться. Но меня сделали папа с мамой, как

надеюсь и вас?

– Я не об этом, мадам. Какой Бог? Кто ваш

отец? Такую красоту, как ваша, делают олимпийские

Боги на Олимпе.

– Маман об этом скромно умалчивает. А я не

настаиваю, чтобы она открыла мне свою тайну.

– Ваш отец, наверно, был сам Фараон? Вы –

небесная Афродита?

– Да нет. Маман, иногда смеется, и говорит, что

мой отец – сын сапожника, а то утверждает, что он –

царь одной шестой части суши.

– О-оо! Вот, вот, так и есть! Я об этом не смею

подумать. Прошу, садиться. – Он не посмел

намекнуть ей, что он, вероятно, знает этого человека,

или догадывается: кто он, ее отец. Но это было бы

бестактно. И повредило бы делу. Да и точной

информации он не имеет о ее возникновении на свет

божий. Это еще одна тайна жизни, которая стоит

смерти. Черчилль вздохнул и посмотрел на ее лицо.

И в глазах прочел змеиную притягательность. И он

машинально, не выдержав ее взгляда, поднял руку,

как бы прикрывая, свои глаза ладонью для защиты.

– Я знаю и ценю, вы великий государственный

деятель, – поспешила она заполнить паузу в

общении. – У вас время, как минуты, на счету. Я

90

91

перехожу к делу. Я выполняю поручение маман. – И

она, быстро и незаметно, извлекла из-под руки,

темный конверт, как настоящая иллюзионистка. –

Вот, это вам, послание маман.

– Вот, вот, я всегда жду ее послания с

нетерпением. – И он суетливо схватил конвертик. Но

она не сразу отпустила его, а сначала с улыбкой

посмотрела на него. Черт возьми, какая она

соблазнительная, опять подумал он. Надо же было

родиться такой соблазнительной Пандорой. Он

глотнул слюну, словно проглотил наживку, но без

крючка. Вот из-за таких богинь и стреляются

мужчины. А может, не было бы подобной красоты,

то не было бы и войн.

– Я знакома с содержанием послания, –

поведала бархатным голосом прекрасная дама. – Я

его писала, а маман мне диктовала. И я мало что

добавляла. Она меня учит премудростям аналитика и

психологии людей. Она учит, как говорил Прудков,

смотреть в корень, что все секреты написаны у

людей на лице, а в глазах у людей портреты, которые

можно читать через умные очки. Все дело в умении

читать китайские иероглифы в глазах... она чуть

было не брякнула – дураков, но галантно

продолжила... и в понимании немого языка картин.

– Вот, вот. Бывает удачное сочетание красоты,

внешнего вида, поступков и ума.

– В послании дана вся международная

обстановка. Я говорю языком политика. Смешно? В

справке дан обзор, что делают, и какие задачи у

91

92

Японии, России, Италии, Германии, Америки, и

Англии... – она остановилась и посмотрела

Черчиллю в лицо, какая у него будет реакция на

упоминание слова Англии? Но он смотрел в пол, а на

его лице, она заметила, блуждала улыбка мудреца.

Не проведешь меня, я все допустимо, но меня

старого волкодава не провести. Я принимаю за

чистую монету, только одни фунты стерлингов.

– Мадам, я восхищен вами. Спасибо за

весточку. Как здоровье мадам? Передайте, что я

кланяюсь. Фунты стерлинги будут переведены на ее

счет немедленно. И вас, я, тоже не обижу. Англичане

– скупой народ, но ценитель дорогих и добрых

услуг. – Извините. Дела. – И Черчилль крупными

шагами пошел и сел за стол. Но вернулся, положив

конвертик на стол.

– Сэр, я хотела бы откланяться?

– Вот, вот. Извините, мадам, я вас провожу. – И

он взял правой рукой, протянутую левую руку, как на

балу, беруг прекрасную даму, и повел к двери. Дверь

отворилась сама. Показалось лицо старого друга,

верного слуги....

– Целую вашу ручку на прощание, тоесть до

свидания... Надеюсь, мы еще встретимся после

войны... э-э, после победы...

№22

Черчилль Уинстон Леонард Спенсер,

происходит из семьи герцогов Мальборо. Он учился

92

93

в школе Святого Георгия в живописном местечке

Аскота. Не ко всем наукам был прилежен. И считался

посредственным учеником, с некоторыми хорошими

оценками. Очень любил историю, имел прилежание

к рисованию. Даже, будучи Военным министром и

Премьер-министром, писал картины. Некоторые

женские портреты оцениваются довольно высоко.

Окончил кавалерийскую школу и получил чин

лейтенанта. Служил в Индии, в Судане. Был

корреспондентом в англо-бурской войне в Африке.

По крайней мере числился таковым. А кем был на

самом деле и что делал? Никто не знает. В

правительстве занимал много министерских постов.

Любил свою жену и никогда не изменял ей. Имел

тяжелый характер. Часто принимал решения

государственной важности своевольно. Будучи

Военным министром, задумал 1915 году

Дарданельскую операцию, нанести удар по

Константинополю, и вывести Турцию из войны, и

потерпел поражение. Были огромные потери флота и

личного состава. Половина английского флота

подорвалась на минных полях, а десант потерял 50

тысяч человек. Черчилль, будучи Военным

министром, попросился на фронт. Ему дали

пехотный полк и звание полполковника. Но здесь он

не проявил себя. Потом, будучи министром

снабжения, разработал танк и идею

механизированных ударов. И опять стал Военным

министром. За книгу мировой кризис получил 20

тысяч ф.с. Будучи в парламенте организовал

93

94

фракцию Хьигане. Во время его парламентских

выходок, получил наименование «хулиган». И потом

это слово вошло в русский язык, как хулиган, грубо

нарушающий


общественный


порядок.

Дарданельский урок Черчилль запомнил на всю

жизнь и не повторял подобных ошибок. Дал себе

слово – беречь на войне бриттов. Умел строить

политические прогнозы и говорить афоризмы. Ему

принадлежат многие умные выражения. Смело

делай прогнозы, обещай золотые горы, и реки

полные вина, как поется в русской песне. А если

ничего не сбудутся, то объясни почему. Итак, морочь

голову людям без конца. В 1946 году Черчилль

предсказал, что над Европой опустился «Железный

занавес». Черчилль обладал способностью писателя.

Написал до десятка книг мемуарного характера. В

том числе книгу, единственную в истории

человечества, где он изложил правила и порядок

своих собственных похорон до мельчайших

подробностей. Его завещание было исполнено в

точности, как он написал. Все-таки, он – великий

гражданин Великобритании. Не то, что Сталин,

русский грузин, собиратель русских земель, не

оставил завещание. А его памятники, изваяния,

неблагодарные потомки, уничтожили. Они полагали,

что этой дикостью, вымарали его великие творения,

и его самого, из человеческой истории мира. Но это

было потом. А сейчас... он еще живой.

№23

94

95

Москва. Орляков прошел огни и воды, и

медные трубы, пересек несколько границ, линий

фронтов, и прошел несколько государств, чтобы

дойти до Москвы, чтобы передать слова Якова

Джугашвили его отцу. Вот поэтому и пришел

Орляков на Лубянку, чтобы попасть на прием к

Сталину и доложить то, что сказал его сын Яков. За

месяц, которые Орляков провел на допросах в КГБ и

НКВД, написал два десятка объяснительных

записок, но ни разу не упомянул про Якова. Он,

почему-то полагал, что если он произнесет это имя,

так его сразу же расстреляют на месте в кабинете. Но

Орляков упорно просил встречи с Коба Джугашвили,

не употребляя имя и отчества – Сталина, как его

просил Яков Джугашвили.

Конечно, Орляков не знал, что Яков

Джугашвили, после их встречи, побывал на приеме у

самого Гитлера, или правильнее сказать – у Адольфа

Шикльгрубера. Такой чести удостаивались только

отпрыски великой знати, и то не все, и не каждый

смертный. Не знал Орляков и то, что была попытка

специальной службы освободить из плена Якова

Джугашвили. Для этого была сформирована и

отправлена группа через Испанию в 1942 году в

лагерь Заксенхаузен, где, вроде бы, находился Яков.

Группу возглавлял испанец Хосе Парро Мойсо с

документами франкийского офицера «Голубой

дивизии». Группа задачу не выполнила, попала в

гестапо и погибла.

95

96

А сведущую информацию никто не знал, в том

числе Соссо Джугашвили, что 14 апреля 1943 года,

капитан РККА, Яков Иосифович Джугашвили,

бросился на колючую проволоку лагерного

ограждения, и часовой с вышки застрелил его. Но

эта информация, даже, если подтверждена

документально, может быть фальсификацией смерти

Якова Джугашвили. Возможно, его расстрелял еще

сам Гитлер, мистифицируя свою встречу с Яковом

после смерти. Могилы его никто не знает.

Документы об этом умалчивают. А свидетели все

уничтожены или вымерли. Видимо, тело героя

сожжено в крематории. А может он или его тень

бродят по свету. Но на Родине никто не удосужился

увековечить его память. Россия любит безымянных

покойников. С ними нет никаких хлопот. Человека

нет и дела нет, как говорит прокурор. Но это было

потом. А пока...

№24

Последний раз на допросе, но лучше сказать на

встрече, Орляков беседовал с Берия.

– Ну, здравствуй, здравствуй, – и он, как

старому знакомому или приятелю, подал свою

холеную, но холодную руку. – Ну, так, говори, что ты

хочешь сказать Соссо?

– Лаврентий Павлович, поверьте моей совести,

я не могу вам сказать, – взмолился Орляков, почти

плачущим голосом. – Но мне надо обязательно

96

97

увидеть Коба Джугашвили. Я должен доложить

лично только ему, что мне поручено сказать.

– Поручено? – съехидничал Берия. – Не сам ли

Гитлер тебе дал поручение? Все равно говори. У

Коба Джугашвили, как ты говоришь, от меня

секретов нет, а у меня от него... Ты понимаешь, с кем

ты сейчас говоришь, разговариваешь? Я – Берия.

– Я не могу вам сказать, хоть застрелите меня

тут, прямо в кабинете.

– Ну, зачем же стрелять. Что ты заладил,

застрелите да застрелите. Я читал твои все

докладные записки. Ты плохо обо мне думаешь.

Застрели да застрели. Я за свою жизнь не убил ни

одного живого существа, даже комара. А ты,

застрели человека. Застрели. Да ты садись! Садись!

Ты у меня гость. А гостей я угощаю коньяком. Давай

выпьем, с миром. И поговорим по душам. Мы же

свои люди.

– Что вы? Товарищ маршал. Я не пью!

– Ну, вот, уже и маршал. Зачем сразу такая

официальность. Ты у меня гость. Я люблю гостей.

– Спасибо! Но пока я не сделал дело, я в рот не

возьму спиртного. Извините.

– Я читал свои докладные. Ты сидел в

Маобите? Так? Значит, ты там с кем-то встречался?

А с кем сказать не хочешь. Но я догадываюсь. Ладно.

Не говори. Я не буду настаивать. Я все и так

понимаю. Я скажу, когда примет тебя Соссо. Иди с

богом. Да, кстати, напиши побольше, и поподробнее,

97

98

об этой немецкой эсэсовке, как ее, Мандолине. Мне

она очень будет нужна.

№25

Лаврентия Павлович Берия по национальности

грузинский мегрел. Во время революционных

событий и гражданской войны служил у

Мусаватистов, националистов Грузии, с подачи

англичан. Не исключается и в последствии

продолжительная связь с англичанами. Сталину это

хорошо было известно. И Соссо держал Берия на

крючке, с собачьим поводком. Если Ягода застрелил

конкурента Сталина на власть Кирова, то Берия

убрал еще многих конкурентов, как Ярославского,

Жданова, Щербакова. И вообще всю политическую

элиту. В свою очередь Берия, чувствия собачьим

нюхом, свою виселицу, создал вокруг Сталина

вакуум, убрал верного оруженосца Поскребышева и

пожизненного охранника Власика, личного врача

Виноградова и самого верного человека – сына

Сталина, Василия. Связь Берия с иностранными

разведками может подтвердиться наличием в ЦК

американских шпионов, как Лозовского, в МКБ

Абакумова, английских – в ЦК Кузнецова, Попкова,

Родионова. Берия шпионов должен был знать по

роду службы. И естественно уничтожать. После

смерти Сталина, 1-5 марта 1953 году, к которой

Берия приложил руку с ядами, вместе со всеми

заговорщиками, и был обвинен соратниками в

преступной деятельности, по захвату власти. И

98

99

незамедлительно был арестован 26 июня 1953 года, а

23 декабря уже был расстрелян. Может так, а может,

нет. Возможно, был убит еще раньше заговорщиками

до суда.

Берия сам по себе, как мужчина был великий

ловелас. Свидетели в прессе утверждают, что Берия

ездил по улицам Москвы и выискивал на тротуарах

самых красивых девочек. И приказывал своим

сопровождающим «евнухам», отвозить их на дачу. И

там их насиловал на всю «железку». Как утверждают

досужие сплетницы, он был настоящим мужчиной,

одаривал женщин золотом и бриллиантами и, самое

главное, был сексуальным гигантом. Стоило девушке

или даме, пообщаться с ним одну ночь, как эти

девушки и дамы, приходили к нему сами.

Имеется исторический факт, что одна дама с

гордостью признавалась в прессе, и после казни

Берия, что он многие годы был ее любовником. Она

получила в центре Москвы шикарную квартиру, а ее

муж стал генералом. О связях ее муж был хорошо

осведомлен. Но что не сделаешь ради своего блага.

То самое место женщин, которым пользуются с

наслаждением мужчины, не лужа, не высохнет,

хватит и для мужа. От этой эксплуатации, женского

предмета, ничего не убудет. В современной истории

есть рекорд, занесенный в книгу Гиннеса, одна дама

за три месяца, удовлетворила потребности в сексе,

трех тысяч мужчин. Видимо, Берия, как половой

гигант, будь тогда книга Гиннеса, был бы занесен в

ее анналы навечно. Но жаль, опять ссылаемся на

99

100

печать и самого исполнителя, Берия вовремя

остановила, летящая за ним, пуля генерала

Батицкого. Каждый, в конце-то концов, получает

свое на выбор, орден или пулю..

№26

Забежим немного вперед. Главными

заговорщиками, крушения власти Сталина, судя, по

открытым материалом в печати, были Берия,

Маленков, Хрущев и Булганин. Это были коренные

кони в упряжке четверки, а остальные все члены ЦК,

пристежные лошади, были под прицелами военных

трибунов. Вот признание Хрущева об участии его в

заговоре против Сталина. «... в истории человечества

было немало тиранов жестоких, но все они погибли

так же от топора, как сами свою власть,

поддерживали топором». Но это все было потом, в

далеких еще шестидесятых годах. А сейчас мы еще

на войне. И перед Сталиным все стояли на коленях.

Наши детективные легенды, не доходят до

освещения царствования пройдохи Хрущева. Но

упомянем, что он тоже будет жертвой заговора,

орденопахаря Брежнева. А за ним и все, царские

особы, падут жертвами Кремлевских интриг и

заговоров, правда, без открытого кровавого побоища,

но тем не менее... Проследите историю

царствующего дома в России. Она вся состоит из

заговоров родственничков, и уничтожения

конкурентов российского престола...

100

101

№27

Мы несколько отошли в сторону от нашего

детективного сюжета, сопряженного с героями

нашего времени. Я сам, вместе с моими героями, с

трепетным страхом встречаюсь с великими мира

сего. Не думайте, что это так просто, побывать в

гостях, хотя бы у Гитлера, Черчилля, Сталина или

Берия... Их имена, когда они уже покойники,

внушают людям страх...

Лейтенанта Орлякова подняли в камере ночью,

а скорее под утро, может часа в четыре. Долго везли

на легковой машине. Когда машина остановилась, то

накинули капюшон, типа мешка на голову, и повели

его длинными лестницами и коридорами на второй

этаж. Он оказался в темной комнате. Стоял по стойке

смирно и терпеливо ждал. Сердце билось учащенно.

Душа с телом дрожала. Но разум требовал

спокойствия и выдержки. Побеждает тот, у кого

крепче нервы, уговаривал он себя по давней

привычке разведчика. Как его, молодого парнишку

еще, учил Феликс Дзержинский. «Дух должен

властвовать над телом». И Орляков не оглядывался

по сторонам, смотрел в пол. Он хорошо знал повадки

кабинетного зверя, что озираться нельзя. Это

трусость. За ним следят десятки подозрительных

глаз. И вот открылась, ничем не примечательная

дверь.

– Входите! Товарищ Орляков. – И Орляков

сразу же увидел в пустой и светлой комнате,

101

102

продолговатого типа, знакомого по портретам ему

изящного человека, но как-то постаревшего,

усталого и утомленного. Но он сейчас, чем на

портрете, показался ему, более простым, домашним

и обычным человеком, с шадровитыми щеками.

– Здравствуйте товарищ Орляков. Так вы

настоятельно хотели со мной поговорить. Ну, так

говорите! – спокойно произнес, даже обыденно тихо

Джугашвили.

– Я был в плену. Сидел в Маобите. Побывал в

лагерях Заксенхаузене, Хаммельбурге, в Любеке.

Видел Якова несколько раз. Мы седели две недели в

одной камере.

– Хмы! Странно! Якова не отпустили, а вас

отпустили. И вы здесь, вместо него. Так что из этого

следует, товарищ Орляков? Вас подослали с

провокационной целью. Вы думаете, что я вам

поверю на слово? У вас есть документы, поручители,

свидетели?

– Яков мне велел передать вам на словах, его

последнюю волю. Даже он сказал, что это его

завещание. А меня немцы отправили в лагерь

военнопленных, потому, что я для них не

представлял никакой ценности. А из лагеря я

совершил два побега.

– И вас немцы не расстреляли? Вы храбрый

человек. Молодец. Я скажу, чтобы вас наградили.

Так, какую свою волю, может мне передавать

пленный. Вы что-то говорите не то, что надо. У меня

сыновей изменников нет.

102

103

– Так Яков не изменник. Яков...?

– Он пленный. Он в плену у врага. И вряд ли

пленный имеет какую-то волю. – Джугашвили

помолчал, но так же устрашающе глядели его, с

огненным блеском, черные зрачки на Орлякова. – Вы

о Якове с кем-нибудь говорили? Нет! Это хорошо!

Если не врете. Лаврентию Берия, вы тоже ничего не

сказали. Хорошо! А с кем-нибудь, может быть,

поделились этим секретом?

– Никак нет! Не говорил ни кому, ни одного

слова. Так я обещал Якову. – В это время, когда

Орляков произнес, что никому не говорил ни одного

слова о Якове, у него пробежали мурашки по спине.

Ну, все, подумал он. Теперь меня прикончат, как

бездомную собачонку.

Тайны великих, должны умирать вместе со

смертью человека, и становится должны, такими же

немыми покойниками. Но тут же, не к месту,

мелькнула дурацкая мысль, что покойники очень

многое о себе говорят беззвучно. А он, Орляков,

может и покойником не быть. Он может оказаться

безвестным трупом в крематории. Джугашвили

сидел на кожаном диване, а он, Орляков, стоял перед

ним по стойке смирно, навытяжку и с трудом дышал.

При этом старался не сопеть носом. А дышал, как

давно приучился, полуоткрытыми губами. Он видел

только черные, блестящие огнем глаза, как фары

бьют светом прямо в глаза. Даже от этого лицо

Джугашвили плавало в тумане. Он не видел ни

одной его морщинки. Джугашвили правой рукой

103

104

иногда приглаживал правый ус, и указательным

пальцем поднимал левый ус. Он был спокоен, как

мраморное изваяние, но глаза его, черными

немигающими зрачками сверлили Орлякова.

– Ну, так, что сказал пленный Яков?

– Он сказал, что умрет с честью. Не опозорит

отца. Он понимает, что в конце концов, не получив

согласия от него на обмен, немцы его убьют. И

может быть, напишут провокационную листовку, что

Яков перешел к ним на службу. Путь отец не верит

ни одному слову, что, когда-либо и где-либо о нем

плохо будет написано или сказано.

– Хорошо! Ты хорошую принес весть.

Спасибо! Я о Якове иначе думал. Он слабонервный

человек, даже застрелиться, как следует, не сумел.

Теперь я о нем другого мнения. – При этих словах

Орлякова бросило в дрожь. Ему Джугашвили

открывает семейную тайну. Ну, теперь, мне конец.

– И еще он добавил, – перебил свои мысли

Орляков, чтобы не запутаться в своих же словах. –

Что если ему удастся спастись, или его кто-то спасет,

то он этого очень боится.

– Это почему же?

– Он боится, что тогда скажут советские люди?

Они могут подумать, что Джугашвили спас своего

сына Якова, а других пленных бросил на произвол

судьбы. Это может испортить престиж отца. И он

этого не переживет. Он тогда застрелится.

– Так, так! Значит. Застрелится. – Джугашвили

опустил голову, подперев ее правой рукой. Потом

104

105

встал, подошел к столу, взял трубку и из коробки

папиросу, сломал ее и табак затолкал в трубку.

Походил по комнате, и опять подошел к столу. Зажег

спичкой табак в трубке, два раза пыхнул.

– Так, ты говоришь, что о Якове ни с кем не

говорил? Это хорошо. Ты настоящий разведчик.

Хорошо, – повторил он. – Ты сейчас иди. А завтра я

скажу, что тебе делать...

№28

Джугашвили. Отец Бессо – имя, переводится

на русский язык – Виссарион, по профессии –

сапожник. Мать – Кике, что значит Екатерина, по

профессии – прачка. Сын – Сосо или Суссо, что

значат Иосиф. В свою очередь Иосиф в переводе с

древнееврейского языка означает – собиратель.

Суссо в детстве ходил босым мальчишкой, без обуви,

и получил кличку босоногого мальчишки – Коба, что

в переводе означает по-русски – пятка. Коба–Суссо–

Иосиф– Собиратель родился в городке Гори, район

Колхида, в 1879 году. В 1888 году поступил в

Духовную семинарию. В 1894 году, вероятно,

исключен из семинарии, по причине задолженности

за обучение 680 рублей. Это большие деньги –

корова стоила 15 рублей. В 1898 Коба принят в

члены социал-демократической партии, и получил от

партии денежное содержание, как зарплату, на

пропитание и на проживание... Для пополнения

партийной кассы, и добывания денег, для выпуска

105

106

газеты «Борьба», участвовал в ограблении банка,

получил увечье, травму левой руки.

А дальше революционная деятельность. 13

побегов из ссылки... Почему он не был ни разу на

каторге? Пока не известно. Одни – ссылки? Чтобы

это значило, задаются многие этим вопросом? Ясно

только одно, что Коба всех свидетелей убрал

вовремя, когда стал главой партии большевиков. А

мертвые имеют привычку молчать. У каждого

человека есть прошлое, а на лезвии революций оно

не однозначно. А дальше без сомненья Революция,

Гражданская война. И восхождение на партийный

Олимп. Ленин его называл – «чудесный грузин». Он

– Коба, глава ВКП/б/ и глава СССР. И мучительные

годы труда и борьбы за существование с врагами

народа. И бессмертие в истории... На это способен не

каждый, а только он, Коба.

№29

Элеонора Рузвельт прибыла в Москву, можно

считать с вежливым визитом, но лучше всего

предположить, что она прибыла не официально, а

как эмиссар с секретным политическим поручением

от президента Соединенных Штатов Америки,

Франклина Рузвельта. В составе делегации

находилась молодая особо в качестве личного

секретаря и переводчика Любовь Иосифовна

Гончарова, хотя она в это время, по документам,

имела другую фамилию. Элеонора Рузвельт, решив

все необходимые вопросы с соответствующими

106

107

заинтересованными лицами, была принята

Сталиным. Когда вошли в кабинет две особы,

Сталин сидел за столом тэобразной формы. Он, как

всегда, не спеша, положил на стол знаменитую

трубку, и, выйдя из-за стола пошел навстречу. На нем

сверкало убранство военначальника высокого ранга.

Он, как всегда не улыбался. Лицо его было

непроницаемо. На нем не прочтешь ни одной мысли.

А в его глаза не заглянуть. Они жгучим блеском

отражали любую проницательность лучей

посторонних глаз. На нем была маска недоступности

фараона. Это приводило собеседника в

замешательство и вынуждало говорить. В то время,

как он молчал, но его мозг и глаза записывали

информацию звуков, мимики и жестов, и тут же

анализировали, но оцененные результаты сохраняли

в недоступной в тайне. Никто не знал никогда, что он

думает, и что от него можно ждать, какую реакцию

или щекотливый вопрос. С ним было разговаривать

очень трудно.

Обе дамы стояли рядом по середине кабинета.

А переводчик Сталина стоял в стороне. Сталину

доложили, что секретарь и переводчица Элеоноры

Рузвельт, молодая особа, отлично говорит по-русски.

– Здравствуйте, госпожа Рузвельт! Хорошо ли

вы доехали? Как здоровье господина президента?

– Здравствуйте, госпожа.. э-э-э, вас, – он

задержался на мгновение, вглядываясь в ее лицо. –

Вас можно мне называть просто, по-русски Люба?

107

108

– Да, конечно. Мне это будет очень приятно.

Спасибо. Зовите меня Любой.

Сталин по очереди подал дамам, свою не очень

прямую, чуть скрюченную ладонь. Он задавал

вопросы из правил вежливости, на которые не

обязательно и не нужно давать ответы.

– Надеюсь, вам, в военной Москве, воздушные

тревоги, не очень докучали? Понравился ли вам наш

военный город?

– Здравствуйте, господин Сталин! Спасибо, за

отлично оказанный прием. Я очень довольна, все

вопросы решены по обоюдному согласию и

удовольствию. Вот вам личное послание Франклина

Рузвельта. Он очень высоко ценит ваше личное

руководство страной и войной. Вы очень

талантливый человек, упорный и несгибаемый.

Сталин легким жестом левой руки, пригласил

дам сесть за стол. Переводчик подставил кресло

сначала даме постарше, Элеоноре Рузвельт, а затем,

молодой девушке. Любовь чуть улыбнулась, чуть

преклонилась и села. Затем Сталин сел напротив них

за столом. Люба неотрывно смотрела на Сталина, на

его лицо и заглядывала в глаза. Она что-то хотела

прочесть или понять. Все-таки она догадывалась,

что, вероятно, он еще отец. Или это досужие

сплетни? Но она об этом не может признаться даже

себе. Даже, если это факт, то все равно это

невероятный факт. И он не может быть обнародован.

Он стоит жизни и смерти. Это надо понимать.

108

109

Люба исключительно точно и виртуозно

переводила слова и фразы, соответственно

обращаясь, то к Сталину, к Элеоноре. Сталин иногда

случайно бросал незаметные взгляды на своего

переводчика, который легонько незаметно кивал

головой, или опускал веки, давая понять, что перевод

произведен правильно.

– Я восхищаюсь трудом и подвигом русского

народа в борьбе с нашими общими врагами. Особо я

ценю усилия Советских женщин. Мне хочется всем

советским женщинам поклониться в пояс, пожелать

добра, терпения и мужества.

– Да, спасибо, я очень ценю ваше понимание

наших трудностей и усилий нашего народа в борьбе

с фашизмом.

– Я уполномочена заявить, от имени

президента Соединенных Штатов Америки,

Франклина Рузвельта, что России будет оказана

всесторонняя помощь вооружением, техникой и

продовольствием. Он пролоббировал Закон в

Конгрессе о ленд-лизе, исключительно в ваших и

наших интересах. По этому Закону оружие и боевая

техника будет поставлены Советскому Союзу на

период боевых действий бесплатно. После

окончания войны, оставшуюся технику и

вооружение, которая не будет уничтожена на войне,

вы должны вернуть Соединенным Штатам. Такова

безвозмездная помощь по ленд-лизу.

– Да, я благодарен господину президенту и вам

госпожа Элеонора, за высокую оценку наших усилий

109

110

в борьбе с общим врагом. И особо ценю понимание

наших трудностей и оказанной помощи.

– Господин президент предлагает на ваше

рассмотрение оказание помощи наладить не только

через порты Мурманск и Архангельск. Но и через

страны персидского залива, через Иран. А так же

через порты вашего Дальнего Востока.

– Это хороший проект и он для нас приемлем.

Я поручил рассмотреть этот проект. И в ближайшее

время будет направлен наш армейский корпус в

Иран. Нужно подготовить порты, проложить дороги

и обеспечить охрану. – Но тут он не упомянул о

Дальнем Востоке. Сталину этот вариант помощи

давно приходил в голову. Но он решительно отверг

его. Он совершенно не приемлем. Но у него все

равно промелькнуло в голове. Во-первых, могут

обостриться отношения с Японией. А воевать

Сталин на два фронта не собирался. И этого

всячески опасался. И в то же время мелькала мысль,

что США, состоящим сейчас в войне с Японией,

очень выгодно втянуть сегодня же СССР в войну. Во-

вторых, Сталин опасался, говоря по-русски, пусти

свинью за стол, то она положить и ноги на стол.

Потом, после войны, США будет трудно выжить с

нашей территории Дальнего Востока. А мадам

Элеонора Рузвельт продолжала предлагать и

уговаривать Сталина.

– У США очень большие возможности, и мы

хотели бы увеличить помощь СССР. Почему бы, не

устроить на Дальнем Востоке, американские базы?

110

111

Это облегчило бы возможности снабжения России.

Самолеты можно было бы перевозить не в

разобранном виде, через дальние парты, а перегонять

по воздуху. У вас есть военно-морская база в

Находке. Туда мы можем, в ближайшее время,

перегнать в надводном виде, через Курильскую

гряду, сорок подводных лодок. У нас отличное

сопровождение морских караванов. И Японцы на

пути движения свой нос не сунут. Ваши экипажи уже

освоили подлодки. Мы готовы построить на вашем

Дальнем Востоке аэродромы. И мы имели бы

возможность там базировать американские

самолеты. А это не побуждало бы японцев угрожать

России войной. – Казалось, что последний довод

очень убедительный. Но Сталин подумал опять

русской поговоркой. Воробья на мякине не

проведешь. Но сказал совсем иное. Он умел быть

дипломатом. Почему бы не обещать, и обещание

никогда не выполнять?

– Да, этот проект я поручу рассмотреть в

ближайшее время. Но надо учесть, что возникнут

трудности с дальней перевозкой техники по

железной дороге. У нас это магистраль очень

загружена. И потом есть опасность сосредоточения

большого количества техники и вооруженных сил на

Дальнем Востоке. У нас ненадежный сосед. Мы не

можем допустить ведение войны на два фронта.

– Да, господин Сталин, мы знаем, что на вашей

границе стоит миллионная Квантунская Армия

Японцев. Мы это учитываем. Президент Рузвельт

111

112

считает, что сейчас ваши главные усилия

необходимы в Европе. Он высказался за полную и

безоговорочную капитуляцию Германии, и ее

сателлитов и союзников. Но и военные базы будет

противостоять Японии.

– Я очень ценю понимание вашего президента,

господина Рузвельта, наших трудностей и задач. Мы

едины во мнении, что Германия должна быть

поставлена на колени, и приведена к полной и

безоговорочной капитуляции. Мы еще эти вопросы

обсудим более подробно.

Сталин, разговаривая, не переставал

обдумывать некоторые весьма щепетильные вопросы

баз, и тяжелое положение дел войны и мира на

Востоке. У него мелькали мыли, как картинки в

кино. Откуда американцы знают многие наши

подробности? О военно-морской базе. О нашей

сдержанности в отношении Японии. О Квантункой

Армии? О нашей помощи «Чан-Кан-Ши?» О связях с

восьмой армией «Мао-Дзе-Дуна». Да, попробуй,

пусти американцев с ногами на Дальний Восток,

потом их оттуда не выживешь. Военно-мирские базы

на нашей территории – это величайшая опасность

для суверенитета страны. А с нашими Курилами и

Сахалином, захваченными Японией, решать этот

вопрос будем потом. Сначала надо нам разделаться с

Гитлером. И в тоже время, Сталин, нет, нет, да и

посмотрит на переводчицу Любовь, молодую

красивую даму. Он вглядывался в ее черты лица и в

ее глаза, и в душе смущался. Он в ее образе узнавал

112

113

себя. Когда он был юношей, то мать Кике говорила,

что Соссо похож на девчонку.

– Почему ты родился мальчишкой? Ты нежный

и милый, как настоящая девочка.

Да, Люба, говорил он мысленно себе, без

сомнения, девочка со всеми чертами грузинки. Она

похожа не меня. Только кожа у ее белая, как мрамор,

без лимонного оттенка. И она очень красивая, как ее

мать, Любовь Васильевна. Давненько я с ней не

встречался. Надо же, всю жизнь воюю, то в своей

стране с оппозицией и с врагами народа, то с

внешними врагами... Я, кажется, немного устал и

утомился от вечной борьбы. А она, молодая Любовь,

ведет себя очень прилично, не сделала ни единого

промаха. Все в рамках дипломатических норм. Они

еще много затронули вопросов совместной

союзнической борьбы с коалицией оси РБТ.

№30

Наверно, подумал Сталин, надо предложить

девочкам кофе. Гостеприимство отличительная черта

грузин.

– Прошу вас, госпожа Элеонора, выпить

чашечку кофе. Люба, и вас прошу к обеденному

столу. Все приготовлено. Пожалуйста проходите.

– Спасибо, господин Сталин, за

содержательную беседу, внимание и заботу о нас.

Мы ваше щедрое русское гостеприимство никогда не

забудем. Мне было приятно с вами встретиться.

113

114

– Спасибо и вам, что вы нашли время и

возможности посетить нашу страну в трудный для

нас час испытания. Благодарю вас за мужество. Не

каждая жена президента отважится приехать на

войну, как вы, госпожа Элеонора. Орудийный гул

доносится да Кремля. Вы наверно слышите?

– Я люблю Россию. И ненавижу агрессоров и

войну. Я все сделаю в США, чтобы американцы

узнали, как трудно вести России войну. И что

русским американцы должны помогать вести войну с

фашизмом. А потом, господин Сталин, меня

обещали провести по местам битвы под Москвой. Я

хочу посмотреть поле сражения своими глазами.

– И я, Иосиф Виссарионович, очень люблю

Россию, Родину моих... она хотела сказать, предков.

Но вовремя поправилась. – Родину дедов и отцов.

Так распорядилась судьба, что я родилась в

Швейцарии, и я жалею, что родилась не в России.

– И еще вот что господин Сталин. Я хочу

передать вам памятный подарок. Прошу вас примите

его от меня и Любы с любовью. Я раскрою секрет

подарка. Это патефонные пластинки с песнями.

Замечательные песни, и замечательно поет моя

молодая подруга, мой секретарь и переводчик Люба.

Она Богом не обижена. У нее очень много талантов.

Она свободно владеет, кроме своего родного,

русского, еще четырьмя языками. Вот, возьмите,

памятный подарок. – И Элеонора падала коробку,

типа книги, с пластинками. А Люба перевела

хвалебную речь, и щеки его порозовели.

114

115

– Это на память, в честь нашей незабываемой

встречи, вам, Иосиф Виссарионович...

– Спасибо! Спасибо! – И Сталин тоже чуть,

чуть засмущался. У него дрогнули губы и мигнули

веки глаз. – Пожалуйста, передайте господину

президенту, мои самые добрые пожелания и мое, вот

это, письменное личное послание. – И он встал из-за

стола. Дамы тоже встали со своих кресел. И Сталин

стал сопровождать дам к двери, идя, между двух дам.

Он пропустил вперед, через дверь Элеонору

Рузвельт, чуть попридержав Любу.

– Люба, вы очень красивая, умная и

талантливая девочка. Я рад, что вы такая хорошая.

Вы мне очень понравились. Передайте примет маме,

Любовь Васильевне. Можно, я вас поцелую по

стариковски? И обниму вас на прощание?

– Пожалуйста, я очень рада. Я люблю вас,

Иосиф Виссарионович. И целую вас. Будьте

счастливы. А вот это – она быстро, как жонглер,

извлекла неизвестно откуда, конверт. – Это

очередное тайное обзорное донесение «Волчицы».

До свидания! Я вас целую!

– Всего хорошего, моя красавица. Спасибо,

молодец, что приехала и показала себя. До свидания!

Счастливого пути.

В открытых дверях стоял Поскребышев...

Сталин машинально сунул конверт в карман брюк,

кашлянул, погладил усы и направился к столу. Он с

нетерпением ждал этого послания. Он торопливо

вскрыл конверт и прочитал первые три фразы. Его

115

116

интересовала международная обстановка. И он ждал

вестей о трех группах разведчиков, которые были

посланы на поиски Якова. Он нужен был ему живой

или мертвый. Он прочитал начало...

«Чешская посуда разбилась»

«Угри уплыли в Карибское море»

«Орлы ягненка не нашли»

Он задумался, постучал костлявыми пальцами

по столу и позвал Поскребышева..., спрятав конверт

в стол. Остальное, он решил прочитать потом.


№31

Вашингтон. Америка. Белый Дом. Вечер.

Ужин. В гостях у Рузвельтов Франклина и Элеоноры

была Любовь Васильевна с дочерью Любовью

Иосифной. Они дружелюбно и заинтересованно

долго беседовали за столом. Была непринужденная

веселая и продолжительная беседа своих людей.

– Любовь Васильевна, – попросил Франклин, –

Спойте нам что-нибудь по-русски, грустное. Я хочу,

чтобы душа моя отдохнула. Я очень люблю нежные,

грустные русские песни.

– И правда, – вступила в разговор Элеонора, –

спой Люба. Мне и Франклину очень нравится, как

ты поешь.

– Дорогой Франклин, дорогая Элеонора, с

удовольствием я исполню вашу просьбу. Правда, с

вашего разрешения с маленькой поправкой.

Подрастает новое поколение, не только воителей и

116

117

правителей, но музыкантов и певцов. Они хотят

играть другую музыку, и петь новые песни.

– Замечательно, ты сказала, Любовь

Васильевна, – Элеонора захлопала в ладоши. –

Замечательно. Новое поколение. Другая музыка.

Новые песни. Да, да, у каждого времени свои песни

и своя музыка.

– Вы, на что намекаете, дорогие дамы?–

засмеялся Рузвельт и погрозил пальцем. – Меня

старого волкодава, не проведете! Я еще патрон в

патроннике. Я, теперь, сделав предпосылки для

США, по выходу из кризиса, сделаю еще многое по

освобождению рынков сбыта. Нам нужны слабо

развитые страны. Я еще не устарел. Я выведу

Америку на большую дорогу. А там пусть молодые

творят свою историю.

– Стоп! Стоп! – остановила Элеонора. –

Франклин, Ты забылся. Ты, не в конгрессе

Соединенных Штатов Америки.

– Извини, пожалуйста, дорогая Элеонора.

Дорогие дамы извините, пожалуйста, я немного

позабылся... готовлюсь выступать в конгрессе... Нам

нужен мировой простор... И ничто нас не

остановит. . по распространению американской

демократии... – Спокойно закончит Франклин.

Наверно только потому, что вовремя Элеонора

подняла руку. Она всегда, излишний пафос, своего

дорого Франклина, останавливала поднятием руки...

– Хорошо! Хорошо! Не будем спорить, и

вдаваться в подробности. Каждый человек слова и

117

118

мир понимает и воспринимает по-своему. Я,

господин президент, – сказала Любовь Васильевна, –

за американскую демократию. Вы это знаете. Но

сейчас, по вашей просьбе, я поиграю на рояле. А вот

петь будет, моя дочь Люба.

Она, волчица, вызывающая всегда эффект,

откровения у собеседников, как бы между прочем,

вышла, и села за рояль, так грациозно и величало,

как будто сама владычица мира снизошла на землю

богиней, чтобы повергнуть всех смертных на колени

и заставить молиться. Холл, с высокими потолками,

словно встрепенулся птицей. И поражающие звуки

сердце, залетали ангелами по воздуху. Любовь

Васильевна – заиграла...

Это, Любовь Васильевна, тронула клавиши. И

дальше, словно вода запела, полились звуки нежного

вальса. Она проиграла... и Люба запела... Сердце

дрогнуло. Мир замер. Это – пела Люба.

...Солдат поберегись...

Поберегись, солдат...

Поберегись, солдат...

Покончи с черною войной...

Покончи с черною войной...

Солдат, вернись...

Солдат, вернись...

Вернись, солдат...

Вернись, солдат...

На Родину к себе домой...

На Родину к себе домой...

118

119

Солдат, невеста я...

Солдат, невеста я...

№32

Рузвельт Франклин Делано, из рода прошлых

президентов. В былые годы президентом

Соединенных Штатов Америки был Теодор Рузвельт.

Годы жизни Франклина 30.1.1882–12.4 1945.

Франклин Рузвельт президент новой формации,

нового века. Он избирался президентом четыре раза,

в нарушение двух сроков по Конституции, с 1933 по

1945 год. Он автор «Нового курса!» и курса «доброго

соседства», из семьи предпринимателя и

землевладельца. Женился в 1905 году на дальней

Родственнице Элеоноре Рузвельт. В 1921 году

заболел полиомиелитом и навсегда потерял

способность ходить на ногах. Он прошел все

ступени бюрократической лестница: юрист, сенатор,

администратор, губернатор. Став президентом в 1933

году, сразу же установил дипломатический

отношения с СССР. Во время экономического

кризиса активно вмешивался в бизнес, провел

законы социального страхования, регулирования

трудовых отношений, осуждал агрессию в Испании.

В 1935 году пролоббировал закон о нейтралитете,

который запрещал ввоз и вывоз оружия. В 1939 году

пролоббировал отмену закона, с целью продажи

оружия Англии и Франции. А в последствии и

России. А 24 июня 1941 года, в связи с нападением

Германии на СССР, высказался за оказание военной

119

120

помощи СССР: вооружением, техникой и

продовольствием. А 11 марта провел закон в

Конгрессе о ленд-лизе, о бесплатном использовании

в СССР боевого вооружения и техники, но с

возвратом после войны, за исключением боевых

потерь. Участвовал в Тегеранской – в 1943, и

Крымской конференции – 1945 года. Рузвельт

Франклин – великий гражданин Америки.

№33

Персия. Тегеран. Три самых великих лидера

мира впервые в истории человечества, решают

впервые мировые проблемы. Еще ничего подобного

до этого не было, и не могла быть. Это их первая

книга новой Библии. Люди поклоняйтесь старой

Библии Пятикнижия Моисея, но отныне вы будете

жить по новой Библии устройства, послевоенного

мира на земле. Вы будете жить по предписаниям

трех великих деятелей на земле, союзников трех

великих держав мира: СССР, АМЕРИКИ и АНГЛИИ.

Стоит назвать их по именам: Иосиф Сталин,

Франклин Рузвельт и Уинстон Черчилль. Помните,

что весь мир у их ног и все трепещут перед ними.

Все смертные и все герои в их власти. Нет ничего

выше и нет ничего ниже их власти. Они решают все

мировые проблемы вместе впервые на земле. Они,

три великих лидера, вершат судьбы мира. Вся сила в

их руках. И все солдаты мира, все оружие мира в их

руках. Жизнь каждого человека на земле и смерть

каждого человека на земле принадлежала им.

120

121

Да будет так! Во веки веков! Аминь!

– Господин Президент Соединенных Штатов

Америки, господин Франклин Рузвельт, – обратился

Иосиф Виссарионович Сталин, в первой же беседе

троицы – Сталина, Рузвельта и Черчилля. – Я вам

предлагаю, остановиться на жительство в Советском

посольстве. Есть основание предполагать, что вам

опасно находиться в вашем посольстве в Тегеране.

Оно малочисленно и плохо охраняется. И есть

неопровержимые предпосылки и сведения, о

готовящемся нападении террористов Гитлера на

ваше посольство. – Сталин, как всегда смотрел на

Рузвельта в упор и ждал неопровержимой реакции.

Уж кто-кто, а Сталин знал цену своего взгляда и цену

своих слов. И вообще цену своего значения в мире и

в истории. Он всегда был немногословен, краток и

точен в выражениях. Он не говорил, он стрелял

словами из винтовки или из пушки крупного калибра

по целям и по площадям.

– Чтобы вы говорите? – встрепенулся на своей

коляске Франклин Рузвельт. И он, склонив голову

набок, повернулся всем туловищем к Сталину. – Вы

что-нибудь знаете? Вы имеете неопровержимые

сведения? – В роскошном азиатском зале

посольства, где только что, происходила первая

встреча и заседание глав трех великих держав мира,

были: Сталин Иосиф Виссарионович, Франклин

Рузвельт, Черчилль, и с другой стороны две дамы.

Жена Рузвельта Элеонора и ее подруга, в качестве

121

122

переводчицы, Любовь Васильевна. Она одна делала

перевод с русского на английский и обратно.

Сталин и Рузвельт, который всегда

преклонявшийся перед Сталиным много обсудили

вопросов на основе личной беседы без протокола,

как говорят по-свойски, по-товарищески. Сталин

доверял Рузвельту, видел в нем человека

государственного масштаба. А Рузвельт видел в

Сталине гения и преклонялся перед ним. Сталин, в

образе Рузвельта, был великим Александром

Македонским нового века. И тут уж никуда не

деться. На самом деле так и есть. Пройдут века,

думал Рузвельт, забудут его и Черчилля, а вот Сталин

останется в истории, как Александр Македонский.

– Ладно! как говорят русские, – Изрек

Рузвельт, – я готов переехать в ваше посольство в

целях безопасности.

Рузвельту надо отдать должное, что он был не

дурак дураком. Он сразу догадался, что кроется в

замысле Сталина. Он понимал, что кроме

опасности, которая действительно существует, ему

следует переехать в посольство к Сталину, чтобы

обсудить с глазу на глаз важные международные

проблемы, согласовать действия СССР и Америки по

военным вопросам, и по устройству послевоенного

мира на земле. Черчилль все понял и сразу же

набычился. Ему это очень не понравилось. Что его

первый союзник Рузвельт обошел его, не пригласил

для личных бесед со Сталиным.

122

123

– Значит, договорились. Любовь Васильевна за

вами приедет. – Сталин встал и подал Рузвельту, а

потом Черчиллю свою кривую руку. Мы здесь к

стати заметим, что у Сталина никогда не было по

значимости родственников, друзей и товарищей. Все

люди для него были деловые государственные люди.

Они делились на нужных и ненужных людей. Он

никому не верил, ни одному их слову, а о доверии не

могло быть и речи. Он десятым чувством уловил у

многомозгового Рузвельта замашки, в переводимых

словах Любовь Васильевны, на мировое господство.

Как-то Рузвельт обронил неосторожно фразу. А

Любовь Васильевна, при переводе посмотрела на

Сталина чуть с задержкой, придавая вроде бы

значение словам Рузвельта.

– Америка не оставит Рим в одиночестве и в

беде. Рим для меня всегда был великим примером в

борьбе за власть на земле.

№34

А Сталин эти слова перевел по-своему, в

широком масштабе и с большим смыслом в намеке.

Он уверенно понял, что Америка хочет быть

ВТОРЫМ РИМОМ после мировой войны. Тоесть,

планирует владеть и управлять всем миром нашей

планеты Земля. Он не испугался этого. Но, как

говорится, на ус намотал, сделал потрясающее

открытие. Хотя до этого ему не приходило в голову,

что можно кому-то стать ВТОРЫМ РИМОМ. Но он

понял, что сейчас, создались предпосылки, и

123

124

началась борьба, с началом Второй мировой войны,

за ВТОРОЙ РИМ. Он еще раз убедился, что

доверять никому нельзя. И он не поверил Рузвельту в

благие намерения. Этот человек, или его идеи после

него, могут привести мир к катастрофе в недалеком

будущем. У каждой Союзнической державы, СССР,

США и Англии, свои взгляды, и главное, свои

глобальные устремления на устройство

послевоенного мира. И правильно делал Сталин. На

то он и вождь. На то он и гений. На то он и царь! Мы

вместе, подумал Сталин, но мы уже врозь. Между

нами течет река Рубикон. Осталось бросить жребий.


№35

Когда приехала к американскому посольству

Любовь Васильевна, никто не видел. Она незаметная

птица, появляется там, где надо и когда надо. Она

приехала на Кадиллаке к среднему подъезду здания.

А к главному входу демонстративно подъехали три

броневика и две машины с автоматчиками.

Кто бы, что бы ни говорил, что-либо о

Сталине, все эти люди, тогда были людьми,

исполнителями его воли. Они не были, пустым

местом, но они были исполнителями его воли. И для

истории значение этих людей не было никакого

значения ни тогда, ни теперь. Теперь каждый

мужчина – есть мужик с яйцами, включая от пастуха

до самого президента, сам себе Бог и Владыка мира

сего. И я смотрю и дивлюсь, что он сам себе хозяин.

И законы цивилизации для него ничего не значат.

124

125

Любая цивилизация начинается с закона и кончается

законом. А мужик без закона – есть дикарь, и он

может вершить судьбы и жизни детей, жены,

товарищей или подчиненных или конкурентов по

общаге, начальников и младших. Он может посадить

любого и каждого подкупом пакостных судей,

прокуроров, защитников, адвокатов, свидетелей.

Напсило столько зыбучих адвокатов, что с помощью

судей и прокуроров могут любого обвинить и

оправдать. С виду на поверхности все гладко,

красиво и правильно, а внутри одно мошенничество

и жульничество. И получается, что значит жизнь –

игра. Точно, как в пещерные времена, на виду все

вроде бы по закону, правильно и справедливо. Но

ведь суд, его процесс – это не игра в карты, в очко, в

ремиз, четыре листика, или в преферанс. На банке

который, находятся не деньги, а жизнь.

№36

Германия. В один из дней согласованно были

направлены в Германию три группы разведчиков, по

адресам. Точно, с какой задачей, никто не знал. В

одну из групп входил Орляков с переводчицей

Магдолиной. У них были документы на мужа и жену.

Но готовились они к серьезной операции, под видом

пока общей специальной задачи по разведке. Одна из

групп летела на самолете в Чехословакию. Другая

группа, высаживалась с подводной лодки в Испании.

А третья группа, в которой был лейтенант Остряков

и эсэсовка Магдолина, свободно перешла

125

126

Финляндскую границу верхом на конях, где-то в лесу

под Кандалакшой, в Лоухах. А потом, в южном порту

Финляндии, была посажена со всей немецкой

амуницией на корабль, включая легковую

автомашину, под датским флагом. И благополучно

высадилась в одном маленьком датском порту.

У группы Орлякова, были документы, с

широкими полномочиями действия, подписанные

адмиралом Канарисом, начальником службы,

военной разведки «Абвера». В переводе на русский

язык с немецкого, «Абвер» означает – «отпор или

защита». Так что они свободно разъезжали по

Германии, по лагерям военнопленных и военным

тюрьмам. Они выбирали себе людей для разведки,

для обучения в специальных школах. И никому не

приходило в голову, что они ищут подходящих им

людей. В том числе они просматривали документы и

обходили камеры, беседовали с заключенными. Даже

они посетили Маобитскую тюрьму, обошли все

камеры. Но нужного заключенного не нашли.

Косвенным путем Орляков догадался, что Яков

Джугашвили переведен в бункер Гитлера. Вообще,

его место пребывания часто меняли. Даже его

помещали в Бельгийские и Парижские тюрьмы.

Группа не раз нападала на следы заключенного №3,

но всякий раз он исчезал от них. Этот вояж

продолжался бы еще долго. Но один раз, группа на

машине, чуть было не угодила в лапы гестапо.

Хорошо, что часовой на одном пункте пропуска

предупредил, проверяя документы.

126

127

– Господин лейтенант, адмирал Канарис

арестован. Он заговорщик. Покушался на самого

Фюрера. Он изменник и предатель. Понимаете,

покушался на самого фюрера.

– Да, ну? – Вырвался возглас, от удивления у

Орлякова. – Вот как? А мы подданные фюрера,

работаем на благо Германии. Но спасибо за

информацию. Сменим фасадные костюмы.

№37

Адмирал Канарис начал военную службу 1905

году, поступив в кадетскую школу императорского

флота в Кале. Канарис на флоте прошел всю

служебную лестницу. На крейсере «Бремен» стал

лейтенантом и адъютантом командира корабля.

Выполнял различные поручения по разведке. На

крейсере «Дрезден» побывал, в составе эскадры

Шпее, у берегов Латинской Америки. Англичане

эскадру Шпее, после первого успеха немцев,

разбили. Крейсер у берегов Чили был потоплен,

английским крейсером «Глазго». Команда

интернирована на острове. Канарис тайно был

отправлен с просьбой о спасении. Задание он

успешно выполнил. Канарис с тайными заказами и с

поручениями побывал в Испании и Японии. Проявил

способности командира, острого наблюдателя,

искусство дипломатического лавирования. Был

командиром крейсера «Силезия». А после прихода

Гитлера к власти, 1 января 1935 года фюрер лично

назначил начальником Абвера. Он организовал

127

128

провокацию по захвату Польши, Бельгии, Голландии,

Франции, Норвегии. Наводнил СССР шпионами во

время войны. Скрытно участвовал в заговоре 20

июля 1944 года против Гитлера. Канарис был

арестован, по приказу шефа гестапо Мюллера, 23

июля Шелленбергом, руководителем разведки.

Содержался в концлагере Фюрстенберг, в камере

№22. Утром 9 января 1945 года, был повешен за

несколько приемов, подниманием с петлей на шее и

опусканием на ноги. Канариса звали двуликим

Янусом. Он был хитрым, коварным, интриганом,

изворотливым, но... попался в петлю и сам.

№38

Война прокатилась мимо усадьбы Фридриха

Шульца. Он взял корзинку для продуктов, может

быть, что-нибудь удастся раздобыть, и направился в

лагерь военнопленных. А за одно может, удастся

встретить товарищей или знакомых. Но когда он

подошел к лагерю, то не разу понял, какой там

переполох и какие там изменения. Он увидел

американских и английских солдат. Они пили виски,

громко смеялись, что-то кричали и, почти

беспрерывно стреляли, куда попало. И к великому

удивлению и радости, в лагере сменились обитатели.

Те, которые были в лагере, теперь бродили за

лагерем по окрестностям. А те, которые были вне

лагеря, стали теперь, обживали лагеря. Теперь

полный лагерь, все восемь бараков и площадь,

занимали военнопленные немцы. Шульц долго не

128

129

решался подойти к американцам. Он знал, что

американские войска прошли на восток. Но не

думал, что так быстро союзники заполнят лагерь

немецкими военнопленными. Ворота в лагерь были

открыты, все время выезжали и въезжали

американские джипы и форды. Никто вход и выход

не контролировал. Шульц знал, что немцы народ

дисциплинированный. Им сказали сидеть в лагере,

так и будут сидеть. А куда им бежать? А то, чего

доброго, еще пристрелят. Шульц смотрел через

проволочное заграждение. Его брало любопытство.

А вдруг он встретит кого-нибудь из знакомых.

Так он ходил к лагерю несколько дней. У ворот

познакомился с американцами. Стал у них

истопником в казарме. Американские солдаты, народ

ленивый. Они не хотят за собой ухаживать и даже

топить свою печку, подметать грязь и мыть полы.

Что они – рабы, что ли? Шульцу давали

американский продовольственный поек, и платили

иногда за работу доллары. И он свободно ходил по

лагерю, набирал себе рабочих, в качестве

помощников. И однажды в толпе военнопленных

промелькнули, как ему показалось, знакомые лица.

Он пытался за ними следовать, но они внезапно

скрылись из его вида при приближении. Он пытался

понять, они умышленно не хотели с ним

встретиться, или случайно потерялись в толпе.

Шульц одного знал хорошо по совместной работе в

разведке, Орлякова. И тогда, когда перед бучей, и

когда была буча, они не имели права встретиться. И,

129

130

несмотря на знакомство еще по Москве, они имели

пароли, но без разрешения Центра, не могли

встретиться. Старым знакомым его был лейтенант

Орляков. И теперь Шульц думал, и не мог понять,

как они попали в плен к американцам, и что они в

плени у американце делают? Ведь они же бежали из

немецкого плена. Вот уж действительно, что пути

Господни неисповедимы. Прошло уже больше года,

как бежали военнопленные из лагеря на Додже. Но

он, как разведчик понимал, что Орляков его тоже

узнал, но не хотел с ним сейчас встретиться. К

своему удивлению, когда Шульц увидел троицу

второй раз, то совсем растерялся. Но подходить к

ним не стал. Один из них, кроме Орлякова, был

немецкий капитан, который зачитывал приказ о

расстреле Орлякова. а третья с ними была эсэсовка.

Вот судьба. Это его совсем вывело из равновесия.

Только тут не хватало Гитлера или Гиммлера. Все

трое при немцах были в лагере, хотя на разных

ролях, а теперь у американцев в одной роли

немецких военнопленных.

№39

И однажды Шульц всю троицу взял с собой

носить дрова и топить печки в общежитии

американцев. Но Шульц молчал, он ждал, что

Орляков должен заговорить с ним первым. А

Орляков боялся провала, сколько прошло времени, и

как круто изменилась обстановка. И кто теперь стал

кем, трудно довериться. И он тоже боялся

130

131

признаться, что он узнал Шульца, и теперь они

могут, если надо работать вместе. Но, однажды

выбрав момент, когда они были одни, Орляков назвал

пароль.

– Ты знаешь поговорку: время жить и время

умирать?

– Знаю, но я не верю в предсказания. В жизни

всегда можно устроиться на ночлег.

– Не скажи. Время еще не пришло.

– Что ты Орляков, здесь второй раз делаешь в

лагере военнопленных. Тогда ты был русским

пленным, теперь – немецким?

– Это долгая история. И я не все могу тебе

сказать. Достань нам гражданскую одежду, всем

троим. И выведи нас из лагеря. У нас есть другие

задачи. Давай, делай это поскорее, поскорее. Нам

пора уходить.

– Хорошо! Это сделать очень просто. Я завтра

привезу одежду на тачке. И если я вам еще

понадоблюсь для какого-то дела, я в вашем

распоряжении.

– Ладно. Я знаю. Ты случайно, не слыхивал ли

про заключенного №3. советского военнопленного из

Маобитской тюрьмы? Ты однажды там тоже был.

– Среди немецких пьяных офицеров в усадьбе,

где я живу у вдовы фрау фон Шульц, на правах ее

мужа, ходили служи, что Яков был у Гитлера в

бункере. Он там содержался, как заложник, на

случай прихода русских. Но я думаю, что это

досужие басни. – Шульц помолчал.

131

132

– И все? Не много.

– Другие говорили, что Сталин не захотел

менять Якова на фельдмаршала Паулюса. И Гитлер в

порыве гнева, застрелил Якова сам, то ли в бункере,

то ли посреди Брандер Бурских ворот. – Шульц опять

помолчал и продолжил еще одну версию,

услышанную им у офицеров.

– Хотя были и другие высказывания, что

Гитлер хотел откупиться от плена у союзников

Яковом Джугашвили. И будто вы перевел его куда-то

западнее Берлина. Фюрер не так смертельно боялся

американцев, как боялся Сталина. Поэтому, не

исключено, что если Яков попал в зону американцев

или англичан, то он уже находится, в железной маске

за морями и океанами. Таких людей, как Яков, не

выпускают на свободу, если они не обращаются в

веру врага.


Через день Шульц привез гражданскую

одежду, переодел своих подопечных. И вручил им

документы на жителей западной Германии, как

беженцев. Такие просил документы Орляков. И,

Шульц, договорившись заранее с американским

охранником, за золотые часы, вывел троих

гражданских перемещенных лиц из лагеря.

– О, кей! О, кей! Шнель! Шнель! – замахал

американец. Они вышли на брусчатую дорогу из

красного кирпича. Слева в кювете валялись остатки

сгоревшей немецкой дизельной автомашины в виде

скелетного остова, напоминая о бое, годичной

132

133

давности. Ржавые и обгорелые скелетные ребра

торчали во все стороны. Это все, что осталось от

Германии на дороге войны. А что еще будет? Никто

не знает. С моря, а оно было на видимом расстоянии,

дул, как всегда холодный ветер. Хотя на календаре

был июнь, 22 число. Знаменательное число. Это

число забыть очень трудно. 22 июня – это праздник

сатаны.

Трое отправились на поиски следов,

затерявшихся на дорогах войны, пропавшего

пленного №3. Какие их ждут испытания, отважных,

бесстрашных мужчин, верных присяге, и давших

клятву быть всегда на войне?

№40

– А вы говорите, что жизнь – это

удовольствие? Кто вам поверит? Жизнь – это

хождение по мукам.– Поверит тот, кто это

испытывает. Быть разведчиком – это призвание и

удовольствие, а остальное – все приложение...

– Немцы, – как-то изрек Соссо-Коба-Иосиф-

Собиратель Джугашвили, будучи в городе

Сталинграде, по случаю праздника, своим

приближенным, – немцы предлагали обмен.

Обменять Яшу на кого-нибудь из своих... Стану я с

ними торговаться! Нет, на войне, как на войне... –

Непонятная фраза и до сих пор по смыслу и

содержанию. Если бы это сказал Нерон, деспот,

поджегший Рим, то еще, куда не шло. А тут...

Можно только удивляться и гадать, какими

133

134

чувствами это фраза была рождена: жизнью или

смертью, глашатая деспотической власти?

Что можно сказать по этому поводу? Соссо не

имел человеческой жалости, как и все великие

завоеватели, и победители в истории, ни к чужим

людям, ни к своим родственникам. Он, почти всех

товарищей по революции и по борьбе за власть, за

небольшим исключением, перестрелял, а

счастливчиков – пересажал в тюрьмы и отправил в

ссылки. И не надо жаловаться и плакать, что вас

обидели, расстреляли или посадили в тюрьму или

отправили в лагерь, в ссылку или на переселение. Вы

это заслужили. Вы вели смертоностнцую войну. И,

если бы вы одержали победу, то другие бы пошли

этапом по бездорожью, где Макар не пасет телят.

Жизнь – это по-прежнему борьба за власть, за

перераспределение собственности, за выживание.

Варвары в 440 году разрушили Рим и

похоронили Римскую империю. И что из этого?

Джугашвили в 1945 году спас Европу от

фашистской чумы и разрушил империю варваров, и

их гнездо в столице Берлина. И что из этого?

Пал Карфаген, пал Рим, пал Берлин, падет...

А о трех группах разведчиков, в одной их

которых Орляков и Магдолина, направленных на

освобождение Якова Джугашвили, ничего не

известно. Они до сих пор ходят по свету, городам и

селам Германии, Англии и Америки, в поисках

134

135

утраченных иллюзий... Приказ надо выполнять до

конца, «до дней, последних донца». Задачи

разведчиков передаются по наследству от поколения

к поколению...

№41

В каком-то смысле весь мир или земля,

обитаемая наша планета, давно, до нашего времени,

была поделена мелочно, по узким корыстным,

завоевательным интересам и мелочным сферам

влияния, торговли или ограбления. Это было видно и

не видно. И владельцев мира сего не было. И даже

похожего на Рим, средиземноморского мира, в

планетном масштабе, нынешнего 20 века, не

вырисовывалось. Вселенский, властителей мир, в

пределах корысти, всегда был подлым. Захватывай и

завоевывай то, что можешь завоевать или захватить

или сожрать, ограбить или уничтожить, то и будет

твое. Этот принцип царил до времен нашего века,

как великий и бессмертный закон в двух принципах

Моисея, как иудейской идеологии: общинности и

собственности. Владей, чем можешь владеть! И все

это наше! что происходит и совершается, все в

пределах мудрости изложенной в Пятикнижии

Моисея. Абсолютно, все теоретики и идеологи, я не

буду перечислять, и все цивилизации, может от

Фараонов, Рима, и до знаменитого Дарвина, и до

Маркса, построили свои науки и иллюзии, и до

наших дней, на общеизвестных выводах, и

135

136

изложенных Моисеем, по устройству общины. Разум

– оd ovo – с яйца, первичное яйцо.

Но тут в мире вырисовывалась новая

невиданная картина. Он был настолько велик, что ум

ни одного Цезаря не мог видеть его сразу одним

глазом. А тут вдруг его можно было увидеть весь,

сразу, невооруженным глазом. Мир стал умещаться

на ладони. Перед Второй мировой войной, примерно

после 1930 года, мир выглядел примерно так, как

местами почищенное и покрашенное яблоко.

1. Гитлер захватил Европу. И ему захотелось

дойти до каменного Урала и до нефтяного Баку. Ему

больше не надо в Европе. Но Гитлер грозит всему

миру войной, уничтожением лишних людей и

расплодом арийской нации во всем мире. Это на всех

людей мира наводит ужас. У Германии есть колонии

в Африке и Южной Америке. Но Гитлера, да и всех

германцев, берет зависть, вот, сколько у Англии, а у

Германии меньше. Нужно перераспределить

континенты в пользу Германии.

2. У Сталина половина Европы, Сибирь,

Дальний Восток, Средняя Азии и Кавказ. Ему

больше не надо. Но Сталин грозит всему миру

Коммунизмом, тоесть, жаждет превратить все

народы в общину равенства, без права людей на

собственность. Громадным голодным массам людей,

это импонирует. Многие люди хотят равенства и

братства, тоесть, хотят жить в общине. И не

136

137

исключено, что с возрастанием населения на

планете, равенство – это справедливо, каждому паек.

Все хотят есть. И всех нужно накормить.

3. У Черчилля целое королевство, одна

четверть земной суши, в котором, кроме самого

маленького острова, во владении целые континенты.

Доминионы, как Индия, Пакистан, Афганистан,

Австралия, Новая Зеландия, Канада, Ньюфаундленд.

И еще владения в Китае, на Юге Азии, на Юге и

Северо-востоке Африки, в Южной Америке. В своих

колониях путаются сами англичане, где их владения.

И они считают, будто бы все моря и океаны – их

внутренние озера. Но англичанам этого всегда мало.

Они пытаются всегда еще что-нибудь прихватить у

соседей, но не могут уже проглотить. Но не хотят

дать часть земли другим или поделиться.

4. Соединенные Штаты Америки практически

захватили обе Америки, два континента – Северный

и Южный. Они под своим контролем создали Союз

обеих Американских государств. Они почти

вытеснили англичан из Канады. Придавили владения

испанцев, португальцев и мелочные владения других

государств, своим большим американским ботинком.

Кое-где расположили свои военные базы. А

территорию Панамского канала отторгли совсем, в

свою вотчину. Они полностью овладели влиянием и

поставили в зависимость все страны обоих Америк.

Но этого им было уже мало. Они значительно

137

138

распространили влияние на Африку. Зарились

распространить свое влияние на старую Европу. Но

она не давалась, и не предоставлялся случай,

накрыть ее свой шерстистой лапой. Германцы не

пускали в Европу никого чужого, даже тогда, когда

они были повержены, после Первой мировой войны.

5. На Востоке, Самурай восходящего солнца,

плюгавая по величине и промышленности страна,

слопала Китай, в тысячи раз большую территорию, и

в миллион раз большее население, чем вся с

потрохами Япония. И продолжала Япония поглощать

всю Юго-Восточную Азию вместе с массой

островов, превышающую Японию еще в сто раз. И

не понятно, как японцы думали, десяти миллионами

японцев, ассимилировать двух миллиардное

население? И как такую гигантскую территорию и

такое гигантское количество населения можно

удерживать в порабощении и эксплуатации

насилием, с помощью винтовок и самурайских

сабель?

Автор не претендует на полноту изображения

картины мира в первой половине 20 века. В мире все

время происходили различные подвижки

перераспределения владения землей, странами и

сферами влияния. Но картину мира можно было на

какое-то мгновение остановить на этих рубежах и

сфотографировать. Автор это не выдумал сам. Он

пользовался аналитической информацией свой

138

139

героини Любовь Васильевны, пересказанным

третьим лицом по отдельным обрывкам в памяти.

Автор не имеет информации ее анализа, прогнозов,

планов и задач, которые она выделяла для каждого

титана на войне умов, во Второй мировой войне. Но

она видела и давала, вероятно, Коба такую картину

Борьбы умов: Сталина, Черчилля, Рузвельта и

Гитлера.

№42

Полковник Вишняков умер в Ленинграде, и я

не могу позвать его в свидетели, чтобы подтвердить

или опровергнуть все то, что я написал. А нигде в

другом месте, даже в КГБ и ЦРУ, этой информации и

документов нет. И быть не может. А иные

разведчики в Берлине, в Париже, в Лондоне, в

Америке и в Москве не являются носителями данной

информации. Они не одни бойцы до безумия

отважного фронта.

– Нас – мало. Но мы – сила, потому что нас

никто не знает в лицо.

Война – не имеет смысла жизни.

Смерть – не время жизни.

Смерть – носитель смерти.

И время – смерть жизни.

Ничего – нет, когда – ничего нет!

Но всегда – все есть.

И всегда – все будет.

Какай абсурд!

139

140

Прежних носителей власти и

военной смерти нет.

Зачем они жили?

Но появляются другие истории...

Жизнь и смерть продолжается...

А Рим еще не пал...

№43

Я шел по дорожке кладбища, между братскими

могилами, всевозможными символами над

могилами, спасения и памяти, казни и воскрешения,

с крестовыми распятиями, и сердце мое разрывалось

на куски. Я – плакал, из глаз моих текли слезы. Я так

и не отгадал, что такое смерть после смерти? И

смерть после жизни? Но я узнал, что жизнь – это

удовольствие! Жизнь всегда – прекрасна и

удивительна. Хотя бы потому, что вокруг меня, все

свободное пространство, населяют прекрасные и

удивительные женщины.

И я – еще живой!

Но я, ищу – потерянный мир!

Под моими ногами – обломки истории. Они

хрустят, как снега, под хромовыми сапогами

офицера, бегущего в атаку, с поднятым над головой

пистолетом...

Ура! Мы – победили..!

Но и побежденный – будет побежден..!

Всегда – есть начало..!

А после начала – есть конец..!

140

141

Но после конца – есть начало..!

И так – всегда..!

Есть женщины и мужчины..!

Да здравствует спасенный мир..!

Но Рим – еще не создан...

Но Рим – уже побежден!

№44

Возрастная таблица героев нашего времени

------------------------------------------------------------------

по историческим годам

––––––––––––––––––––––––––––

Фамилия годы 1917 1933 1935 1939 1941 1945

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Сталин 1879 38 54 56 60 62 66

И В 1953

141

142

Черчилль 1874 43 59 61 65 67 71

УЛС 1965

Гитлер 1880 37 53 55 58 61 65

АШ 1945

Рузвельт 1882 38 51 53 57 59 63

ФД 1945

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Рузвельт 1885 32 48 59 54 56 60

Элеонора

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Волчица 1 1887 30 46 48 52 54 58

ЛВ

Волчица 2 1920 – 13 15 19 21 25

ЛИ

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

№45

Посмотрите на таблицу, и вы в цифрах

прочтете любопытные факты из жизни героев

нашего времени. В переломные годы Всемирной

истории, вот за этот небольшой промежуток

времени, интересно, в каком возрасте был каждый

герой нашего времени? В 1933 году четыре героя

пришли к власти в своих странах и развили кипучую

142

143

деятельность по подготовке ВМВ – второй мировой

войны. А 1945 году, сделав Историю, записали себя в

Анналы бессмертия, и были уже в предельном

возрасте, чтобы создать Новую историю «Холодной

войны». Удивительно, что ВМВ герои начали 1939

году, когда их возраст достиг пределов 60 лет, чуть

больше, чуть меньше. Начиная бойню, что они

думали? О чем мечтали? Что прогнозировали? Во

что верили? Кого спасали? Кого уничтожали? Они

хотели перехитрить друг друга? Они хотели

переиграть друг друга? А что вышло? И стоила ли

смертоносная игра в войну, чтобы в нее стоило

играть? Неужели еще найдутся новые герои, чтобы

повторить их подвиги..? Поднимите руки! Я лишаю

вас оружия! А теперь собирайте вещички! Вас ждут

Боги на кладбище!

Я думаю, что, пусть читатель ищет и находит

ответы сам для себя. И потом поступает по совести,

по справедливости, и по закону. Мы не знаем своей

судьбы. Может и ты, мой молодой читатель, будешь,

когда-нибудь править миром. Тогда посмотрим, что

из этого получится? А я сейчас, извините, спешу на

свидание с Любой...

№46

Автор не претендует на полноту изображения

картины мира в первой половине 20 века. В мире все

время происходили различные подвижки

перераспределения владения землей, странами и

сферами влияния. Но картину мира можно было на

143

144

какое-то мгновение остановить на этих рубежах и

сфотографировать. Автор это не выдумал сам. Он

пользовался аналитической информацией свой

героини Любовь Васильевны, пересказанным

третьим лицом по отдельным обрывкам в памяти.

Автор не имеет информации ее анализа, прогнозов,

планов и задач, которые она выделяла для каждого

титана на войне умов, во Второй мировой войне. Но

она видела и давала, вероятно, Коба такую картину

Борьбы умов: Сталина, Черчилля, Рузвельта и

Гитлера.

Теперь, новый мир, третьего тысячелетия, в

век «прозрачности» и сокращения «скоростных

расстояний» информации, можно весь мир понять и

увидеть без особого труда за одну минуту. А в то

время, которое мы описываем, образно скажем, что

«мир стоял на трех слонах». Никто дальше своего

носа не видел и не мог знать и понимать, где, что

делается. И самое важное, автор выделяет, немногие

знали и понимали, а может быть, и никто не знал и

не понимал в мировом масштабе, кто и что

планирует и жаждет сделать. Но, однако, Любовь

Васильевна, одна из немногих, могла сделать анализ,

исходя из картины мира и расстановки сил, о планах

и задачах каждого государства и отдельной личности

на мировой арене. В этом ее была сила. Автор не

имеет прогнозов ее информации. Видимо, они сразу

же уничтожались адресатами и не стали достоянием

истории. Автор данные записки не выдает за

144

145

историю, как истину или правду. Более того, он

считает все, что описано, все это художественная

выдумка, на картине истории. И, имеющая право, на

описание и существование. Никаких претензий и

предложений автор не принимает.

НИКОЛАЙ СКАТУЛИН

ЛЮБОВЬ и НЕНАВИСТЬ

145

146

Рифы и Нерифы

Книга девятнадцатая

П Р И З Н А Н И Е

Минск – 2004

1***

Враг наступал бесчисленными ордами,

от моря и до моря.

Что не могла сдержать броня и грудь бойцов,

огня и гула.

И пала тысяча полков в борьбе с врагом

на поле боя,

146

147

Но тысячей полков, на смену им,

страна ряды сомкнула.

И были битвы насмерть,

и в истории неведомы сражения,

Земля стонала человечьим голосом

и плакала на срезах.

А наш боец стоял, как вкопан в обороне,

так и в окружении,

А в наступленье был –

решителен и стоек, как железо.

И фронт, и тыл – единой стали

силою брони на фронте.

И женщины и дети делали снаряды,

фарцевали порох.

Копали рвы, окопы,

огонь и дым стоял на горизонте.

И за оружие брались,

и отступал надменный ворог.

Сражались мы, как предки,

не жалея живота и света,

И день, и ночь, немыслимо –

четыре долгих, смертных года.

И гибли лесорубы, пастухи, врачи,

учителя, поэты,

И не родившиеся дети,

нашего великого народа.

147

148

И перелома год в борьбе,

великий день настал отмщения.

Мы отрубили гидре голову,

и штык воткнули ей в грудине.

Мы вон погнали нечисть –

со своей земли священной.

И уничтожили врага

в его зверином логове, в Берлине.

А день сегодня светлой памяти,

и поклонения павшим,

День торжества настал –

напоминанья день, зарвавшим,

Я слышу похоронный марш врагу

и слышу песенную арию.

И тост свой поднимаю я за Армию –

за Красную! за Армию!

2***

Я каюсь, зазноба, пред тобою льстиво,

Ты уж прости меня – это у меня в крови.

Ах! если бы не было женщин красивых,

Разве посмел бы я изменить любви?

Ты ведь единственная, как единица,

Бесчисленных чисел упрямый делитель.

Последняя моя на земле любви птица,

148

149

Как я твой последний на земле житель.

Я иногда перепутаю лица – непонятно?

Легкий флирт душу мою скручивает.

С одной стороны, чертовски это приятно,

С другой – потом, совесть меня мучает.

Какие глаза? Какая фигура? Упряма.

Ты знаешь, что надо и что у мужчины слабо.

Но вот, прекрасная, по прихоти моей дама,

Увы, превращается просто в спелую бабу.

Но я – всегда прихожу домой одиноким.

А кто никогда не изменял, хотя бы, в мыслях.

Тот был, наверно, человеком убогим,

Но это тайна души в бесконечных числах.

Уж если что-то со мной случится, на минуту,

Я вдруг потеряю се6я на шалой дороге,

И то я тебя не предам ни отчаянно, ни круто,

Ты жди, я вернусь, ты жди меня на пороге.

3***

Признание в содеянном, по совести и закону,

Облегчает вину, но оправдать не может.

Ты приговори меня к каторге, к загону,

Но не казни, нам казнь в любви не поможет.

И не сжигай пустоту и напрасно нервы

На синем огне отчаянного пожара.

И если я – преступник на земле не первый,

149

150

То и рыцарь я – не последний этого жанра.

Известно, конечно, есть правила приличия,

И я держу себя, весь я в настенных рамках.

А душа человека спасается от обличия,

Но хочет чего-то, изысканного в дамках.

Зачем-то нас манит – желтое, зовет – красное.

Владеть жаждуем – непохожим и странным.

И когда угаснет стремление к прекрасному,

Я уверен, тогда я и быть совсем перестану.

Не ревнуй к даме, твое место не пусто,

Я сам ревную тебя по самому дорогому.

Знаю, нам природой дано звериное чувство

Любви и ненависти к себе и к другому.

Давай, поговорим, мир очень сложный,

Поплаваем на лодочке в цветастых вербах.

Пусть будет мир плохой и ненадежный,

Но лучше, чем война на нежных нервах.

4***

Глобальный мир, как беззащитен и чудесен.

В слезах и бомбах он – бодай его! бодай!

Для дяди Сэма, дом свой, нынче тесен.

Весь швар земной в рабы ему теперь подай.

Американцы здесь, и там американцы.

А где их нет? Осталась красочная смерть!

В Арабии сейчас их – танковые танцы,

150

151

Там демократия их в деле – штык и плеть.

Какие ставят миражи? Иллюзионисты!

Бен Ладен – выдумка и еретическая спесь.

А мировые, в самом деле, террористы –

Сама Америка в натуре – вся и есть.

А вот в Прибалтике – ахтальные Прибалты,

Втянулись в длинную военную килу.

Из стран своих сработали для НАТО нарты

И прибалтийскую трезубую пилу.

А что Россия? – Не мычит, не телится?

За библией с коптилкой коротает вечера.

Она сама на Ладан дышит, еле теплится,

Разрушена, все теми Бушами, еще вчера.

Присвоила Америка права Судей и Катов,

Размазывает государства, словно Фараон.

Неужто нет управы на земле для гадов?

На что же Судьи и Избранники в ООН?

5***

Граждане, у нас у всех два уха для слуха.

Хотите? – верьте, хотите? – нет, в мои прогнозы.

Но у меня хватит ума для воздержания духа,

Чтобы не обсуждать потусторонние вопросы.

Я материалист в полном смысле и в полной силе,

Полагаю, что здоров, пока не вздорный калека.

Все, что написано и все, что придумано в мире,

151

152

Все сотворено – изощренным умом человека.

И все же замечу, при тайном воззрении сдуру,

Голосом головотяпа – веским и твердым,

Мертвое – не может быть живым в натуре,

А живое – не может быть натурально мертвым.

Заумность, не спорю, бывает часто с ошибкой,

Но ум наш тоже чувствует ветхую границу.

Тайна потрясает душу и читает мою улыбку,

А рационализм убивает тайну, как на лету птицу.

Я знаю, что душа моя – глупа, она без разума,

И все-таки ум мой – цепями с чувствами связан.

И он для моей души, как природой приказано,

Цепная псина, и ему мы все жизнью обязаны.

Я думаю, что много в моих мозгах дырок,

Я сам для себя – тайна и продувная бестия.

Я никогда не видел свой волосатый затылок,

И не увижу никогда – анальное отверстие.

6***

Удивляюсь изощренным, но непорочным проказам,

Глаза информацию передают и давят на чувства,

А разум еще не печатает матрицу и мои приказы,

А уже мое тело потрясло – золото искусства.

Как часто бывает, – разум не осознал еще картину,

А чувство уже волнуются, словно бурное море,

И в лодке больно качает тело, толкает в спину,

152

153

И потрясает разум мой – в радости и в горе.

Если бы можно было разгадать самому мне душу,

Как в клетке загадки, стихотворные кроссворды,

То я, из боязни и страха, что мозг свой разрушу,

Победно бы вешал монеты на шею, как рекорды.

Опять я волнуюсь, охвачен волшебным виденьем,

И вселением в душу мою – криком безумолкным,

Раскладываю понятные чувства разуменьем

По тайным своим уголкам и по дивным полкам.

И ты не бросай словесных, виноградных гроздьев,

А взгляд твой люблю я теплый, без скитания.

Душа моя пришла в тебе на побывку в гости,

Она мытарилась на севере, вернулась из изгнания.

Душа моя – веселеями, безумствами охвачена,

Восторгом очарована, и нежным и прекрасным.

Я получаю то, что вдруг мне предназначено

Творцом, на этот раз, изысканным и праздным.

7***

Я не могу лучше соображать, как соображаю.

И не умею больше делать того, что умею.

Когда я пишу, то я, свой разум ублажаю,

Каждый стих – башня Равелина, заметить смею.

Я высветлил какую-то мысль, представьте, –

Свое или чужое, может дивно известное.

Родилось дитя – стих, хоть на комод ставьте,

153

154

Говорящее, разумное, вещное и телесное.

Я не умею писать застольные, эстрадные песни,

Не потому что птицами не даются мотивы,

Для меня важнее всего мысль, как дело чести,

Вещественное раздумье, способное на порывы.

Я иногда над строкой или стихами плачу,

То ли от гордости, то ли из патриотизма.

И мучаюсь, бывает, над неразрешимой задачей,

Как сохранить независимый дух стоицизма.

Как-то писал мудрец, глуп тот, кто всегда ясен,

А я – открыт, как музей, для смеха и страха.

Я знаю, для умников, мир по объему мал и тесен,

А я – глупец, по мне, как раз, я – парень рубаха.

Но и у меня – в мозгах трескается умная почка.

И мне бы хотелось – быть умным и хитрым,

Но ничего не решает, во мне сидит одна одиночка,

Однажды покрыта старой, забавной палитрой.

8***

Дуэль предложил, вместо войны, Павел первый,

Чтобы правители сами стрелялись на дуэлях:

Скажем: Вожди, Цари, Короли и Премьеры,

И их челядь – маршалы в золотых шинелях.

Есть пример, еще прохиндей, римский император,

В амбициозном раже, и в мозгах с дыркой,

Схватился с Консулом легиона – гладиатором,

154

155

И дуэлился до смерти на мечах на арене цирка.

Под гром аплодисментов своего римского света,

Неописуемого рева, гама, криков и стука,

Гремело торжество, и была громовая победа,

Дуэлянты мечами закололи насмерть друг друга.

Дельная мысль – пусть, дрались бы правители,

Или мирно решали неразрешимые вопросы.

И не сталкивали бы народы лбами, небожители,

Наши, как неповинные, не враждующие Колоссы.

Как здорово было бы, если бы злобные креты

Сошлись бы у барьера, в трехметровой атаке,

Хусейн и Буш, и дрались бы умы их и пистолеты.

И не было бы агрессии и смертей в Ираке.

Но эта идея стоящая – теоретическая греза,

Почти что полет на туманность Андромеды.

Но имеет право на жизнь любая гипотеза,

Состоится премьера, покупайте люди билеты.

9***

Я самый нищий по родству и классу,

И потому не спел я ни единой партитуры.

Но я готов всегда, как деньги в кассу,

Слова свои отдать в литературу.

Вот так, за здорово живешь, бесплатно

Отдам свою линялую последнюю рубаху.

Мне обнаженным, голым – горевать приятно,

155

156

Поскольку сам избрал для шеи плаху.

Но, чур! Там за спиной моей в засаде,

Стоят мои полки и маршевые роты.

Я в них уверен, если буду в полном пате,

Они не предадут, как предают невзгоды.

О, рыцари мои, всего баского ореола,

Пока вы доблесть с мужеством мне схоронили,

Берите с боем, схода – города и села,

Но милуйте всех тех, кого стихом пленили.

А рядовым, любителям моей поэзии,

Отдайте почести и поклонитесь в ноги.

Не зря мы бегали под пулями по лезвиям,

Спасибо, что хранили нас счастливо Боги.

Еще никто нам не устроил для завала козни,

Нас не рубила жадно – критикой секира.

Но знаем мы, защиты медной нет от казни,

Поэты сами все – своей казнятся лирой.

10***

Для смерти есть всегда суровая причина,

Немало тайн и множество глухих загадок.

И я на деле, сам-то – безалаберный мужчина,

Не в силах по Уставу привести себя в порядок.

Как часто, непонятно мне, но откровенно

В душе текут два разных бренных русла.

Над разумом господствуют неимоверно,

156

157

Раскрытые в любви для наслажденья чувства.

И мне сваять скульптуру нелегко предельно

Живому образу на голом пепелище,

Еще труднее вылепить характер цельный,

Построить собственной душе жилище.

По опыту, играя сам с собою в прятки,

И подражая, смело праведному мужу,

Я знаю – трудно наступить себе на пятки

И с хрустом раздавить потерянную душу.

Томить по тюрьмам тяжко разум свой и имя

И сердце надрывать на каторге во мраке,

И слышать щелканье затворов – часовыми,

И цоканье о разм пуль, с цветастым маком.

Порой трепещет, изнывает мозг в тревоге,

Как грустно мне, и как отчаянно печально.

И я боюсь скакать на тройке по дороге,

И обронить лицо боюсь на грязь случайно.

11***

Задумчивый певец настроил нежно лиру

На лад живой восторженного дива.

Грусть полилась из струн, как свет по миру,

С восходом солнца – желтого прилива.

Земля цветет цветами алыми, небесными,

Скворцы на проводах склоняют небылицы.

А думы нежатся в мозгу столпами тесными,

157

158

А чувства тают, полыхают, словно птицы.

И хочется любить и пламенно и искренне,

И верить в поцелуй любви самозабвенно,

Что машет крыльями в полете выспренность,

Как пламя бьется в топке переменно.

Но нет на выкупы в кармане бедных денег,

И на колени мне не встать, чтоб помолиться.

Готов сгореть и возродиться птицей Феникс

И голову сложить хрустальную у ног царицы.

Певец немой любви, отчаянный и гордый,

Смелее рви – отравой смолкнувшие струны.

Пусть сердце замирает болью при аккорде,

И стонет пусть душа, закрытая в буруны.

Рыдай душа моя, рыдай – отчаянно и дико,

Склоняясь над обломками железного сосуда.

Пусть капли слез покроют каменное лико,

Пусть что-нибудь расскажет обо мне посуда.

12***

Не раз еще моя проплачет гневно лира,

Как предали нас в перестроечном обмане.

И как изменнику – порочная сатира,

Доверчиво доверились душой славяне.

Звонят на дымных колокольнях перезвоны.

Что ведают они? теперь они, какого толку?

Давно умолкли гибельные сердца стоны.

158

159

И погребальный плач давно умолкнул.

Травой колючей заросли военные могилы.

Их обитатели, каким теперь покрыты роком?

Не бьют набат славян, воинственные силы.

Их колыбель любви разрушена пороком.

Как гибло государство? я не помню слухи,

В сплетеньях одурманенных и ложных,

И как Россия пала под ударами разрухи

Вождей уродливых, бездарных и ничтожных.

Разгромлены границ гранитные блокады.

И реют флаги разные на знаках платьев.

А русы – трусы, спрятались за баррикады

Соседних стран, вчерашних наших братьев.

А обновленный мир в конфликтах плачет,

Разбит славян Ковчег, порублены березы,

А мы, советские сироты мы, у пьяной мачехи,

На жалких личиках размазываем слезы.

13***

Распалась Русь и русские владенья

От матери отпочковались, как богемы.

И это хорошо, была семья смятенья,

И для рыданья я теперь не вижу темы.

Но боль в душе осталась, как у роженицы,

Как не понять утрат, и звон не помнить.

Но в новых семьях счастье, молодые лица,

159

160

В улыбках расплываются пока что скромно.

И что же делать нам, как не креститься?

Ведь гром с дождливой молнией ударил.

И видим мы, и это нам пока не снится,

Прибавилось владык, князей и государей.

К тому не зря ребята были с новых улиц

Разъединили нас на родовые кланы.

И по одной теперь щипают белых куриц,

И вот, по одному теперь стригут баранов.

Мы заслужили знамо то, что получили:

По Сеньке шапки, колпаки по солнцу.

Мне жаль, что плохо мы себя любили,

Доверились однажды горбатому чухонцу.

Но поумнеть всегда и дураку не поздно,

Лишь стоит полюбить огонь и воду.

Есть – правда, справедливость грозная,

Судьба и совесть – вверена народу.

14***

В слезах – одни, другим – до смерти жалко,

А третьи – радостно расстались с предком.

Теперь живем мы в классном зоопарке,

По разным, по чужим железным клеткам.

Как мать, страна была одна на всех родная,

Мы трепыхали все в одной живой утробе.

И жили все – в одном саду небесном рая,

160

161

Но и в одном аду кипели котлового сноба.

И было все – расстрелы, тюрьмы и изгнанья.

И вся по списку изуверов вахканалья,

Но рады мы – разрушена до основанья

Политбюровская семейная каналья.

Как власть – я не могу хулить Советы,

Как власть – едноначальную народа.

Она одна – единственно на белом свете,

Достойна скипетра – Звезды Восхода.

Но в чьих руках, был вечный серп и молот?

Хозяина иль благодетеля народа?

Счастливый праздник и бессмертный голод,

На улице и за колючкою – везде свобода.

Так торжествуй, ликуя, честь и совесть

В домах и душах без враждебной страсти.

Мы – люди, цвет земли, и жизни повесть,

Мы все хозяева своей судьбы и власти.

15***

Мы с Родиной своей прощались не целуясь,

Но все равно мы были словно на войне.

Нам в мертвой тишине об лоб щелкали пули,

И пена плавала на сброженном вине.

Мы видели, как нехристи валяли Ваньку,

И колье забивали на пятнадцатой версте,

И душу нашу выворачивали наизнанку,

161

162

И распинали Родину большую на кресте.

И так всегда, мы – русские, чужие на пожаре,

Нам самозванцы волю возвестили.

А мы, конечно, мы – совсем не парижане,

Не брали мы, враги – снесли Бастилию.

А за одно смели и нашу власть и муку,

И бросили в водоворот судебной грязи.

Живите, как хотите, на ходу по кругу,

И в новый мир катите без колесной мази.

Разворовали всю страну до белой нитки.

Как будто на хапок и на ура делили.

А нам – долги достались, да убытки,

А царственным семейкам денежки и мили.

Мерзавцы, предали страдание народа,

Любовь растерли братьев по окопам.

Четыре года завоевывали мы Победу,

Они за миг позорно убежали из Европы.

16***

Известно, предтеча любого плода – это завязь.

Не трудно цветам предсказать скорую кончину.

Могущество и благоденствие порождают зависть,

А алчность разъедает, как ржавчина, общину.

И обязательно найдется смутьян, расточитель,

Необуздан в страстях и поступках дерзок,

Скрытный интриган, безрассудный воитель,

162

163

Падок до власти, до отвращения мерзок.

А главные пороки его жадность и властность,

Чумная заразность и микробная падаль.

Они для общины, как смерть, настолько опасны,

Что он приводят страну к гибели и распаду.

17***

Вот деревенский человек облизывает ложку –

Не потому что он рожден в дичи невеждой,

Он знает точно, сколько стоит хлеба крошка,

Как дорого на урожай и упованье и надежда.

Когда посеешь и сгноишь свою рубашку

На плечах согнутых в своем соленом поте,

Тогда узнаешь, сколько стоит та лепешка,

163

164

Что плугом добыта на пахоте в пехоте.

И ломоть хлеба, пятерней рукой мужицкой,

Возьмешь, как благодать, легонечко и тихо,

Потопчешь землю лапотками клеткой гибкой,

Тогда и скажешь, сколько стоит это лихо.

А кто-то ездит на моря, катает на Канары,

Присвоив кровь земли и сухари железа,

Но нет чубайсам места на казенных нарах,

Наверно зря палили в лоб и в окна из обреза.

Не все сбывается, не все случается

18***

Я помню всю войну, как день вчерашний,

Особо повариху Машу в траверсном окопе.

Она мене наливала щи и клала кашу, –

А круглый котелок звенел на всю Европу.

Ее глаза сияли звездной переменой,

Что я улыбкой в котелке сегодня брежу.

Я автомат держал на бедрах у колена,

164

165

И уплетал я всласть со смаком ежу.

Такой вкуснятины – я не едал от роду,

Я заливался краской под прицелом.

Наверно потому, что пил не чай, а воду,

Был под глазастым девичьим обстрелом.

Подумать только, может быть впервые

Был очарован насмерть женской чарой.

Ох, как хотелось мне, ее глаза живые,

Поцеловать разок с отпетым жаром.

А что там испытаю – сласть иль муку?

Но я подумал: – поцелуй не щи и каша.

И я спросил ее, лишь тронув нежно руку.

– Прости, тебя зовут наверно Маша?

А что случилось дальше – все во мраке.

Она меня поцеловала в щеку с болью,

Как пулей сердце обожгла мое в атаке.

– Прости, тебя зовут наверно Коля?

19***

Безвестный художник, поэт и писатель

За славою дымной в Россию пошел.

Я в Минске, тринадцати книг обладатель,

Признанья, как грешник любви, не нашел.

Дорога домой, мне в Устюжну милую,

Была в пятьдесят семь годов неизбежных.

Друзей – обнимаю, хулителей – милую,

165

166

Целую всех женщин – прекрасных и нежных.

Но понял, что сам я с собою в раздоре и споре,

По локоть измазан в душевной крови,

Я плачу, а слез не бывает без нежности, боли,

Без ненависти горькой и сладкой любви.

А в Устюжне люди – возвышенной чести,

Признали охотно в музее, что я – голова.

И в библиотеке любовь показали без лести,

Но отвернулась, в доме трактирном, Москва.

Нашел я Союз поэтов великих без мистики.

Не книги читали мои, а пропели нотации.

Три карточки надо, и три характеристики,

От старых Советских поэтов рекомендации.

А я же, в «бывших», не состоял рукотворно.

Не стояла в углу заветном моя кормушка.

Вот и маюсь теперь я – отчаянно и гордо,

Один, как артиллерист, у заряженной пушки.

20***

Гляжу на жизнь – мне горько и обидно,

Все классы вымерли, а ассы не родились.

Социальной однородности в грязи не видно,

Гармония пока в гармонь не нарядилась.

У групп враждующих – людские интересы,

Противоречивы и порой противоположны.

В их души мрачные вселились огненные бесы.

166

167

Их ценности звериные, а потому и ложны.

Урвать кусок воды, во что бы то ни стало,

И даже, если это стоит дикой смерти.

Но мертвому, я не пойму, зачем труба и сало?

И огород в цвету, и гробовые жерди?

Ну, сколько человеку надо в голой пустоши?

Бесплатный воздух, дармовая сфера!

Все жаждут рубль, но всем не хватит роскоши.

Неужто равенство – есть подлая химера?

Какие крайности – взлетают на вершину?

Всем по куску любви и каждому дубину.

И вдруг – труба, хлеб одному кувшину:

Канары, деньги, женщины – в одну корзину.

Как жить без совести и без стыдливости?

На тройке от погони не уйти в кибитке.

Но мир без торжества и справедливости,

Как та гильотина, всегда висит на нитке.

21***

Я верил после войны в физическую силу

Разума, рук и ног, что управляли оружием.

Меня не интересовала душа моя сирая,

Жалостливая, как плакса, порой досужая.

Я был ожесточен до крайней ненависти

И безразличия к чужой и вражеской смерти.

Я был отчужден от телесной бренности,

167

168

Как приговор, присланный в конверте.

Смешно, когда требуют убивать по правилам,

Выбирать в толпе своего или чужого,

Как будто на террористе написана правда,

А на носу его – чернь, от порохового ожога.

Ах, как было хорошо на войне глупой,

Я знал в лицо своего врага и своего друга.

Сделал промашку с выстрелом, – стал трупом,

Опередил, – стал героем, олимпийского круга.

А что теперь? Кругом меня немые варяги,

За голову мою деньги получить жаждут.

Все продается, нет веры и нет присяги.

Неужто каждый бандит продает каждого?

Нет над головой защитного, синего зонта,

Одни сплошные – непонятные круговерти.

Потому как нет – красной линии фронта.

Мы и они – в одной толпе наглой смерти.

22***

Дивлюсь, глядя на городские толпы.

Снуют людишки, как в вакууме рыбы,

Поют, танцуют – синие и желтые.

Как предвестники – цивилизации гибель.

Живут припеваючи, чешут рожки,

По разному – весело, скучно и серо.

А я копаю в поте лица картошку,

168

169

Пасу коз, солоно кошу мятное сено.

А я – дома хлебаю соленую воблу,

Смазываю вазелином в трещинах губы.

Включаю телек и вижу жизни образ:

Поют, танцуют, смачно скалят зубы.

Одно развлечение, ни ума, не мысли.

Захватывают боевики цели и румбы.

Мой мозг кодирует телек в числах.

Я вырисовываюсь из дебила в зомби.

И самое главное, глядя на твою улыбку,

Как глухой и слепой человека слепок,

Не замечаю в аквариуме дохлую рыбку,

На голове у русских – русских кепок.

Я стал зависим не от дождя с неба,

Не от детей родимых, и жены доброй,

А сам от себя, и от чужого хлеба,

И не пойманной на покосе воблы.

23***

На вилах несу золотую любовь и веру,

На лопате казенной раскрытый веер.

Разность температур – движет атмосферу,

Гоняет воздух, как движок, пропеллер.

И я сознаю – поражен планетным брожением,

И изменением без изменения взвешенным.

Но, если бы Вселенная была без движения,

169

170

То она давно покрылась бы сизой плесенью.

А вышла бы из нормы, стала бы бешенной,

И поразила бы нас в огне катастрофа.

Так и у нас, у людей, мир взвешенный,

Держится на любви и ненависти Голгофы.

Война для людей – это пещерное позорище,

Но без изменения жизни – жизнь невозможна.

Люди гибнут за грош на дуэльном сборище,

Страны приходят в упадок просто и сложно.

Мы каждый день меняемся неизменно,

Остаемся все еще людьми, но уже другими.

И я целую тебя по-новому непременно,

Очень бережно и нежно – губами немыми.

И все отойдет в далекие звоны историй

И новый наступит мир на нашей Планете.

Но так же, как при нас, в любви и горе,

Будут плакать, и смеяться другие дети.

24***

Я вновь признаюсь в горькой печали,

В несовершенстве и страшной боли,

Образованный человек думает сначала,

Потом исполняет свое желание и волю.

А я человек много и разно ученый

И то – совершаю свои ошибки прелестно.

Сначала делаю самозабвенно, увлеченный,

170

171

Потом хватаюсь за голову и сидячее место.

Сначала, кажется, говорю вполне разумно,

А на проверке оказывается – чушь с ушами.

А слово не воробей, не цветочки на клумбе,

Уж, если вылетят – не поймаешь сетями.

Я чувствую сам, что я – дуб заморенный,

И крепок, и устойчив, как железо, однако,

И многообещающ, как гений одаренный,

Но еще чувствую, что я – полный профанага.


Учился жить в школе, у мамы и папы,

В тюрьме, на заводе, и в боевой атаке,

В училище, институте – знания хапал,

А в голове ума – сколько спирта во фляге.

Я сам на себя сержусь, собой не доволен,

Прячусь за себя, играю в синие прятки.

Любимая, я тебя люблю, я тобою болен,

Хочу я нравиться тебе, изжить недостатки.

25***

Смотрю на себя на стене в зеркало рамное,

Старик с голубыми глазами, белыми маками.

Седая борода, как сугроб снега, странная,

А лысина, как точило, с водяными знаками.

Позвоночник, и тот, в трех местах сломан,

И диск выклевала, при операции пташка.

Хожу с тростью – прямой, по спине линован,

171

172

Но бодрый на вид, еще бесноват старикашка.

А душа моя молодая, как у моей Ленки.

И разум светлый, почти взрослого детки.

На девочек заглядываю, на грудь и коленки,

И на точеные, фигурные в талии пируэтки.


Ну, что же мне делать с неуемной жаждой?

Главный орган машет крыльями птицы,

Как конь не объезженный пока что дважды,

И требует поцелуя молодой кобылицы.

И все бы ничто, женщин на свете много,

Но вот загвоздка, с вопросом простодушным,

На дам пожилых, не глядит мое бедное око,

А молодые – смеются над стариком ушлым.

Какая моя старость – таковы и звезды.

Какие пироги – таковы и загибы спроса.

А любить и влюбляться никогда не поздно,

Для этого и живем, – нет иного вопроса.

26***

Навеки, как гири, тяжелы мои думы,

Утрата, что сердцу от горя болько,

Погиб командир – капитан Наумов,

Погиб мой друг – Лебедев Колька.

А парни были еще совсем молодыми,

Состариться не успели – мир им дарован.

Моему капитану – тридцать, в огне и дыме,

172

173

Сержанту – двадцать, он еще не целован.

Жена у капитана, красивая изумительно,

Она лечила меня от Кольской простуды,

Увидишь – остолбенеешь повелительно,

Ее взгляд – душу сжигает моей посуды.

Я плачу вхрым над судьбой окаянной,

Хотя я не верю в судьбы, как в мифы.

Но был человек – весь в почести бранной,

Остался в легенде, как красные скифы.

Одна на двоих – железная с толом мина,

Рвет напрочь душу мою из ревущей глотки,

С воронкой – потрясающая картина.

Что нам хоронить нечего – одни ошметки.

Вот тут скрестилось на шпаге все вместе,

Любовь и ненависть, как к двум единоборцам,

Любовь – к человеку великая, честь по чести,

И ненависть – к войне, к ее рукотворцам.

27***

Опять я плачу, секут меня больно розги,

С грохотом рушатся изваяния Россини.

Не знаю, у кого отсутствуют напрочь мозги:

У шалых россиян или у древней России?

Уничтожили все, что можно уничтожить,

Интеллигентный интеллектуал и культуру.

Не возможно ценность сложить и умножить,

173

174

Разворовали и разделили Российскую шкуру.

Нам лысый прохиндей заправлял арапа,

Напяливая на арбузную башку Тиару.

Нарочно изображал из себя мудрого Папу,

А мы верили ему, с дуру до пьяного угару.

Шпана низким уровнем захлестнула экраны,

Тявкают глупые песни пацаны и девчонки.

Стыдно смотреть и слушать позор и обманы,

Как декуются над нами артисты помойки.

А кто виноват? Это все проходила Россия.

И Пугачева, и Пугачеву, и Чекистов Союза.

И странно мне шляпы говорят и ноги босые:

Какова наша жизнь – такова, дескать, и муза.

И мы – все, самые образованные люди,

Уничтожили слой разума лопатой ржавой.

Деградируем в пещерных предков, по сути,

А Россия могла бы быть супердержавой.

28***

Страна моя – моя громадная колония,

Америки, и те – беднее в двадцать раз.

При этом, что по ресурсам – не ворония,

Ищи! Никто на свете не богаче нас.

Не разгадать и не понять причины,

Зарыта кем, и где, и как собачья пасть.

Или народ дурной наш, – из овчины,

174

175

Или баранья – дерьмовая власть?

Всем дамам хватит золота на блузы,

Алмазов – на кокошники не занимаем.

Но где все это – мне скажите Русы?

Вы! – чьи рабы, каких еще Мамаев?

А все добро течет в туннелях темных,

По заграницам жадным, за моря.

А мы – в стране богатой и огромной,

Не можем бросить в разум якоря.

Ах! господа, что с мельницей сражаться?

Когда народ свой презирает Знать.

Но долго ль зверство будет продолжаться?

Когда-нибудь – и совесть надо знать.

Признаюсь до последнего мгновенья,

Даю совет свой, не без ужаса и стона,

Любите Русь – до слез, до поклонения,

А ненависть приберегите для патрона.

29***

О, великий Микеланджело, ты так далекий

И близкий нам по совести в умах смятенно.

В чернилах и пере таится смысл высокий, –

Сказал – и низкий, и средний одновременно.

И кроются образы возвышенные и грубые,

В зависимости, что может извлечь гений.

Мы помним всегда об этом, мы – лесорубы

175

176

Мы – пастухи революций, и сражений.

Уже не одну глыбу искромсали мрамора,

Благо Россия из неуемной человечьей породы.

А после изваяния зубилом – опять камера,

В которой рождаются невиданные уроды.

Невозможно все рассказать прожитые байки,

От скотского рабства до лагерных бараков.

Свалили мы большевизм – оголтелой шайки,

А что получили? Узнаем потом у баранов.

Обтесана болванка, свершена интервенция,

Верхи оккупировали верха для своего счастья.

Ох, уж эта – вшивая русская интеллигенция,

Она – госпожа народа, и рабыня – для власти.

Разрушили снова, свой дом, все до основания,

От мраморной глыбы – куча песка и щебеня.

А что извлечет наш гений? Какие изваяния?

Одна надежда, одна вера и та –ущербна.

30***

Я в панике, с горы – не остановить телегу,

А колеса наши без тормозов, и без нервов.

Революция проехала по гордому человеку,

И теперь кромсает воров и революционеров.

И все-таки они – люди, и мне их жалко.

Конечно, по сути, они – отпетые мародеры.

Таких, расстреливают на фронте палкой,

176

177

А тут они сами себя мордуют через заборы.

И надо же, вся большевистская верхушка,

Из прежних кресел пересела в новые кресла.

Ну, конечно, часть повымирала на подушках,

Но не угодила в стену, кремлевского кесаря.

Революция, как известно – заряженная мина.

Она, как гулящая женщина, на тротуаре,

Могла бы изобрести французскую гильотину,

Но ограничилась ваучерами воров на пожаре.

Делили рабство, нам – медведей плюшевых,

А собственность – вещь для властно богатых.

И надо же, с улыбкой, вся шушара-мушара,

Себя величает мило, мы – дерьмократы.

Я радуюсь, что история – вещь преходящая,

Она не казнит людскую надежду и веру.

И что – эта революция, была щадящая,

Минула участь нас – Берия и Робеспьера.

31***

О, женщины русские, какие ваши души тонкие,

И как чувствительны к утратам каждой буквы.

Я видел, как почтальонши подавали похоронки,

Как слезы текли ручьями, и капали, как клюквы.

Я не знаю, что творилось в сердцах ваших и душах,

Вы падали в обморок, с белыми лицами, как снега.

Кричали, как потерянные, на необитаемых сушах.

177

178

И, воплем безмерным, расстреливали врага.

Весь народ неоценимую цену на войне платит.

Но все утраты в разум не укладывается с болью.

На фронте – гибнут, а в тылу отчаянно – плачут.

Кто послал судьбу смертную и плачущую долю?

Вы выжили, выстрадали на войне Победу.

Вы бросили в пекло войны свою золотую кровь.

Мы сколько мужей потеряли к майскому лету.

А сколько мам – потеряли своих сынов?

Теперь уже слезы высохли на морщинистых лицах,

И могилы заросли травами вокруг обелисков.

Но я не забыл слез матушки на вязальных спицах,

И помню всех павших – родных и близких.

И, кажется, мне, мы – все, навоевались по горло,

Досыта наелись огненных щей и пороховой каши. А

время залечивает раны – непокорным и гордым,

А женщины снова плачут, смеются и пляшут.

32***

Как описать мне твою красоту словами,

Если только эмоции воспринимают чудо.

Я восхищаюсь небом, землей и слонами,

Но на язык не переводятся мои чувства.

Твоя красота с лицом призывной богини

Меня возбуждает до безумного упоения.

Мое сердце забивается до красноты и сини,

178

179

До замирания и исчезновения мгновения.

Что можно сотворить с разумным человеком?

Отнять вдруг разум и вдохнуть в душу трепет.

Вся воля моя парализована мечевым стеком.

И я слышу голос заики – мой жалкий лепет.

Рядом, но мимо, проходят прекрасные дамы,

Изысканнее мастеру не создать скульптуру.

Но они меня не тревожат, они – мамы.

И они не возбуждают спесью мою натуру.

Докопались мы до крошки гена, хромосомы,

Как крепость вся – из кирпичей известна,

Но не построили пока любви аэродромы,

Взлетевшей мысли – под ногами, еще бездна.

Пока что темнота, еще и мне не ведомо,

Как строятся тела растений и животных?

Пока не объяснить любовь людей победами

Над призраком тяги – чувств свободных.

33***

Мы заглянем когда-нибудь в глубину прошлого,

Но сможем ли прочесть глубину будущей книги?

Будто все на свете сокрыто надежно и прочно,

И обозначат ли ниши открытия далекие миги.

Не сразу все накапливаются шаговые знания,

Наш мозг, как автомат, выбрасывает копейки.

Но и то надо наработать кирпичные здания,

179

180

И за аккумулировать революции в батарейки.

Мы будем уверенно в двигатель вместо бензина

Вставлять обычную с прилавка простую кассету.

И там, не с атомом бедным, рельсовая дрезина,

Использована будет сила – небесного света.

Только надо объединиться людскому роду,

Развитие в борьбе заменить развитием тела,

Познавать дерзанием мысли дорогую природу,

И самих себя, и кто мы есть на самом деле?

А пока люди не могут жить без господина,

А господин эгоист, свиньей становится часто.

И опять борьба – принудительная причина,

И вся свобода ограничивается законом властно.

Но жить невозможно без ответа на вопросы,

Что нм готовят в развитии грядущие годы?

Любовь или ненависть, – какие прогнозы?

Кто встанет у руля власти великой свободы?

34***

Сколько надо иметь в голове мудрого разума

Силой мысли построить движение в тактах?

Воссоздать мироздание невидимое глазом

На мизерных научных знаниях и фактах?

Мы ищем край, приписывая смысл верблюду,

Но признаем с испугом домыслы печально,

Ничто не вечно в космосе и на земле повсюду,

180

181

Не существует все – исходно и первоначально.

Все отойдет, что неизменно – все погибнет.

Тогда зачем мне знать, что и как возникло?

Жизнь будет развиваться, как в чреве сигма,

Все так же независимо и по законам дико.

Я редкая ступень во мраке превращения,

Из небытия в небытие, порожнее – в пустое.

Но главно то, что я живу без сокращения,

Пока что я – в неизменяемом живом устое.

Когда увижу я воочию развития процессы,

Где спец деление и специализация клетки?

Но и тогда не буду знать конец прогресса,

Возникнут новые теории, гипотезы, заметки.

Мне не постигнуть, где конец и где начало.

Но мой пытливый ум не остановят боги.

Я буду биться на волнах, как судно у причала,

Искать причину, искорежив борт и ноги.

35***

Люблю порассуждать о жизни, о земле, о небе.

Не важно, что далек от истины и сущего.

Но ценно -– мысль моя летит стрелой к победе

И тем я самым, нарабатываю знания грядущего.

Готов я утверждать, свободы нет без произвола.

В сообществе есть все – нормальное и вычурное.

Как без богатого безбожника – не существует вора.

181

182

Поскольку есть на свете белое, то есть и черное.

А есть противоречие, то есть и несуразность.

И есть борьба за равенство, за честь и за свободу,

И за отъем имущества, за власть и праздность,

За переделы собственности, и за хлеб, и воду.

Казнил Иисуса – Лонго – и его в легенде имя,

Его копье, и до сих пор оно, копье, пророка.

А Робеспьер казнил – и короля и иже с ними,

А Кант, тот философией, казнил живого Бога.

А Ленин, что, казнил царя и всех церковников,

Пытался уничтожить христианство в споре.

И Сталин не отстал, казнил своих икотников,

И Гитлера облек на самоуничтожение в горе.

И все разбойники – твердили гордо миру,

Да и сейчас вещают, сотворя разбой и смуту,

Что казнь во благо жизни – счастья стимул,

Во имя света – рубят головы и бьют посуду.

36-***

Запреты вредны, они подрывают авторитеты

Ученых, творцов, деятелей и основы власти.

Гибнут теории, не развиваются приоритеты,

Затухают исследования и энтузиазмы страсти.

Народ великодушный на все он смотрит косо,

Он лишается средств, его душат налоги.

Процветает узурпация, взятки и угроза

182

183

Жизнь накаляется, нарастают тревоги.

А на пути к миру – делается много ошибок,

Встречаются препятствия, лиходеи и звери.

И не мало на лбу набивается синих шишек,

Пока научимся ходить из-под стола в двери.

А власть захватывают не всегда пророки,

Гигантские мудрецы, и мудрые черпалы.

И надо иметь в виду, что в партиях не боги,

А каждая партия шайка, вожди их вандалы.

А мироздание нам часто подставляет мину

С тремя неизвестными и с тремя нулями,

В глубине материя распыляется в паутину,

Самовластно, с вольными силами и полями.

А мы – люди, со слабой утробой в скорлупке,

До слез с чувствительной шкурой на лицах.

А я – человек – потенциальный преступник.

И меня надо держать в ежовых рукавицах.

37***

Некоторые отпетые головы думают в парнике,

Стихи писать, что хлебы печь, не велики труды.

А по мне – так это каторжная работа в руднике.

За смену я горы перелопачиваю словесной руды.

И главное в стихе – высказать умное изречение,

Да так, что мыслям просторно, а словам тесно.

Сказать то, что имеет общественное значение,

183

184

Далеким намеком или лобовой атакой уместно.

А я многое не умею делать и срабатывать тонко.

Но думаю, не картину нужно рисовать кредом,

А высказывать свое мнение и чувства звонко,

Свое отношение к делу – поэтическим бредом.

Власть Советов выродилась в пуфики и одичала.

Смешалась кровь верхотуры, народились уроды.

Жизнь возвратилась в пещеру, в первоначала.

На свет появились люди – звериной породы.

Алчущие, жадные, зловещие, ненасытные утробы.

Захлестывают жизнь ритуалы, празднества и неги.

Все это так, но любая власть изживается до гроба,

Изнашивается, как в Риме, колесо у старой телеги.

На верху появились недоросли, неучи и дебилы,

И поплыло дерьмо по Руси, как весной в половодье.

А вымирающую истину – басурмане добили,

Марксистское отрепье и большевистское отродье.

38***

Каждый раз заново происходит зарождение,

И жизнь начинается в колыбели с пещеры.

А мы и не замечаем, не помним это движение.

Оно опутано разными мифами Веры.

Потом нам дается навек в назидание,

Первым и вторым разрушенным началом,

Жизнь – есть борьба за существование,

184

185

Мол, ничто теперь не дается вам даром.

Но мы живем результатами прошлого мира,

Не зная, что сегодняшнее будет будущим.

В новом варианте наше прошлое – сила,

Вечное развитие, мы – в океане бушующем.

Борьбу умов, еще на бренном поле битвы,

Где слышен хруст костей и скрежет танков,

Я променяю на игру моей молитвы,

На нежность вальсов и строптивых тангов.

Любимая, пусть жизнь твоя длится вечно,

Пусть катится она на духовной дрезине.

Ты не бросай меня, друг мой сердечный,

Я пропаду один ни за что на моей чужбине.

Пусть будет все между нами прозрачно,

Как солнечное стекло в доме с садом.

И если надо, я пойму приговор однозначно,

Ты меня застрели, своим нежным взглядом

39***

Я слыхивал как-то, мифическую легенду,

Как Бог сотворил на земле Адама и Еву,

И как он обдуманно раскручивал ленту,

И здраво пестовал жизни животворную деву.

Он не спешил, не хотел, тяп-ляп, делать худо,

Коль спешишь, людей смешишь, так сказано.

А по дням при свете солнца, творил чудо,

185

186

А ночью спал, Бог сам набирался разума.

Но Бог-то – шутник, не всех награждал ровно,

Одним – вешал уши, а другим – крылья,

А третьим – вымя, соски – всем поголовно,

Четвертым лепил носы, а пятым – рылья.

А мозги отвешивал, одним – золотниками,

Для ума, для порядочности – все честно,

Другим – кидал, как грязь, просто горстями,

Все равно дураки, подкидыши – известно.

Он по опыту – вершил вершины и коренья,

Для влюбленных расцвечивал лучистые зори.

Знал, дурака научи молиться, стоя на коленях,

Он лоб разобьет вдребезги и не поймет соли.

И я принимаю все десять заповедей Бога,

И чту, как святыню, старую и новую веру,

И пишу одиннадцатый постулат своего Рока:

Надо иметь немного ума, но знать всегда меру.

40***

Не говори: блаженной нет любви на свете,

Не сотрясай напрасно звучный воздух.

Все про любовь с пеленок знают дети.

Зачем же спрашивать, про звезды взрослых?

Любовь, наверно – это обезьяна,

А может быть, дурная это – баба.

Она нечаянно грядет, как будто спьяна,

186

187

А то, придет нарочито и снахрапа.

И плачь тогда – горючими слезами.

Не каждая поймет намек заветный.

И пожирай ее тогда умильными глазами.

И объясняйся, сумасброд приветный.

Со мной случилось, расскажу подробно.

Я поднял голову – она с подругой.

В поджилках задрожали ноги дробно,

И я вдруг обалдел с улыбкой глупой.

Я втрескался в нее навеки по макушку.

С тез пор страдаю алчною болезнью.

Люблю и все, как маленький, игрушку,

Люблю и все, как поэтическую песню.

А вот, за что люблю? Не знаю зыбко.

Не объяснит – иносказательная притча.

Причем ее глаза, фигура и улыбка?

Я сам при ней, как культовая причта.

41***

Я не могу произносить слова чужие,

А песня-то всегда одна и та же,

Я вас люблю – слова мои святые,

Вам говорит, любимая, наверно каждый.

Не высказать, какое наваждение,

Вы навели соблазном осиянным.

К чему мое страданье, утверждение,

187

188

Влюбиться в солнце можно пьяным.

Моя душа из трепетной надежды,

Колотится в хмельной пустой бутылке.

Ну, подарите мне свою веселую одежду,

На тайной каторге и в вечной ссылке.

Ну, взгляд один, с кинжальным блеском,

И я пред вами, и с букетом мака.

Я буду, верен вам, и повторяю с плеском,

Как ваша черная, у ваших ног собака.

Но я, не потерплю в любви обмана,

Мне милость ваша не нужна в подачке.

Не наводите мне на сон любви тумана,

Но что я говорю, я рад тюремной тачке.


Кем рождены – все человеческие страсти?

Мы, – из какого мира и соблазна?

Так – вы, скажите, что такое счастье?

В крови у нас одна у всех живая плазма.

42***

Я молод был и был наверно грешен,

Меня любое соблазняло в море пузо.

Но это ничего не значило, я был утешен,

И страстью был я перегружен в музе.

И вас я не люблю, орлица с гневом,

Я вам, как прихотень, всего лишь нужен.

Все то, что было песенным напевом,

188

189

Все чайкою над Черным морем кружит.

Напрасно волны бьются в трепете ажурном,

И лижут с блеском крашенные стали.

Когда натешится волна на море бурном,

Тогда она целует берега любви устало.

А зелень тины, выброшена, синим морем,

Как ваши волосы, разбросана на пляже,

Но ракушки, с поблекшим вашим горем,

Раскосых ваших глаз – печальнее и краше.

Оставьте же меня на миг, раба – святыни,

Мне на покое легче жить в чертоге.

Я не хочу страдать, тонуть в глазной пучине,

И гибнуть немощно и заживо в тревоге.

Я не люблю вас: ни лицо, ни ваше тело,

И ни лукавость вашу, с говором потешным.

Пусть носит вас по морю парус белый,

С другим святым рабом – еще безгрешным.

43***

Я мало воевал, но видел страха много,

Когда рвались за валом вал, снарядов полки,

Свистели пули, музыкальною тревогой,

Шуршали и храпели злобные осколки.

И мне казалось: все летят в меня прицельно,

Как сговорились, замуж выдать деву.

И шея уходила в плечи – запредельно,

189

190

И кланялся я каждому, кричащему напеву.

Я признаюсь теперь, душа моя дрожала,

Немыслимые мозги и бесчувственное тело,

Все неосознанное было, словно на пожаре,

Отдельно жизнь, отдельно страх и смелость.

Не передать все ощущения мои дословно,

Порывы грозных бурь смешалось с ураганом.

И только взводный был предельно ровным,

Он шел, и так – махал рукой, с наганом.

И я бежал, не помня все, что было в прошлом.

Кричал остервенело, матерясь нелепо.

И первым лейтенант упал, вот так, наотмашь.

И вздрогнула земля, и закачалось небо.

Победа! Что ни говори, не сказка, а былина!

Мы столько лет смотрели на врага в прицелы.

Солдаты – мы, дошли с боями до Берлина,

Но привели в Берлин нас – наши офицеры.

44***

Я слыхивал от умных людей мнение,7

Что ум наш – это стража любовного дела.

Любовь – это плотское тела влечение,

Навязчивая взаимная прихоть тела.

И спорить нечего прокурорам и судьям,

Безумная любовь и – неразумная вера,

Лишает разума. Во всем нужна людям

190

191

Не крайняя дикость, а человечья мера.

О, ужас, в душе наваждение, трудно поверить,

Что я – существо, как все, из животного стада.

И только разум мой, и моя вечная мера,

И отличает меня от меньшего брата.

Но я не согласен с утверждением вора,

Что все живое сотворено из единой клетки.

Моя, и каждого зверя любовь, без спора,

Живет во Вселенной только в своей сетке.

И череп мой не из хвоста медленно вырос,

А хвост с позвонками почковался из Черепа.

Первым-то был мой мозг, а не мой навоз,

Смотри – в корень, как растет дерево.

Но, ясно, любое утверждение в науке спорно,

Доказательства замешаны на воде пресной.

Истина только одна, соглашаюсь покорно,

Я – есть, а откуда я, пока никому неизвестно.

45***

К сердцу женщины, наверно, много дорожек

Можно найти нежными, изысканными струями,

Осыпав ее самолюбие, с головы до ножек,

Золотом, бриллиантами, ласками и поцелуями.

Известно, деньги дают все утешения и блага:

Любовь, власть, жизнь и снова деньги,

Но только тем, кто их имеет, который бодяга,

191

192

А нам, смертным, не доступны со сливок пенки.

А можно ли у врага вымолить белую милость,

Ползая или встав перед ним на коленки?

Дело с ним без чести нельзя закончить миром,

Даже, если заплатить за жизнь большие деньги.

Но так уж устроена жизнь сверху и снизу.

Жизнь наша – плутовка, игрушка и безделушка.

Одному – доступна дворцовая царица без визы,

А другому – со взгляда – вольная пастушка.

Однако еще не известно – кто выиграл счастье:

Малину садовую или дикую грушу?

Иногда можно купить картинку власти,

Но нельзя купить за деньги сердце и душу.

И опять, спорное утверждение, этого – чудака.

В преферансе – берут же игроки прикуп.

А в жизни бывает смешное, у своего и у чужака,

За жизнь и за женщину – можно дать выкуп.

46***

Ломай и круши – все, вплоть до измены

Себе и другим, разрушая любви страсти.

Но помни, лучшую жизнь сулят перемены

Лишь тем, у кого нет реальной власти.

Ежист и колюч жизни – кустарник верес,

7Пригож он, как украшение на грядке.

Нагой фанатизм и преступная ересь

192

193

Приводят жилище к разрухе и упадку.

Живи ты спокойно, зачем тебе смута?

К чему потрясать устои? В том нет смысла!

Важнее нет для пустыни простого верблюда

И старого бурдюка еще – для кумыса.

Известно, планета для нас – не гостиная,

А дней трудовых будни без претендента.

И каждый сам себе выбирает господина:

Профессию, жену, мужа и президента.

Сейчас многие кричат о какой-то свободе,

Наверно, подразумевая, разгул беспредела,

Давай хлеба и зрелищ, и ружье на взводе

И никакой обязанности в рабочем деле.

А кто тебя должен кормить на голой лещине?

Любой дурак умеет орать в толпе – браво!

Живешь не в тайге и джунглях – в общине.

Свобода – так это обязанность, а потом право.

47***

Я не знаю с чего начать писать пьесу?

Хвалить изящную красоту – глупость.

Мужчины оглядываются – служат мессу,

А иные следом за ней идут группой.

Мне лично стыдно показаться повесой,

Но как удержать сердце от восхищения?

Оно зашлось, трепещет отчаянно бесом,

193

194

И разум сдается в пленение от порабощения.

Какую она несет на лице нам личину?

Картину прекрасную с рамочным малахитом.

Я видел: – пулями глаз сражает она мужчину,

И цепко притягивает, как полюс, магнитом.

И я потрясен – в березовой вуали – дивой,

Свалившейся с высокой заоблачной башни,

Я понял, никому не запрещено быть красивой,

Но быть бессовестно обаятельной – страшно.

Когда же догнал я ее, то воскликнул – мама!

Чуть было не объяснился, судьба – не икона.

Я снова был потрясен и напуган немало,

Была это жена моя – ее собственная персона.

И тут, как и дома, творцом она проявилась,

Сыграла отменную роль, как гений начала.

Спасибо, сказал я, как ловко ты притворилась

Морской незнакомкой – ты меня не узнала.

48***

Кто выступает с балконов на крутых парадах,

Тот и есть власть, он – является Боссом.

Кто сражается на огневых баррикадах,

Тот остается, после свары, с синим носом.

Власть делят господа в красных кабинетах.

Кресла, полки и ниши, как жизнь, бесценны.

Всем, кто был на улице, в жалких комбедах,

194

195

Нет места в президиуме на властной сцене.

Спорьте со мной до опупения, тупицы и уроды,

Но мое кредо подтверждено жизненным стеком.

Право человека – это моя личная свобода,

А свобода – это обязанность быть человеком.

Как решить толково кризисную проблему?

Вече на площади, на майдане – глупо в драке.

Можно всегда обыграть разумно любую тему,

Лучше всего миром, за столом на бумаге.

Если тебе не хватило, а всем не хватит стульев,

Теплых мест число ограниченно властно,

То напрасно качать права – получишь пулю,

После драки махать кулаками очень опасно.

Улица волнуется флагами, знаменами к пожару,

Это пострашнее урагана, в океане круговерти.

Люди, не давайте втягиваться в уличную свару,

Вам, достанется не Гусь, а перья голой смерти.

49***

Скажу, так наша устроена жизнь красивая,

Что человеку – всегда что-то надо.

Сначала – хлеб, потом – птица синяя,

А там нужна для губ, поцелуев награда.

Побудь, любимая, одну ночь мне верная,

Пусть она длится всю жизнь, вредная.

Ты знаешь, что ночь наша это – первая,

195

196

И эта ночь наша, как песня, последняя.

Я понимаю, ты врешь мне всегда слащаво,

Плетешь три короба искренне всуе.

Но женскую ложь на устах, я тебе прощаю,

Ведь без обмана любимых не существует.

Я знаю на вкус, как сладко горчит калина.

И поклоняться тебе – есть у меня причины.

Мужчина – это земля, – это красная глина.

А женщина – это жизнь, самого мужчины.

Пусть лгут уста твои жарко, правдиво,

Как шепот листвы, как позыв кукушки.

Ты сказки свои рассказывай мне красиво,

Но только глаза ты не прячь в подушки.

У женщины есть все – четыре моих Бога

Святые: Ложь, Глаза, Губы и Местечко.

И ты мне такая нужна, боевая Тревога,

Для сердца, для разума и золотого колечка.

50***

Уж если женщина не лжет мне вдруг изящно,

То я не чувствую любви ее терпко – отраву.

О, будь обольстительной, – лги мне прекрасно,

Тебе вранье – принадлежит по нежному праву.

Ты белыми нитками мне ткешь свою паутину,

А швы для тебя я тачаю черною дратвой.

Я верю тебе, я – притворяюсь, я – мужчина.

196

197

А ты мне не веришь и требуешь Вечную клятву.

О, да будь я последний рыцарь на свете,

Я искренне верю даме – любовной песне.

Ты так хороша, краса, на стенном портрете,

Но лучше нагая на кухне, измазанная в тесте.

Ну, кто сотворил для греха твое искушенье?

По форме изящной мадонны – волшебное тельце.

Мне вечность дороже – в одно мгновенье?

Ношу я тебя на руках, в голове и в сердце.

А Клятва, причем тут мелочь – салатной редиски?

Я нежность твою и гордость свою не разрушу.

Я отдал тебе для любви все – без расписки,

Что есть у меня дорогого: и деньги, и душу.

Не плачь, я прошу, ты мое – золотое созданье,

Я, может, тебя прижимаю к груди не умело.

Но верю я в счастье, как верю в свиданье,

Печальные слезы твои – жгут мое верное тело.

51***

Умру от горя и печали я – теперь недаром,

От извращения любви на свете белом.

И примитив и простота – обмен товаром,

Тебе – даю я – деньги, ты – свое мне – тело.


Трах-бах, как в кассе магазина у прилавка,

Одежду, не прикинув, на плечо и талию,

Беру я на прокат, на час, любую Клавку,

197

198

И еду с ней на авто иль иду в Кустарию.

Нам целоваться ни к чему, слюнявить губы.

Для каши только бы была помыта ложка.

Да были бы у Катьки не вставные зубы,

Да была бы ослепительная, не кривая ножка.

Час отработал на привале, и мое почтение.

А было время соблазнительных уловок,

Игра умов, интриг и обаянья, книжек чтение,

Обворожение и морочанье головок.

И я не зря пищу опять любовные буклеты,

Что женщины – все от природы, словно песни.

Своей Любимой я дарю цветов букеты,

Сережки нежные да золотые перстни.

И думаю, не все потеряно, пройдет и это.

Не все наверно скверно, только – плохо.

В душе мужчин – не все перевелись поэты,

Придет опять весна – моей любви эпоха.

52***

Что жизнь – борьба, наверно знает каждый.

Но всякий раз бесправье было у судьбы,

Что мы, за день грядущий, не однажды

Страну свою вздымали на дыбы.


Не надо врать, и слез немых не надо,

Что было плохо, будто – рай сегодня.

Был черный ворон, как любви награда,

198

199

А нынче – пуля, как подарок, модный.

Нас притесняла власть порою больно,

Врагов держала в тюрьмах на бобах.

Но жили мы – счастливо и привольно,

И беззаботно – на своих хлебах.

Никто не свете не живет без страха,

И обижаться не на что, – на свой народ.

Кому-то – орден, а кому-то – плаха,

А остальным живым, – что Бог пошлет.

Ну, а теперь, во тьме ночи кромешной,

На костылях народ на свет бредет,

С Крестом – в руке, а душе – с Надеждой,

В котомке с Верой – обрести Восход.

Как будет жить народ мой древний,

Как знать, ветрами шапка снесена?

Но, если дым валит из труб в деревне,

То это значит, что Россия – спасена.

53***

Сталин управлял страной, напомнить нелишне,

30 лет, а Брежнев – 18, как на морских якорях.

Вы что думаете, они удерживали власть яишней?

Наивность, огнем и мечом, и каторгой в лагерях.

А что, если безвластие, то это – райские кущи?

Свобода – что? Любовь в постельных сполохах?

Людей гибнет при ней неменьше, а больше в пущах,

199

200

На улицах и площадях, в подъездах и катастрофах.

Еще не известно нам, где больше преступность:

При царе, президенте или при авторитете?

При свободе – для всего и всех полная доступность.

В законе – беззаконие за жизнь нашу не в ответе.

История человека – вся в крови, плаче и крике.

На каждой странице инквизиция – тлен и пепел.

Но мы – не видим, не слышим в слепом миге,

Потому что нас много, не убываем в вертепе.

Все то, что для врага полезно, то для нас – вредно.

Страна – пирамида, вся – из пастухов и стада.

И в головы ниши, как в горшки, вливают бредни,

Византийские сказки и римские порции яда.

Восход, и закат и жизнь, все – одного горизонта.

Но раб и рабовладелец – два права, два голоса.

У каждого из нас по сердцу проходят два фронта:

Любовь и Ненависть, как два земных полюса.

54***

Украина – украла, слово женского рода,

А сама-то она полохало и зазнайка.

Так называют пьяных баб, вроде-володи,

У которых открутилась в голове гайка.

Я жил в Киеве однажды в дупле баобаба,

В политехническом, напротив Кинощатика.

И как-то не верится, чтобы пьяная баба

200

201

За две недели зааналила спуск Крещатика.

Я знал ребят по войне, дела прошлые,

Азиаты– стойкие, не трусливы, как овцы,

Евреи – сметливые, а татары – ушлые,

Хохлы же – вольные певцы – запорожцы.

И знал, что на Украине – есть две Украины,

Одна – Хмельницкая, а другая – литвинов.

И Гетману не оседлать сразу две половины,

С одной Булавой, при том, одной пуповиной.

Я вижу, как Крещатик корчится и сутулится,

И как, при закрытых дверях два заседанья.

При желтизне и синеве на Знаменных улицах,

Торгуют Властью народа – пираты Майданья.

Без нового крещенья у Владимирской горки,

Без спуска к Днепру, без изгоев канальства.

Не может возникнуть – при любой порке,

Вновь Киевская Русь – как? – новое царство.

55***

Я сознаю, что мир заполнен наш иконами,

С вечерями прекрасного блаженства.

Что общество с природою живут законами

Творения, Развития и Совершенства.

И я кричу «Ура!», катясь с ледовых горок.

Для созиданья я пришел – на две минуты.

Не для войны рожден, не для разборок.

201

202

А тут вражда – междоусобицы и смуты.

И мне, вот так, поднадоели все перевороты.

И мне осточертели – революций бури.

Мы словно в окружении, воюющие роты,

Отстреливаясь, гибнем в Вечном карауле.

Я понимаю сложности существования,

Покой лишь в Вечном городе с крестами,

А жизнь сама – полна борьбы и сострадания,

Движенья к жизни, с наведенными мостами.

Где нет развития, то кладбище ума и чувства.

Где совершенства нет – застой и плесень.

Живет лишь тот, кто создает искусства.

Творец лишь тот, кто распевает много песен.

Так пойте же на всю Вселенную, певцы.

Играйте, музыканты, вечные хоралы.

Создатель тот, что создает любви дворцы,

Стратег лишь тот, что созидает храмы.

56***

Победа – есть на стороне святой медали:

Патриотизм, геройство, подвиги и слава.

А на другой – печаль, кресты из стали,

Могилы братские из долга и из права.

Но так ли все, так искренне и справедливо,

Что нет вопросов к нашей совести и чести.

Без дум – вся наша жизнь сплошное диво,

202

203

Но только, без моей убогой – вечной песни.

Я никому не должен, никому я не обязан,

Но, если б не было вражды Идей и Бога.

Я не был бы, как римский раб, цепями связан,

Как гладиатор, на арене немощного Рока.

На поле страшной сечи, и на поле гордой битвы,

Что! мертвые – молчат?, а что! живые – плачут?

А вы-то, где?, а вы-то, что?, поющие молитвы?

Вы, свечи ставите?, квартиры строите и дачи?

Скажите вы? вы –твари, вечного блаженства?

Они, погибшие, достойны жизни, как рабы?

Они, как вы, в любви достойны совершенства.

И поклонения, как и вы, живущие столпы.


Пусть люди все – живут, подвластны будут блуду.

Детей качают в зыбках и смеются у порога.

А я – арап Петра, молить иных богов не буду.

Я сам из рабства – раб, но я – владелец Бога.

57***

Мне захотелось написать что-то веселое,

Что я от счастья прослезился нечаянно.

Но не смог пропеть ненаглядное соло,

В бедламе увидел древо жизни печальное.

Кому-то памятники, мавзолеи и скульптуры

Мешают, как портреты, произведения века.

А они – обогащают духовность культуры,

203

204

И возвеличивают разум нашего человека.

Кто-то требует закопать Красную площадь,

И собор Блаженного, и Кремлевские скверы.

А на ней били по пяткам, без прощенья,

Рубили головы: Москва – слезам не верит.

Снесем и Москву, пугая большими пугачами,

Будто Стенька Разин – пример подражания.

Знамо – чужие боятся Емельки Пугачева,

Но стреляет не История – люди от обнищания.

И если мы тащим груз прошлого на плечах,

А это неизбежно – ветер в мозгах и в нервах,

То это не значит, что мы – жаждуем картечи.

Мы после весны ждем – котиков на вербах.

Но если случайно болит грудь или ноги,

Не надо крушить дедов гробовые доски,

Сначала – полезно посидеть на своем пороге,

А потом – полечить в голове шальные мозги.

58***

Зачем тебе? Моя любовь тебе – обуза.

Из жалости продай меня – своей рабыне.

В базарный день, священного союза,

Она заплатит горечью в рябине.

Я надоел тебе давно, как редька.

И мы, хотя, живем в одной квартире,

А вот встречаемся довольно редко,

204

205

На кухне, за едой, три раза в мире.

Я на войне любовь истратил – жалко,

За исключением сна, живу на Калке.

Не языки! – Мечи, сверкают в перепалке.

Или звенят они, обидами в молчанке.

А что? скажи! земля, скажи, какая в споре?

И утверждать на власть какое кресло?

Озера – зла, уже полны от горькой боли.

А сколько будем плавать жизнь – известно.

Помиримся на миг, осушим нежно слезы,

И слово за слово, и вновь в бою разборки.

Не нравятся тебе, с намеком крови розы,

Не к месту, хриплые баяна переборки.

Нам трудно жить совместно на болоте.

И невозможно жить нам, друга без друга,

Но жить-то надо, вместе – на свободе,

И совмещаться надо, пара – два супруга.

59***

Все в мире тщетно, бьет в лицо мортирой,

И что-то тихо исчезает, что-то шумно.

И только мозг, какой-то дьявольскою силой,

Осмыслить хочет все, да и понять разумно.

Мне задает вопрос: зачем? И ищет цели?

Я отвечаю: – не уместна жизнь для торга.

Не в жизни смысл, как таковой, как панацеи,

205

206

А в повторении весной – ее восторга.

Когда проплачут слезы, небо стемнится,

Потом земля прокрутится на вечной спице,

Тогда исчезнет дым и тлен заземлится –

Зачем тебе останки в золотой гробнице?

Я жду обвала и готов взвалить на плечи

Судьбу презренья – и сестры и брата.

Но в миг, когда произойдут случайно встречи,

Нам не найти, я знаю, во Вселенной Арарата.

И потому я не стою один в надменной позе,

Свистит и воет за спиной, то ураган, то ветер.

Я весь зациклен на добыче хлеба, голой прозе,

И поэтической любви – к жене и детям.

И пусть вращаются валы и крутятся колеса,

Нам надо жить с заряженною пушкой.

Скачи мой конь – пока есть в торбе просо,

Лети, пока летится, и целуется с подружкой.

60***

Теперь, когда мои навек умолкли чувства,

И не терзает разум мой любви тревога,

Ну, почему-то на душе печально, грустно,

И только мысль бытует здраво у порога.

А было, я – робел и лепетал тебе несвязно,

Я был пленен и очарован вихрем нежным.

Да и теперь еще, мне снится не напрасно,

206

207

Прекрасный образ встречи неизбежной.

По белым глобусам шары катались зыбко,

Как орудийные зрачки, снарядов дырки.

Мне от огня хотелось защитить улыбку,

Поднять ладонь и спрятаться в пробирке.

Но женщина поэзии – безжалостная в доску.

Она в меня палила, что меня качало и мотало.

Мне ядра попадали по глазам моим и в мозги,

И поражали душу так, что сердце трепетало.

Она, очей огнями, демонического блеска,

Разрушила на миг моей борьбы заставы.

И, ослепив мой разум, и бойцов у перелеска,

Мою сразила крепость, для своей забавы.

Поток любви иссяк, осталась слева траверза,

И желтою листвой теперь душа моя покрыта.

А чувство, словно вулканическая каверза,

Интригою осталось у разбитого корыта.

61***

Я жалуюсь на судьбу свою бедную, коряво,

Но я похваляюсь своими руками и ногами,

Но кое что, а я, по-солдатски все-таки браво,

Но все ж достиг, на ниве пишущей, мозгами.

И что, все это, бесплатно стоит мне в печати?

Когда в продаже нет моих ценных книжек?

Одна собака только всего и знает мои печали,

207

208

И жаль, не понимает, кем я загробно унижен?

При жизни никогда не буду я – знаменитым.

Стихов своих я на прилавке базара не увижу.

И все потому, что я родился заживо убитым,

И без родства с боярином, к тому же рыжим.

Что взять на вес? Я лишь чертополоха семя,

Без родины писательской, родился в залестье.

Да и родился я не в то совсем , наверно, время.

Еще не в том, возможно, да и в нужном месте.

Развал страны мечом ударил мне по порогу.

И дом мой рухнул обломками в грязной смуте.

Я потерял страну свою родную и реку Мологу.

И не нашел душе родню в чужом приюте.

Я сознаю, растратил все копеечно без толка?

К чему теперь печалью слезной перегружен.

От старой веры не осталось на душе осколка,

А новой вере, как отрепье, я с умом не нужен.

62***

Течет мой взгляд роковой, на тихой реке одиноко,

А лебеди в дыме тревожном летят бесконечно.

Ну, что там еще, не известно земному пророку?

Ничто на земле, живое и мертвое даже, не вечно.

Разумно помысля, в душевной кастрюле почистил,

И спрятался дерзко я в римлянской тряпочной тоге.

Но сколько в ней мнений, столько лжи и истин,

208

209

Неужто же я – человек, потерян на шалой дороге?

Засели в издательстве, в кресла, оголтелые жмыхи.

По заправски скоморохи в тупых погремушках.

И мнят и корчат из себя боженят светлого лиха,

Будто касса государева, их собственная кормушка.

Цари пищие, музейные, в генеральских рангах,

Шуты гороховые опостылели самой литературе.

И внешним видом в старых, державных рамках,

Всю книжную новь отторгают у читателя в натуре.

Но ход истории – ничто уже, изменить не может,

Две фазы сдвинуты у читателя на теле картинку.

А наши мозги ленивые – наша лень их корёжит,

Зачем их сушить белибердой, как на поле былинку?

Я много читаю и думаю, потому что я умно читаю.

Тогда я наверно печатаю матрицу алого мозга.

Мне это нравится, я – чтец, себя разумным считаю,

Я быть не хочу при жизни – призраком морга.

63***

Когда картинки смотрим на дурном экране,

Тогда умом мы все тупеем понемногу.

Сознанье дремлет, ум плывет в тумане,

И сердце, замирая, не зовет уже в дорогу.

Легко и глупо одурманены, как попки,

Себя не помним здраво, думалка закрыта.

За наши деньги – мы набиты пробкой,

209

210

И тюрею питаемся из властного корыта.

Когда читаем книгу или пишем строчку,

Тогда мы мыслим, чувствуем в уме свободу.

Но вот нас поучают, объясняют заморочку,

И тут мы все – глупеем сразу на йоту.

А крест наш, как он изначала, на исходе,

Лишь виселица, как орудие позорной казни,

А не святыня, как страданье на восходе,

И во спасенье пугало для страха и боязни.

Преступным оком вымощена в рай дорога,

Использовать на мостовой людей, как камень.

А много ли в людской пыли и тлене прока?

Угасшее не может быть священным пламя.

Во благо разрушаем строй своей Державы.

Во благо убиваем, голодом морим в загоне.

В иллюзиях купаемся для покорения славы,

Но ждет палач с секирою на гробном троне.

64***

Истина все время просыплется сквозь пальцы,

И теряется в мозговых извилинах на марше,

Меняются образы, цвета и истирают их вальцы.

И софистика, лжи и правды, мешается в фарше.

Собак и коров чтут, как благородную породу.

А людскую кровь разделяют по закону трубы.

Но каждому смертному, что написано народу,

210

211

Так и будет, на то и библия бабкиной судьбы.

Не могут все быть президентами и королями,

Испокон веков идет разделение людского труда.

Кто-то управляет, в стихии морской, кораблями,

А иной – сам большой, пасет полевые стада.

Но всем нам дано великое, равное свойство,

Любить, быть любимым, как свое самовластье.

И пусть же любовь не выдумает геройство,

Но пусть она почитает наше грешное счастье.

Все денно устроено, верно, от восхода и до заката,

На то у природы была своя боевая причина.

Пусть женщина наша извечно во всем виновата,

Однако, за эту вину, и за все, в ответе мужчина.

И если я сел между двух отдаленных стульев,

Наверно упал я на пол совсем не случайно.

Так уж устроен наш мир, что доказывать в улье,

Свое золотое место, мне нужно явно и тайно.

65***

Я вышел на поле, за город древний Заславлья,

И вдруг удивился, что далек я от мира познанья,

Как пахнет нежно солнцем пестрого разнотравья,

И нестерпимо – цветами лучей голубого сиянья.

Да что же творится со мною, с облаком белым?

С этой бурей, с этим зонтом, накрывшего своды?

Природа умеет смяться, как женщина, телом,

211

212

А сердце мое слушать – дамские чувства природы.

Проснулось желанье: и жажды, и пламя и света,

И блик заиграл на стекле, а на листьях – глянец.

И все тут смешалось: и помять, и нежность, и ветер.

Неужто, любовь – это сердца и разума танец?

Зачем же ты дерзко внушила мне в душу пороки?

Зачем возмутила все спавшие в тайне капризы?

К чему-то вулканы вдруг движут планетные блоки?

А жизнь приносит зачем-то нежданно сюрпризы?

Все – тайны поэзии, сокрыты наверно в гармонии.

А проза – проста, как цветок голубой на ладони.

Все дело таится в обмене веществ и гормонов.

А зов – это песня любви, сладких криков и стонов.

Так было до нас на витках, по волшебному блуду,

Так будет без нас, сиять над землею звезда.

Мне жаль расстаться с тобой всего на минуту,

А как же печально расстаться с тобой навсегда?

66***

Друзья мои, военных бурь, в огне сгоревшие,

Я часто с вами говорю и веско спорю,

Что жили мы не так, на грани все терпевшие,

Ну, а на линии огня, стояли заживо горою.

Я слышу ваши голоса и атакующие крики,

И, не встречая пеших, на дорогах твердых,

Я знаю, в этой жизни, на реке великой,

212

213

Вас нет давно среди живых и даже мертвых.

Но прошлое мелькает в мозговом экране,

С обрывками и пятнами на старой ленте.

И если утром с вами я в бою, бываю ранен,

То вечером – уже убит, лежу в конверте.

Над вами нет крестов, распятьев с бездной,

А слава на холмах в тиши уснула млечно.

Зато сияет над могилами Звезда небесная,

Одна, из Млечного пути, всегда и вечно.

Вы сделали – свое, напели много песен,

Вы жизнью сотворили мир, спасли свободу,

Но на Планете дымной, горьких слез и весен,

Не стало меньше – даже, на одну йоту.

И кажется порой, смотря на наши снова беды,

Напрасны были жертвы и Любви и Веры.

И все-таки, не зря, вы – на алтарь Победы

Сердца свои вложили в пушки новой Эры.

68***

Никак не пойму я, какая-то чертовщина

Творится в моем разуме каждодневно,

Мне хочется чего-то еще, как мужчине,

Что я не сделал, возмутительно и гневно.

С любовью я описал круг с самого начала,

Не трогать прошлое и не слушать наветы.

Пусть жизнь начинается с нуля, от причала

213

214

Корабль отходит в путину вокруг света.

И я, подхожу я к квартире, домашней двери,

Тогда достаю я не ключик, а целую связку.

Я помню, как заклинанье, и боюсь до поверья,

Как встретят меня любопытные глазки.

Придется мне ответить на много вопросов,

Я сам, на которые, еще не придумал ответов.

И будет в словах звенеть болевая угроза,

Как выстрелы, из барьерных пистолетов.

А сам я, делами пищими, занят по горло,

Избавлен разумно от ревностной муки.

Но это так кажется мне, неуклюжая гордость,

Таится зверьком за кустом, озирая округи.

И светлая мысль, но печали мне горше,

Застигла меня на душевном изломе,

Что женщине нужно чего-то, чуть больше,

Что я не имею, но она, что имеет в доме.

69***

Человек, согнанный со своей земли священной,

Обречен на полную праздность и бедность.

И сколько бы ему не давали зерна и вещей,

Умрет все равно в нищете, тощим и бледным.

К тому же еще, проживая жизнь свою алчно,

Он будет иметь развращение и низменные нравы.

Ему нечего терять, существует он палочно,

214

215

Как в стаде скотина, без голоса и без права.

При этом, опасны для власти и олигархи,

Богатые склонны к тирании и разврату.

И маленькие царьки и за хребетные монархи,

Стремятся к войнам, к насилию и захвату.

Но есть у народа выбор – в золоте середина:

Ограничение власти, богатства и славы.

Но это сделать, так сложно, человек – скотина,

Безрогая, но с мозгами и умом волкодава.

Когда же, все в меру – хорошо и крокодилу Гене.

Тогда и подвижек нет к разрушенью и рабству.

Вспомним, как золото, победителей Карфагена,

Привели к неравенству Рим, к зависти и распрям.

Вулкан Везувий – естество, в земле – дырка.

А бочка с порохом – тайное иезуитство мыслей.

А для пожара – нужна всего спичка и стирка,

А для войны – алчность и всего один выстрел.

70***

Правда ли, нет ли? Семьдесят лет упорно,

Партия водила Россию по марсовой пустыне.

В поисках счастья, хлебного рая бесспорно,

Как Моисей на Синае, к обетованной святыне.

Тяжелая была в походах, из рабства дорога.

И было единобожье и борьба многоборья.

215

216

Евреи в мучениях и битвах создали Бога.

И нашли землю обетованную у лукоморья.

+++

А партия разрушила, как Киевский Владимир,

Божественных идолов и сотворила культуру.

Но раб, крепостник и чиновник не вымер,

Форму изменили, но оставили всю натуру.

И создали театр, иллюзию равенства и блага.

Братство и дружбу играл на сцене скоморох.

И сотворили в эдеме с колючками зоны Бога,

И стал вождем и отцом – благодетель лох.

+++

Но так ли все плохо, как пишут ныне газеты?

Взгляни на Россию с луны, без облачной темы,

Ходила в лаптях, жила в пещере без света,

Теперь же – читает и пишет в стихах поэмы.

Не зря же в Сибирь шел отважный ровесник?

Сибирь – не Синай, а тундра, тайга и горы.

И пел он не зря в кандалах – гордые песни,

Разрушим все... и станем всем... бесспорно.

+++

За семьдесят лет – из нищей и бедной, Россия

Стала страной великой, богатой, могучей.

Построила домны, каналы, города, мессии,

И стала для Европ и Америк бельмом жгучим.

При этом, Россия спасла люд – от чумы и ада.

И мир принесла на тарелке с голубой каемкой.

Но сильная Россия – не нужна для Запада,

Злодеям нужно сырье и мужик с котомкой.

216

217

+++

И зажила Россия, конечно, не без недостатков,

Чиновничья рать и партийные лицедеи,

Заполонили дворцы, с небывалой хваткой,

Обесчестив и обезличив коммунизма идеи.

Когда-то у буржуев, с боем в битвах брали

И Волочаевск, и Царицын, и крушили Рады.

А у ворот Москвы на смерть сыны стояли,

Как под Питером, так и в окопах Сталинграда.

+++

А тут, страну свою, и власть свою народа,

Как бы чужую, без боя сдали и бесплатно.

И общность, недра, и постройки и свободу

Преподнесли на блюдечке врагам обратно.

Все видели, и было, вроде, всем по нраву,

Идет приватизация, без прикупа и даром.

Кто дал им право, да и кто они по праву?

Вся шваль, все Ельцины, Чубайсы и Гайдары?

Ведь не они в окопах гнили годы в каске?

Вы, создавали страну, и вы, хозяева – элита.

Теперь остались на бобах, как в милой сказке,

Одни вы у колхозного, разбитого корыта.

+++

И самое удивительное, русская душа загадка,

Никто власть не пытался защитить кулаками.

Дали жулью страну разворовать тихо и гладко.

И даже с музыкой, с песнями, и колоколами.

И рухнуло великое и могучее государство,

217

218

Как рушились подожженные колокольни,

Как Римское, и, как Византийское царство,

Погибло в разврате, в алчности и в бойне.

+++

И если народ не встал за власть, на защиту.

То наверно – это был строй не народный.

А может по глупости, из-за мелкой обиды,

А может в отместку, власти мордоворотной.

И может быть, ждали небесную манку,

И нам перепадет на дурачка по копыту.

Вы все на наживку, клюнули на приманку,

Питая ненависть, к осточертевшему быту.

+++

Известна в истории притча про бочку Данаида.

За загубленных мужей, в первую ночку,

Боги обречены 49 жен, в царстве Аида,

Наливать воду всю жизнь в бездонную бочку.

Сакраментальный вопрос, когда Россия

Наливала в бездонную бочку свою воду?

За загубленные жизни, безвинные и святые,

Тогда? или льет теперь, обретя свободу?

+++

Неужели семьдесят лет народ занимался

Бессмысленным трудом, без сна и обеда?

И только теперь он, с крючка вдруг сорвался,

И бродит разумно по пустыне в поисках Обета.

И что-то теперь по утрам, мне до слез обидно,

Я лоб расшибаю, молюсь, о, боже, мадонна!

218

219

А собственной земли на горизонте не видно,

А бочка-то Данаида в Аиде, так же, бездонна.

+++

И опять Кремлевские высокие персоны,

Как Графы, до срамоты уверяя мир, блудят.

Вот создадим благоденствия новые зоны,

И тогда заживем, и все тогда будет и будет.

Но сам он живет не завтра, а – сегодня.

Холеный и свежий, блестящий предельно.

А люди мерзнуть, зато живут свободно,

Отдельно от властей, а власти от них отдельно.

+++

Но горький упрек – не по адресу этот.

Ведь новая власть начинает жить снова.

В наследство досталось уродство поэта:

Без стен, без крыши, но в небе основа.

Нельзя разрушать раньше время жилище

И жизнь ухудшать перестройкой с раной.

Но дом-то разрушен, с кого теперь взыщем?

Творцы во дворцах, живут под охраной...

72***

Я не писал тебе давно желанных писем.

Не истязал гаданием желтую ромашку.

Не говорил я нежных слов и тайных мыслей,

Не открывал и душу свято на распашку.

А мне бы знать, что происходит с нами?

Мы потеряли вдруг, колечко золотое?

Все может потому, что сам себя не знаю,

219

220

Что говорю – одно, а делаю – другое.

Желанье с мыслями грозой уже разбито,

Костер любви погас на поле бурной брани?

Но вот души моей окно, оно открыто.

Я признаюсь: – своей любовью ранен.

Страданьем пламенным мой ум охвачен,

Для гордости и ревности – дом тесен.

Я при тебе страдаю, даже горько плачу,

А нет, когда тебя, тогда, я полон песен.

Прошу, войди ко мне, в мое сознанье

Метелью, призраком, огнем в истоме,

На час один любви, на нежное свиданье,

Потом останься навсегда в холодном доме.

Я снова повторяю, словно заклинанье,

Возьми себе – души моей имущество.

Но ты верни мне не покой, а наказанье,

Отдай любовь свою – мое могущество.

№73

Каждый любит сам себя самозабвенно,

И не требует с себя за это никакой награды.

И поэтому нас двое, я и он, как непременно,

И не зову я сам себя с собой на баррикады.

А друг мой, это – я, второе, и не как иначе.

Но он, как – я, мы – две, одни и те же чести.

И, если умираю я, то это вовсе и не значит,

220

221

Что должен он со мной погибнуть вместе.

Но женщина мне – друг, она – моя подруга,

Она, не – я, второе, она, как половина круга.

Грустим, смеемся вместе, два – супруга,

Но и враждуем, как враги – друг друга.

А вот любовь, у всех, у нас одна и та же:

В душе – порыв, в глазах – огонь, и дети...

И пусть мне кто-то возразит и скажет,

Что есть прекрасней зов иной на свете.

Меня не надо убеждать судьбой лукаво,

Платон, ты – друг, но истина всего дороже.

На то был бой: Синоп, была Полтава.

И я, и он – мы вместе ближе к нашей коже.

И потому вдвоем, и я, и он, единой силой,

Мы жизнью жертвуем, на службе или в битве,

Но думаем и помышляем о судьбе счастливой

Не за свое, второе, а за чужое – я, в молитве.

74***

За трусость и малодушие в бою карают нас Боги,

А славят за доблесть, отвагу нас – Боги другие.

От смерти не убежать, даже, если длинные ноги,

А от позора спрятаться можно только в могиле.

А если была дана боевая команда «По коням!»,

То бейся за Отечество, не беги, не крути линтер.

От пули не убежишь, она спортсмена догонит,

221

222

И если даже, ты есть – олимпийский спринтер.

Меня Мать воспитать всем общинным укладом

Труда и учебы, и всем поступкам отчетно.

И я, как солдат, знаю и верю в Родину свято:

Сражаться за Отечество – мне отрадно, почетно.

Но этого мало, еще наверху, мои командиры,

Обязаны быть, семи пядей во лбу, мудрецами.

Меня не бросать никогда – на расстрел, под секиры,

И твердо держать боевые Знамена руками.

Но если разрушена будет сама Отчизны Идея,

Разбиты вражьей проплатой горшки и кувшины,

То, что нам останется делать с великой потерей?

Отвечу: сражаться с врагами, на то мы мужчины.

По первому, по передовому держать равнение!

Потому как я помню мотив песни заветной.

Не всякая земля взращивает доблестное растение,

Однако, природа духа, не может быть смертной.

75***

Был Советский союз, – было большое государство.

И мы были людьми советскими – первого сорта.

Теперь с крушением лучшего общинного царства,

Мы – осколки, революционного барского спорта.

Что воду мутить в стакане единой песчиной?

Чем больше яр на повороте, тем берег круче.

И чем благо более общее, тем крепче община,

222

223

Тем равенства больше, тем жизнь наша лучше.

Ну, как мне забыть тебя, моя дорогая Дроля:

На губах молоко матери с играми детскими.

Когда мы были троянцами, то была наша Троя.

А был Советский Союз, то мы были советскими.

И я никогда не испытывал ни страданий, ни муки

От зависти, у кого больше благие в уме обманы.

Власть плохая всегда и везде только для прислуги:

У нее большие рты, глаза, и мешочные карманы.

Хотелось бы соизмерять свои мужские силы,

Как прежде вступать в ответную зримо схватку.

Но эмоции многих людей с панталыку сбили,

И сделали прохиндеем самого Кузькину Матку.

Не мечи жемчуг перед свиньями, Матвей молвит.

Ну что за золото, после испражнения в параше?

И всякая революция тогда, что-нибудь стоит,

Когда жизнь наша становится богаче и краше.

76***

Я всегда жажду прославить свою Державу.

Создать свой сосуд и заветный свой Тигель.

И знаю, что удача приносит Победу и Славу,

Но она и таит в себе и содержит погибель.

В парилке нужен хороший березовый веник.

Но прежде войти, надо знать и все выходы.

А дружба и вражда – стоит больших нам денег,

223

224

И не все зависит от сути и большой выгоды.

В мозгах ли порочных таятся цепные вздоры,

Не в сердце ли злобном бушует ледовая майна?

Но в сарафане сокрыт ларец милой Пандоры,

А на небесах молний, громов и радуги тайна.

Не надо спорить со мной, а признаться честно,

Не все происходит вдруг и не все случайно.

У женщины, сколько детей? – точно известно.

А вот, сколько у мужчин детей – это тайна.

Мужчина, на то и мужчина, не очень разборчив.

Что под руку попадает, то он и берет без разбора.

Но враг – хитер, он тихо и темно наводит порчу.

Но друг – коварен, не вдруг увидишь в нем вора.

Но конь под седлом мой ретивый загнуздан

А звезды пророчат мой путь по алой пустыне.

Аллюра! –В карьер! – враг распознан и узнан.

С секирою рвутся враги к державной святыне.

77***

Окончен песен бал, и музыка моя умолкла.

И исповедь оборвалась на вечном миге.

Я сам не знаю, сколько было истины и толка

В признательном шептании и в крике.

Зачем я выворачивал всего себя наружу?

И чувства с думами показывал на раме?

И чем, свою облегчил, страждущую душу?

224

225

Свалил ли с плеч молчанья гордый камень?

Признаться я готов, с порукою изгнанья,

Что я покоя не обрел на гордом поле брани.

Не излечили боль ума мои признанья,

И я опять стою ногой на острой грани.

Но все прошло картиною, пройдет и это,

А в сердце теплится моя надежда песни,

Что был я сам, самим собой, у парапета,

Каким рожден был для любви и чести.

Мне все присуще, как любому человеку,

И ползали по мне порою немощные слизни.

И я, страдал, и уповал порой на Мекку,

Но так и не сходил в Иерусалим при жизни.

И все же, я утешен румбом, совесть не обидел,

А на колени встать готов для покаяния.

Душой болел, стонал, любил и ненавидел,

Но все же, памятник воздвиг – Признания.

225

Document Outline

ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ

ЛЮБЕ – ВОЛЧИЦА –

ЛЮБОВЬ

Рифы и Нерифы

Книга девятнадцатая