# ПРЕПОДАВАТЕЛЬ

USER

1


Николай Иванович Скатулин

1

2

УДК 88ББК 84/4Бен/-5

С42

Скатулин Николай Иванович

С42 Мемуары. Любовь и Ненависть Книга восьмая

Преподаватель военной кафедры БПИ / Николай Скатулин –

УП «Скатулин – НИС», 2003 – 261с

.... 983-464-486-3

УДК 882-6-1

ББК 84\4Бен\-5

....985–464–486–3

* Николай Скатулин, 2003

2

3

НИКОЛАЙ СКАТУЛИН


Л Ю Б О В Ь И Н Е А В И С Т Ь


Мемуары

Книга восьмая


8

П Р Е П О Д А В А Т Е Л Ь


В О Е Н Н О Й К А Ф Е Д Р Ы


Б П И

Минск – 2000

3

4

Утром рано, перед праздником 1 мая, 1967 года, я

покинул Марьину Горку, поэтическую и незабвенную страну,

в которой прожил семь лет, и которые составляют прекрасный

кусок моей дорогой жизни. Судите сами, без малого, мне

сорок лет. За моей спиной, на моих крыльях, улетевшая

птицей в безвестность, хорошая часть зрелых лет. И если она

прошла впустую, то это не смешно, и есть о чем поплакать, а

если что-то достигнуто в жизни, то есть чему-то

порадоваться.

Я – капитан. С одной стороны я доволен, вроде бы,

своей судьбой, а с другой стороны, совершенно недоволен.

Почему я не полковник? Есть о чем подумать, если включить

киноленту моей жизни и просмотреть пройденный путь, шаг

за шагом. То, что мы увидим? Кошмар. Иногда полезно

остановиться и посмотреть назад, кое-что лучше видится на

расстоянии. И жизнь никогда не поздно начинать сначала.

Кажется, как я слыхивал, немецкий генерал Гудериан, в сорок

лет тоже был капитаном. И став генералом, бедняга, не сумел

взять Москву. А какие города я взял с боем? Под его

танковыми гусеницами лежит вся Европа, изодранной

шкурой. А под моими сапогами – Кольский полуостров и две

области: Гомельская и Минская.

Примеров можно привести много. Правда, можно

посмеяться, что капитан – это еще молодой человек, и у него,

не только жизнь, но и все звания впереди. Маршальский жезл

– в рюкзаке, а вот рюкзак у кого за спиной – неизвестно, это

вопрос? И потом, если философски рассудить, то капитан или

маршал, это картина жизни, списанная с натуры, но это, в

свою очередь, ложная картина мира. Она была и не

существует. Но оставим философские рассуждения на

свободную минуту.

Утром рано автобусы еще не ходили. Я шел по

тротуару-аллее военного городка, мимо красных казарм. На

4

5

высоченных деревьях и декоративных кустарниках

распустились первые листочки. Солнце перебирало лучики на

облаках, плавно колеблясь, поднимался матовый пар от земли.

Было еще свежо от ночной прохлады, дышалось легко, и я

прибавлял шаг. Чувство у меня было двойственно. Я

торопился уехать и начать новую жизнь сначала, но жалко, в

глубине души, было расставаться с прошлым. Ведь прошлое

покидается навсегда. А оно, прошлое, часть улетевшей

жизни. Я, видимо, сердобольный человек, мне от жалости,

хочется расплакаться. Не надо смеяться надо мной. Пройди

мой путь по семи книгам, и ты поседеешь, почему я плачу.

У военного человека получается так, что жизнь

разрезана на куски. Служил в одном месте – одна жизнь, а в

другом месте служишь – другая. Ну, разве я могу забыть семь

лет, которые я прослужил на Кольском полуострове: в

Сосновеце, Кеми, Кандалакше, Лесном поселке, Мурманске,

Коле, Нагорном, Мысу Мишукове, Петсамо, Луостари, на

одиннадцатом и семнадцатом километре, Никеле. А разве

можно забыть, как я разминировал нашу границу с Норвегией

или высоковольтную линию Мурманск-Никель? А реку

Титовку, с прыгающей рыбой семгой через перекаты? А две

терриконные горы, в Долине смерти, с названием Большой и

Малый Кирикваиш? А полуостров Рыбачий с Мотовским

заливом? А Ленинградское военное инженерное училище в

Михайловском замке? А четыре года разминирования

Гомельской и Бобруйской области? В Гомельской области, в

каждой деревне, меня знает каждая собака. Это все вехи

жизни, они останутся в моей памяти навсегда. Мне очень

жаль, что из Михайловского замка изгнали Инженерное

училище в Ленинграде. Ведь оно звалось не только

Михайловским замком, но и Инженерным замком. Правители

не понимают, что уничтожение традиций – разрушает

незыблемые, священные устои морали, и стирает с лица

5

6

земли прошлое, целых могущественных цивилизаций

планеты. Без прошлого – мы безродные, временщики. А это,

значит, мы – нищие, никчемные люди. И стоит ли с нами

считаться? И, значит, наша жизнь не стоит ломаного гроша. И

самое потрясающее состоит в том, что мы без прошлого

начинаем жить в ложном мире, и возможно, в своем, но во

враждебном мире.

Я заговорился о другом и очень больном вопросе, как

традиции. Но сейчас я думаю о своей жизни. За спиной у

меня остались десять лет службы в Слуцке. И вот, семь лет

моей жизни промелькнули в Марьиной Горке. А теперь я

буду жить в Минске, и служить на военной кафедре

Белорусского Политехнического института. Что мне

грядущее готовит? Паду ли я пронзенный пулей? Или пуля

мимо пролетит? Но ясно, что разминированием я уже больше

заниматься не буду, а значит, один риск, для жизни,

исключается.

Белорусский политехнический институт – это храм

науки, карета с бриллиантами и золотым песком в голове. Он

мне знаком уже шесть лет, я учился на заочном отделении

строительного факультета. В институте столько

профессионализма, что хватит на одну сторону медали

человеческой деятельности, если считать, что на одной

стороне – промышленность, а на другой – сельское хозяйство.

Кто-то придумал красить наружные стены зданий БПИ

в зеленый цвет. Я почему-то зеленый цвет отождествляю не

только с вечной весной, но с бессмертной и удивительной

молодостью. Здания науки каждый день заполняют молодые

люди, пусть не в обиду сказано, еще зеленые, то есть

молодые, и науки все время совершенствуются, обновляются,

омолаживаются. Институт никогда не стареет, и только

6

7

мудрые преподаватели серебрятся, в драгоценную седину от

познаний светлых высот науки. Если так?

Посудите сами, у меня в Зачетке было девяносто шесть

записей и подписей преподавателей, удостоверяющих сдачу

лабораторных работ, зачетов и экзаменов. Это же какая

огромная и разумная махина, как крутящееся колесо,

каждодневно перерабатывает серый человеческий материал в

светоч разума? Можно только удивляться и восхищаться. При

мне, когда я поступил в институт, кажется, еще только начал

отпочковываться Радиотехнический институт, на основе,

вроде бы, радиотехникума. Я гордился тем, что учился в БПИ

и горжусь тем, что буду работать в нем, на военной кафедре.

Это просто здорово.

И вот, я вбегаю по лестнице на второй этаж четвертого

корпуса, и, оправив на себе китель, стучусь в дверь

начальника военной кафедры. Слышу мягкие ноты

женственного голоса. Вхожу с замиранием сердца, как

молодой юноша, собравшийся жениться. И что первое вижу,

так это то, что за большим столом, как диагональю в углу,

сидит в очках седой полковник. Ему на левую щеку падает

свет из, не очень светлого, окна. А сам угол темный. Кривая

зеленая занавеска или гардина еще больше увеличивает тень.

– Да... а, войдите, дверь не заперта.

– А причем тут заперта? – сказал я себе.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться? Капитан

Скатулин прибыл в ваше распоряжение для прохождения

дальнейшей службы.

– Хорошо, хорошо. Я жду вас, товарищ Скатулин,

давно, – этот грузный седой человек, встал за столом и подал

мне суховатую руку, абсолютно не пожимая мою, снял очки и

бросил на стол. Он стал задавать совершенно пустые

вопросы, на которые можно отвечать общими фразами. И я

отвечал просто.

7

8

– Рассчитался со всеми и совсем. Доехал хорошо.

Спасибо.

– Ладно. На квартирную очередь я тебя уже поставил.

Познакомьтесь с капитаном Камалутдиновым, он живет в

гостинице, там устроишься и вы. Все учетные и

постановочные вопросы в институте решайте с начальником

учебной части Борисом Петровичем. – Он перешел в

разговоре на вы.

– А сейчас давайте обсудим другой вопрос. Что вы

будете преподавать? Да вы, садитесь. Ты назначен на Тактико-

специальный цикл. – Тут он, перешел почему-то, при

обращении на ты, потом на вы. – Какую бы вы хотели

преподавать науку? У вас большой выбор: ТСП – тактико-

специальная подготовка, у подполковника Володина

Александра Васильевича; мосты, дороги, фортификацию,

подрывное дело и МВЗ – у полковника Шипицина Николая

Федоровича. У вас военный диплом техника-механика, и

зампотехом были. Так что можете пойти и на цикл машины

инженерного вооружения, к подполковнику Шамину

Владимиру Сергеевичу? Так как? – И он поднял свою

большую, сибирского медведя, голову, с редкими седыми

волосами. На его крупном лице, пожелтевшие глаза, не

мигающие, уперлись лучами в мои глаза, и пронзили меня

насквозь, а может быть, достали до пяток. Я вздрогнул и

перестал что-либо соображать, как от удара, почему-то,

выключилось мышление, аналитический аппарат

остановился.

И черт меня дернул за язык, что последнее время

занимался ПД и МВЗ – подрывным делом и минно-

взрывными заграждениями. А мне всегда нравилась тактика –

ТСП. Это самая для меня интересная и веселая наука. В ней

нет болтов и гаек, узлов и агрегатов, пружин и ударников,

заниматься которыми мне надоело. Я охладел к технике, хотя

8

9

изобретательством заниматься мне интересно и сейчас,

применяя те же, болты и гайки.

Тактика меня привлекает тем, что эта наука на

практике и в теории весьма объемна и просторна. В ней

большой простор для полета мысли. Взвод и полк вроде бы

действуют по сценарию, написанному заранее,

отработанному спектаклю, придерживаясь строго рамок

устава. А при действии в поле на местности, сцены спектакля

разыгрываются в новой постановке. И режиссером являюсь

не только я, командир, а еще противник, а также местность,

погода, вооружение, подразделения и части, и каждый боец в

отдельности, с его настроением и умением. Это езда в место

незнакомое и неведомое. Бой не только уничтожение

противника, но и борьба умов, богатых воображением, с

полетом мысли в неведомое начало и конец. Я не очень

согласен с Львом Толстым, когда он передает мысли Кутузова,

что в битве все течет так, как угодно Богу. Ибо к этому надо

обязательно добавить, что все течет и так, как угодно

Наполеону и Кутузову и их возможностями.

Наполеоновские времена прошли, когда Бонапарт

изрекал, что-то вроде постулата, сначала ввяжемся, а там

посмотрим. Без отработанного плана не стоит ввязываться ни

в бой, ни в войну. На карте должно быть расставлено и

предусмотрено все, до мельчайших подробностей, от начала

до конца боевых действий. И все вооружение и материальная

база с войсками должны быть выстроены в цепочку. Одним

словом, как в песне, стихи положены на музыку. Как хотите,

пусть будет иначе, музыка положена на стихи, чтобы стать

песней.

Каждый из нас, я и противник, предусматриваем

развитие событий, а будут они развиваться по-своему, у кого

оказалась выгоднее позиция, больше сил и средств на данном

участке, кто вовремя сумел сделать маневр силами и

средствами, кто меньше понес потерь, у кого оказались

9

10

стойкими соседи на флангах, тот и выиграет. Побеждает тот,

кто умело корректировал свой план, и, конечно, победа

зависит от многого, – в том числе, от, если бы, да кабы. А что

это такое? Это то самое, что каждый командир должен

чувствовать кожей лица и спины, и управлять боем твердо и

уверенно без оглядки на общественное мнение или

начальника. Победителей не судят, мне хочется кричать на

каждом перекрестке. И хочется заткнуть глотку красной

тряпкой всякому, кто позволяет критиковать действия армии и

отдельного командира, мня себя генералом и героем,

наблюдая бой со стороны.

Я высказал свое мнение по этому вопросу, ведь я пишу

о себе, и имею право говорить все, что думаю. Если будут

судить полковников, будто бы, за превышение власти при

боевых действиях, армия будет плохо воевать, не выполнит

своих задач или вообще погибнет. Надо знать и понимать, что

солдат должен быть гуманным, но обязательно беспощадным.

По подозрению солдат должен уничтожать врага, не считаясь

ни с каким населением, что оно пострадает или нет. На войне

только один закон. Убей – его! Или он тебя – убьет! И

границу, где свой и чужой, часто невозможно определить, да и

не когда заниматься следствием. Чуть зазеваешься, тут же

тебя – убьют. Противник часто появляется перед воином не

только в виде черта, вооруженного до зубов, но и в образе

нежнейшего ангела. И им может быть не только мужчина, но

и невинная девушка. Не хочешь убивать? Не начинай войну,

военную операцию или бой. Сиди на печке и дрожи от страха.

Террорист и сепаратист – это два сапога, одной пары.

Одной из причин неудачной борьбы российской армии

с сепаратистами, а может быть, главной причиной, было то,

что женщины на всей территории составляли

разведывательную сеть открытую и неуязвимую в войне

против войск.. Боевики знали все, а армия не могла воевать с

10

11

женщинами, ей не дано было право уничтожать врага,

носящего юбки. В боевых порядках армии не могут

находиться гражданские лица, ни свои, ни чужие. Повторяю,

в боевых порядках войск. Они подлежать эвакуации или

уничтожению. Таков жестокий и беспощадный закон войны.

Одним словом, при беседе с Кирющенко, я дал промах,

легко согласился пойти преподавать подрывное дело и минно-

взрывные заграждения. Хотя в последствии, мне пришлось

заниматься многими науками, переходя с цикла на цикл, в том

числе: дорогами, мостами, фортификацией, электрическими

заграждениями, а в поле тактикой и водоснабжением. Все эти

науки преподавать, то надо иметь голову быка. А сапер все

может с человеческой головой.

Иван Тихонович Кирющенко сидел немного сбоку от

окна, стол стоял наискосок. Я хорошо видел его лицо. Он, во

все время разговора, поглядывал на меня довольно серьезно,

возможно с голубизной, немигающими глазами, немного

выцветшими, бросая взгляд, то на стол, то на меня. Седые

волосы его, заметно поредели. Я чувствовал, что этот

сибиряк, большой психолог и педагог. У него это написано на

лбу. Он был внимательным и заинтересованным, будто хотел

проникнуть мне в душу и в мои мысли. Он изучал меня, а я

изучал его. Не знаю, но возможно, он догадывался в какой-то

мере, о чем я думаю, и что я думаю о нем. Странно, но на

лице можно читать иногда мысли собеседника.

Мне показалось, по косвенным разведывательным

признакам, что он ко мне относится с некоторым недоверием.

Все-таки, я разведчик, все-таки, я диверсант и он об этом

знает. И, что-то читает на моем лице. Чем черт не шутит, пока

гений спит. Со мной ухо надо держать остро. У меня свой

круг знакомых, бывших начальников в штабе округа, в разных

управлениях. Я полагаю, что он об этом подумал. Он повидал

11

12

многое на белом свете, что мне даже не снилось. Он жил уже

взрослым, еще в разгневанные времена политической и

уголовной войны, начал войну в чине младшего лейтенанта, и

окончил подполковником, в должности дивизионного

инженера, а я, в то время, был молодым и зеленым

красноармейцем.

Иван Тихонович воевал на многих фронтах, в том

числе: на Западном, на Волховском, на Воронежском, и на

первом Украинском фронте. Он под Киевом сокрушал со

своими саперами «Восточный вал». Он наводил переправы на

Наревском плацдарме и реке Одер. И был награжден, кроме

прочих наград, орденами Красного Знамени и орденом

Ленина. И был легко ранен. У него за плечами институт и

военная академия. А это все, кое-что да значит в нашей

жизни.

Мы все, во взаимоотношениях друг с другом, как я

понимал тогда, кроме противопоставления, тонически

зависим от противоположного харизма характеров. Вот какая

заумная фраза. Например: начальник и подчиненный, свой и

чужой, одетый и нагой, разведчик – диверсант и

контрразведчик, старший или младший, независимый или

подданный, учитель или ученик. И он, начальник кафедры

полковник Кирющенко, что-то угадывал или предполагал в

другом человеке, и поэтому был на стороже, не подпуская

близко к себе, держа его на расстоянии вытянутых рук. Как

бы говоря:

– Я еще посмотрю, что из вас получится, только потом

мы сядем за один стол, и раскроем, каждый свои карты, своей

колоды.

Позже я обнаружил у Ивана Тихоновича и иные

качества, как сатирика и шутника. И бывало, говаривал он в

шутку или всерьез, что не ваши знания не нужны, когда с нас

12

13

требовали сдавать экзамены по двум-трем дисциплинам за

месяц, и еженедельно сдавать зачеты.

– Знания ваши мне не нужны. Мне надо, чтобы вы

мучались, парились до умопомрачения. А для этого, учите

науки и сдавайте экзамены, ходите строевым шагом в

противогазе. Ха-ха-ха!

В этой злой шутке, жми-дави, был глубокий смысл,

скрывалась своеобразная политика по отношению к

офицерскому составу, не его, разумеется, она исходила из

защитных свойств верхов, неведомой нам силы. Даже

появилось выражение, как требование в виде вопроса:

озадачен ли личный состав? Похоже, что наверху боялись

вольнодумства в армии. А вдруг, да появятся декабристы. И

поэтому, все время увеличивали требования и спрос, делая

каждого армейца должником и обязанным, чтобы он не мог

думать ни о чем другом, кроме службы. И чтобы он боялся

начальства, а оно может не подать на звание или уволить из

армии раньше времени или без пенсии.

Значит, сидим мы в кабинете, и вроде бы, обо всем

переговорили, и я собирался встать и выйти.

– Все, товарищ Скатулин, – Кирющенко помедлил, –

Николай Иванович, – добавил он, – остальные все вопросы

решите с начальником учебной части с Борисом Петровичем

Лебедевым. – Повторился он. И тут в кабинет, постучав

легонько, зашел полковник, невысокого роста, в кителе, без

головного убора, в брюках навыпуск, не полный, но

упитанный человек.

– Разрешите, Иван Тихонович. Тут надо решить вопрос

с учебными часами. По нагрузке часов, у меня не хватает

полтора преподавателя.

– Не торопись. Вот тебе преподаватель. Сразу

снимаешь семьсот часов. Знакомься. И можешь его брать к

себе.

13

14

– Полковник Шипицин, – повернулся ко мене, и подал

руку, еще молодой, плотного сложения человек. Он был на

лицо черноватый, и волосы у него были черные. Мне в

первую минуту показалось, что передо мной негр. Однако он

был сибиряк, и родился где-то у Ледовитого океана, как я

потом узнал. Кто он по национальности? я так и не узнал. Но

метис, то это точно. Слыхивал, что на дорогу в отпуск на

родину, ему давали почти месяц, так далеко и трудно было

доехать до его дома. Я сразу же услышал, что он шепелявит.

Как бы, слова его выскакивают изо рта с шипением и со

скрипом. Не исключено, что с этим свойством связана его

фамилия, от слова шипеть.. Лицо у него круглое с

правильными чертами. Женщины сказали бы в его адрес, что

он симпатичный малый.

Мы вышли в коридор, при этом, он, пропустил меня в

дверях вперед, а сам шел следом за мной, что выходило вон

из заведенных правил. Начальство всегда идет впереди

подчиненных. В коридоре он меня остановил, разворачивая за

плечо.

– Меня зовут Николай Федорович, я уже свою

фамилию вам говорил. Я начальник цикла подрывного дела и

минно-взрывных заграждений.

– А меня зовут Николай Иванович Скатулин. – Он мне

протянул руку и крепко пожал.

– Будем работать вместе, надеюсь, сработаемся.

Мы зашли в просторную комнату, преподавательскую,

полностью заставленную столами. И он опять в дверях,

пропустил меня вперед. Проявлял, вероятно, уважение, к

вновь прибывшему человеку, как к гостю. А может быть,

показал свою воспитанность, проявил интеллигентность.

– Товарищи офицеры, прошу любить, как говориться, и

жаловать. К нам прибыл новый преподаватель Николай

14

15

Иванович Скатулин. Где тут есть стол посвободнее?

Комалутдинов и Аносов, посадите его рядом.

Меня усадили за стол напротив подполковника

Артюшевского Николая Зиноновича, о котором стоит сказать

еще несколько слов потом. Затем Шипицин меня познакомил

с другими офицерами цикла, которые доброжелательно

подавали мне руки.

– Вот представляю: подполковник Павлов Михаил

Иванович, Митянин Александр Яковлевич, майор Аносов

Эвальд Борисович, Демидов Николай Александрович.

Камалутдинов. Кроме Аносова и Камалутдинова, все

офицеры вояки, фронтовики.

После знакомства с офицерами цикла, я пошел

представляться начальнику учебной части Борису Петровичу

Лебедеву. Я с ним уже был знаком раньше, еще по службе в

городе Слуцке. Я с ним близко общался два раза. Он был

дивизионным инженером, а я зампотехом инженерно-

технической роты. Он попросил меня помочь ему установить

телевизионную антенну. Он только что купил телевизор, а я, о

таких приборах, даже не помышлял. Я был нищий офицер.

Жил Борис Петрович в домах военного госпиталя, за городом

Слуцком, на Бобруйской дороге. Борис Петрович купил на

авиабазе алюминиевые трубки и дал мне чертежи. Я со

своими шоферами сделал антенну двенадцати канальную. И

потом мы установили ее под окном дома, где он жил.

Второй раз я встретился с ним на учениях и был у него

нештатным помощником дивизионного инженера. Он,

конечно, меня узнал, встретил, как своего хорошо знакомого

человека. Я и раньше знал, что Борис Петрович очень

доброжелательный человек. Он, мужчина среднего роста,

плотно сбитый малый, симпатичный мужчина, войну

закончил командиром саперного батальона, Кажется, на реке

Немане наводил мосты. Имеет много орденов. Борис

15

16

Петрович, здороваясь, подавал руку и доброжелательно

улыбался. Это у него было неотъемлемое качество, улыбаться,

и только потом, при разговоре несколько серьезнело его лицо,

и он морщил лоб и иногда почесывал затылок.

– Вещевой аттестат сдашь в суворовское училище,

денежный в бухгалтерию института, с Камалутдиновым

устроишься в военной гостинице штаба округа, где редакция

газеты "Во славу Родины". И выбери время, сходи к ректору

института, представься Петру Ивановичу Ящерицину, что ты

вновь назначенный преподаватель военной кафедры. – Он

остановился, посмотрел в окно и опять заулыбался, такой

ласковой и виноватой улыбкой.

– У нас на кафедре, – теперь уже засмеялся Борис

Петрович,– дело спасения утопающего – дело рук самого

утопающего. Так что все делай сам. Учебные вопросы решай

с Шипицыным. А сейчас, вон у Козуба, запишись в штатную

книгу. – Козуб, полковник запаса, работал писарем у Бориса

Петровича, по штату на кафедре просто лаборант учебной

части.

Так началась моя преподавательская деятельность.

Шипицын не торопил меня начинать проводить занятия.

Посадив меня за стол, он поручил мне написать план-

конспект по новой теме МВЗ. На кафедре, и на циклах, был

принят порядок, при котором, каждый преподаватель

разрабатывал и писал или перерабатывал конспекты по

определенным темам занятий для всех преподавателей.

Каждый конспект на два часа занятий. Мне поручил

Шипицын тему на четыре занятия по два часа. Мне

пришлось долго работать, потому что это была своеобразная

тема, и я рассматривал и излагал, исходя из своих взглядов на

методику. И сразу оговорюсь, что методист слабоватый. В

методике много формализма. И я этого не понимаю.

16

17

Старые конспекты совершенно не годились для работы

со студентами. И когда я высказал основные идеи и

параметры, каким должен быть конспект лекции и

практического занятия, и показал наброски, то на заседании

цикла Шипицын согласился со мной и сказал, что всем писать

учетом новых взглядов. Это не потому, что новая метла по-

новому метет или я умнее других. Просто, как и положено, по

природе вещей, в учебном заведении, длительное время

сохраняется застарелый консерватизм, и внутри совершенно

не видно, что деталь приработавшаяся в агрегате, не пригодна

для дальнейшей эксплуатации.

Я не отрицаю, что конспект тоже содержит глубокие

черты консерватизма, ставит преподавателя в жесткие рамки,

учить преподавать вот так, как написано в конспекте и ни как

иначе. У нас был полковник в отставке, почасовик, я не

упоминаю его фамилию, так он не мог проводить занятия по

конспекту. Он составлял себе шпаргалку на отдельных

листочках и проводил занятия по-своему, по старинке, или по

новинке, что начальство не очень-то одобряло. В армии часто,

и в основе своей, положено мыслить стандартно по уставу,

что является жестоким консерватизмом, но без чего не

возможно существование армии. Хотя замечу, что стандарт

необходим и должен быть для всего народного хозяйства.

Стандарт – это золотое правило, как золотое дно.

Работать на кафедре, мне очень понравилось с первого

дня, работа учителя, несмотря на консерватизм науки, работа

творческая. Я люблю определенный круг обязанностей, свой

участок работы. А не то, что я в ответе, за Россию, за народ, и

за все на свете. В этом ответе, вообще, ответственных за

исполнение задач нет. Всегда мне больно и режет мое ухо,

когда говорят, что все кругом колхозное, все кругом мое.

А на кафедре я имел две основных задачи и две

ответственности: работать над собой и учить студентов.

17

18

Рабочий день нормирован по часам, в первую или вторую

смену – шесть часов. Мне, как новичку, приходилось работать

больше. Надо было освоить два курса двух дисциплин

теоретических занятий, и написать новые конспекты

практических занятий на двухмесячные сборы студентов в

саперном полку в Пашково, около Могилева.

Мне Шипицин дал всего две группы для занятий, одну

по фортификации, а другую по МВЗ. А вообще, больше всего

Шипицын ориентировал меня преподавать на сборах

студентов в Пашково, под Могилевом, фортификацию и

маскировку.

Занятия начинались в восемь часов утра, а офицеры

преподаватели приходили ко времени своих часов занятий.

Дежурный офицер по кафедре назначался только на одну

смену, на вторую смену занятий – другой офицер.

На кафедре царили спокойствие и тишина, никто не

командовал, и не кричал. Как иногда выражаются, полностью

отсутствовало солдафонство, беспорядок воинской части.

Все-таки, это хотя и технический, но гуманитарный ВУЗ, и

студенты были на кафедре, на положении курсантов военных

училищ и гражданских лиц. И демократические послабления,

как для интеллигенции и будущих офицеров, определяли

порядок на военной кафедре. Студентов преподаватели

называли только на вы, да и часто сами, равные между собой,

офицеры при разговоре употребляли вежливую форму

личного местоимения.

Первые несколько дней я ездил ежедневно на ночь в

Марьину Горку, и утром раненько приезжал, немного позже

начала занятий, пока однажды чуть не напоролся на

неприятность. Приезжаю в понедельник в восемь двадцать,

поднимаюсь на второй этаж, а меня встречает полковник

Бекетов Анатолий Иванович, начальник цикла двигателей

машин инженерного вооружения.

18

19

И однажды, вскоре по приходу на военную кафедру,

случилось со мной приключение, но благополучно для меня

закончившееся.

– Николай Иванович, ты же дежурный по кафедре,

забыл что ли? Скоро придет Долбня и Кирющенко. Я тут,

пока тебя не было, все организовал, что надо. На! – повязку

дежурного. Вон, голос Долбни внизу, беги докладывай, что

все в порядке, происшествий нет. Кафедра занимается по

расписанию.

Я не успел открыть рот и что-нибудь сказать. Как об

этом меня ставит в известность полковник Бекетов. Ну,

Анатолий Иванович, меня удивил, в мое отсутствие принял на

себя мое дежурство добровольно и выручил меня, спас от

нотации. Мне бы, полковник Долбня, заместитель начальника

кафедры, в лучшем случае попенял. Но благодаря Бекетова,

доброго человека, я, таким образом, избежал неприятности.

Вообще, Анатолий Иванович Бекетов, резко отличался по

поведению от всех офицеров кафедры, особой

интеллигентностью и демократичностью. Он, скорее всего,

был гражданским человеком. Небольшого роста, худощавый,

заядлый курильщик.

Анатолий Иванович часто появлялся в институте в

зеленом полупальто и в шляпе. Он, в институте, был

бессменным председателем приемной комиссии студентов в

ВУЗ. В институте, и штабе округа, он знал все и всех.

Называл по памяти любой телефон института, всех

факультетов, штаба округа, 432 военного госпиталя, или 13

военной поликлиники. Знал номера телефонных станций

всего города. Анатолий Иванович Бекетов, пользовался

полным доверием Петра Ивановича Ящерицина, ректора

института. И говорили всерьез, без намека, что он всегда

помогал абитуриентам поступить в институт, особенно

демобилизованным солдатам и сержантам. Между прочим,

19

20

следует заметить, что демобилизованных воинов и деканаты

зачисляли в институт в первую очередь, и, как правило,

назначали старостами групп. Это были взрослые и зрелые

люди. И им можно было доверить группу студентов. И

студенты, в свою очередь, уважительно подчинялись

старостам групп.

Я был однажды у Бекетова на открытом уроке. Тема

занятия была, кажется, устройство двигателя для танка или

БАТ, большого артиллерийского тягача. Не вдаваясь в

подробности, скажу, что он знал по двигателю все, что можно

знать, и должен знать конструктор и технолог завода, а может

быть и значительно больше. Правда, он был

профессиональный военный инженер, инженер-полковник.

Ему и карты в руки. Он офицер узкого профиля. А я, от скуки,

на все руки. Я сапер, а сапер должен знать все и владеть всем

понемногу. Я не сдавал экзамены только авиационного и

морского дела. Пехота знает свое вооружение и свою тактику,

а я должен и это знать. Танкисты знают свое вооружение и

свою тактику, а я должен и это знать. Я должен обеспечивать

их боевые действия, быть рядом с ними и впереди их. А у

самих, саперов, сто своих дисциплин, все военное и народное

хозяйство на вооружении саперов. Например, преодоление

минных полей пехотой и танкистами, это их тактика действий

на поле боя, а я должен знать лучше их. Так и есть на самом

деле.

Как-то я, наконец, собрался на доклад к ректору

института Петру Ивановичу Ящерицину. Конечно, меня

подучили, как и что я должен докладывать, что докладывать

по гражданскому, а что – по военному. Кабинет ректора, как

всегда, был на втором этаже главного корпуса, направо по

коридору. Входишь в приемную, направо – проректор, налево

– ректор. У каждого свой секретарь и машинистка. Это

20

21

обаятельные и миловидные дамы. Я вхожу, и они все смотрят

на меня. А я, не знаю, куда и на кого смотреть, разбегаются

глаза. От красоты можно ослепнуть, или свихнуться разумом.

– Здравствуйте, – я в авиационной форме, в голубых

регалиях, подтянутый, статный капитан, стою по стойке

смирно, прикладываю руку к фуражке, – капитан Скатулин. Я

– к ректору, представиться. – От сказанного слова

представиться, я сам про себя засмеялся.

– По какому вопросу, не поняла, разрешите узнать,

товарищ капитан. – Слева поднялась со стула дама, с черными

волосами до плеч, с острым носиком, и приблизилась ко мне,

улыбаясь, она явно подчеркивала, товарищ капитан. – Может

быть, мы решим ваш вопрос без ректора, товарищ капитан?

– Мне к ректору на доклад о том, что я прибыл на

военную кафедру института для продолжения дальнейшей

службы.

– Ах! Вот как? Значит вы новенький? – спрашивает

любезно первая дама, оглядывая меня с ног до головы, и

останавливая свои прекрасные сияющие очи на летной

фуражке. – Вы что? Летчик?

– Какой новенький? Что ты спрашиваешь? Я капитана

вижу в институте в течение семи лет чуть ли не каждый день.

– Подала хохочущий голос вторая дама справа. Ее рыжие

волосы в завитушках ниспадали на стол, и я видел половину

лица в веселых крапинках, проснувшихся веснушках. Она

смотрела на меня одним глазом, вторым – сквозь волосы, как

на экран телевизора, стараясь понять, что там за кадром, или

разгадать, он поцелует ее или нет, когда ей самой так хочется

поцеловаться, что сердце подмывает, и дух захватывает.

– Это правда? А чего же вы пришли на доклад к

ректору?– Спрашивает меня первая дама, подняв черные

ресницы до бровей. – Раз вы в институте давно, так как же вы

прибыли к нам?

21

22

– Милые девочки, – я не знал, как к ним обратиться

иначе, – Я учился в институте, а теперь назначен

преподавателем на военную кафедру. Чистое совпадение, так

случилось. – Выпалил я как автомат. Я человек

стеснительный и под напором четырех очаровательных пар

глаз уже вспотел, еще не дойдя до ректора.

– Ах! Вот как! Минуточку товарищ капитан. Я сейчас

доложу Петру Ивановичу. – Она скрылась за двойными

дверями с пачкой бумаг в руке.

– Да вы садитесь, вот же, свободный стул. –

Пригласила третья дама, светленькая в светлых очках, как

березка в сережках.

– Спасибо девочки, я постою, еще молодой, – пошутил

я. Вот, думаю, сяду и ноги, в туфлях и в брюках навыпуск,

спрячу под стул. Так укоренилась у меня привычка, с тех пор,

когда я еще был красноармейцем на вечеринке в поселке

Ниве, под Кандалакшой, прятать ноги в обмотках под лавку. Я

и сам не знаю, почему это мне было стыдно показывать ноги

в обмотках, как у Жака Паганель, тощие, тонкие, длинные,

кривые, что наездник на верблюдах. На самом деле, ноги мои,

не такие уж страшные. Это они почему-то в обмотках,

способны представлять собой, уродливые костыли. Ах! Как

мы любим красивую одежду, которая скрывает наши

недостатки, и обнажает красоту.

Каждый человек страстно желает показать себя в

лучшем свете, с хорошими манерами, человеком

воспитанным и умным. О дамах тут особый разговор.

Правильно, что в человеке все должно быть красивым. А

тогда, у меня, красноармейца, были американские

большущие, грязные ботинки, и замызганные в нитках,

земляные обмотки. А кругом – девочки, одна красивее другой.

Я так и просидел весь вечер, не вынимая ноги из-под лавки. А

спрашивается, что тут такого? Обмотки, так обмотки и есть.

22

23

Казенное имущество – только и всего. И сам-то я, казенный.

Но еще не все, на мне была гимнастерка, в которой я воевал, и

которую я не снимал с плеч более года. И тогда, в Лесном

поселке, в тюремных бараках, почитая за счастье, мы спали

на полу. Представьте себе, я сплю не на земле и не в палатке,

а на деревянном полу, роскошь, правда, имея только шинель,

для покрытия своих телес, в обмотках и ботинках. И я,

считал, такую жизнь, вполне нормальной.

– Товарищ капитан, товарищ капитан, вы слышите?

Вас ректор приглашает на прием. – Тормошила меня первая

дама за плечо. А я, оказывается, как тут же поймал себя,

думал, об одном, витал в картинках прошлого, а сам

неотрывно смотрел на березковую даму в сережках. Надо же?

Красотой попутал меня черт.

– Да ты что? Не видишь? – Подала хихикающий голос

веснущатая. – Он онемел от Алькиной красоты. Наверно,

втюрился по уши. Вот, капитан, дает. И Алька тоже

втрескалась, на ней лица нет, вон как побледнела. – И

разоблачительница продолжала изобличать нас во всех

смертных грехах, задетая чем-то за живое, возможно

обиженная рыжей судьбой, и вымытая черной завистью. А я,

осознав и обнаружив, всю нелепость положения, встряхнул

головой, протер глаза пальцами, не смея ответить на

коварство, поспешил юркнуть в открытые двери.

– Товарищ ректор, капитан Скатулин прибыл на

военную кафедру для продолжения дальнейшей службы на

должность преподавателя. – Я остановился, не доходя три

шага до стола, и отрапортовал Петру Ивановичу, как

подчиненный военному чиновнику высокого ранга, типа

генерала. Ректор сидел за огромным столом, крытым зеленым

бархатом, сверху, по всему столу, заставленном, различными

безделушками, чернильными приборами, стаканами с

карандашами, книгами и лампой с зеленым абажуром и

какими-то мраморными статуэтками.

23

24

На стене, за ректором, висел большой портрет Никиты

Сергеевича Хрущева, по величине и объему, совершенно не

соразмерный с ректорской натурой. Мне показалось, что за

столом сидит не Петр Иванович, а Никита Сергеевич, и что

он, не висит на стене, а стоит у стены. Ящерицын, не веселый

мужчина, небольшой комплекции, как по объему, так и по

росту. Он щупленький и тощенький дядька, с незаметным,

кремоватым и продолговатым лицом, набок причесанными

волосами, такими же кремоватыми, но голубыми глазами,

решительно и быстренько поднялся мне навстречу и через

стол протянул длинную руку. Лицо Ящерицына, не

отображало изобилие и полноту жизни Хрущева, и поэтому

на нем ничего нельзя было прочитать, кроме заботы, в виде

наморщенного лба, с толстыми складками. Он, как-то, еле

шевеля расстроенными струнами рояля, несколько гнусаво

пробасил.

– Хорошо, товарищ Скатулин. Садитесь. Как вас зовут?

Я должен сказать вам, Николай Иванович, что видывал вас в

институте много раз. Так что мы, как-то, уже знакомы.

– Так точно, Петр Иванович, я учился на заочном

отделении строительного факультета.

– Ну, как же? Помню, помню, я вручал вам диплом.

Это хорошо, что выпускник института становится

преподавателем. Сейчас самая важная задача воспитывать

молодежь. Готовить молодое поколение к активной трудовой

деятельности. Мне очень жаль, что ежегодно, за

неуспеваемость приходится отчислять из института до

пятисот студентов. Невоспитанность порождает

неуспеваемость. А вы, на военной кафедре, можете активно

влиять на воспитание молодых людей. Передайте,

пожалуйста, мое требование всем преподавателям. Я хотел

бы, чтобы военная кафедра, была школой воспитания, не

только мужественного офицера, но и достойного гражданина

нашей Родины.

24

25

Я должен признать, что монолог Петра Ивановича

меня несколько удивил. Я же не начальник военной кафедры?

Я перед офицерами не могу ставить какие-либо задачи по

воспитанию и обучению студентов. Он явно не понимал, что

капитан, на военной кафедре, маленький человек. Я по долгу

службы и сердца могу только сам воздействовать на студентов

во время занятий, как на курсантов военного училища. И то, с

учетом, что военная кафедра, не кормит и не одевает, как в

училище, этого курсанта. Не все студенты утром накормлены

и напоены. Я это знаю. Я шесть лет, по месяцу в году и

больше, жил в общежитиях со студентами. А это понимать

надо. Правда, иногда голодные студенты, лучше учатся, чем в

другой раз хорошо обеспеченные. Порой не составляет

большого труда определить по лицу и активности человека,

как он себя чувствует, поел ли он.

Государственная машина должна доходить до каждого

человека, но не может входить в нужды каждого из нас. Это

неразрешимое противоречие решает человечество на

протяжении всей своей жизни. Борис Петрович Лебедев

сказал, что спасение утопающего – дело рук самого

утопающего. Я всегда думал, что задача государства состоит

не том, чтобы кормить нас хлебом, а том, чтобы создавать

условия, при которых бы, мы сами вырастили или сотворили

насущный хлеб, кормили себя и государство – без

принуждения. Я всю жизнь учусь за свой счет, как правило,

заочно и экзамены сдаю экстерном. Государство создает мне

эти условия, но я учусь за свой счет. Война не дала мне

выучиться, так я после войны выучился сам.

– Хорошо, Петр Иванович, так и будет, как вы сказали.

Я передам ваши требования начальнику кафедры. – Я встал,

полагая, что мой официальный визит закончен и пара

откланяться. Хороший гость тот, который уходит вовремя.

25

26

Ректор подал мне руку, встав за столом и наклонившись над

ним. Он был одет в рубашку косоворотку, с белорусским

орнаментом и подпоясанный по-старинному, веревочным

пояском с кисточками. Если бы Петру Ивановичу приклеить

бороду да увеличить рост на полметра, то он, сошел бы, в

натуру с фотографии, за Льва Толстого.

Такое сравнение меня очень обрадовало. Я знал и

раньше, что Петр Иванович большой ученый, простой и

осторожный психолог, и педагог, умелый хозяйственник и

администратор, и с другой стороны – ранний демократ. И

потому, над последней его отеческой чертой, а может быть, и

безвольной, гражданские преподаватели злословно

подсмеивались, расшифровывая аббревиатуру БПИ, как

Бардак Петра Ивановича.

– Но, позвольте, – говорил я, – институт не тюрьма и

не казарма. Дозволенность поведения и исполнение порядка

определяется интеллигентностью человека, а не

принужденностью и обязанностью. – Как мы любим

общинный и командный строй жизни, в нас сидит усатый

человек с дубинкой. Я не говорю, что это плохо или хорошо.

Видимо, условия жизни на протяжении многих веков не

позволяли жить индивидуально. Люди могли выжить только

общиной и под командой одного человека. Община – это

самый простой народный строй, и если без дубинки вождя,

при легком его низвержении, – это и есть демократическое

устройство общества. Демократичность – это

интеллигентный образ мышления и поведения человека, при

сознательном и равном исполнении строгих и жестких

законов.

Когда я вышел из кабинета Петра Ивановича, все дамы

устремили свои очи на меня с неподдельным любопытством.

Я понимал, что нудная канцелярская работа приедается и

26

27

хочется чем-то развлечься, чуточку пошутить и даже

побалагурить.

– Ну, что? Как побеседовали? Как представились? –

Спросила первая дама, нескрываемой хитринкой в улыбке. А

вторая, буквально чуть ли не перебила ее.

– Наверно, товарищ капитан, с нами было бы

интересней поговорить. Куда вы торопитесь? Посидите. У нас

скоро обеденный перерыв. Мы с вами погуляем по проспекту.

А я метнул взгляд на Альку, как ее назвала, и заметил,

что она сидит покорно и тихо. И только быстро подняла

ресницы, как крыльями взмахнув, легонько кивнула головкой,

и качнув сережками.

– До свидания девочки, до свидания, – пробормотал я

смущенно, – Мне надо идти. Служба, понимаете.

– А что? Товарищ капитан, Альке так ничего и не

скажете? – Протараторила вторая дама. – Алька, выйди на

минутку, поговори с человеком. – Она крутила головой,

смотрела, то на меня, то на Альку. А Алька улыбалась

очаровательной улыбкой. Я не знаю, как ее действительно

звали, потому что Алька – это ласкательное прозвище,

наверно, от родителей, оставшееся с детства. Если бы не

было у нее этого имени, то я бы назвал ее Улыбой, потому что

она не смеялась, а очаровательно улыбалась, светясь изнутри.

В это время в приемную вошли несколько человек

один за другим, и я незаметно вышел в коридор, пролепетав

еще раз до свидания. Так закончилось мое первое

путешествие к ректору. Потом, я с ректором встречался по

различным поводам, и он всегда первым подавал руку

поздороваться. Я не раз слышал его выступления на

собраниях и совещаниях. Он обеспокоен был жизнью и

бытом студенчества. И студентов называл детками и детьми,

как дорогой отец или дедушка.

27

28

– Товарищи преподаватели, вы должны помнить, что

наши студенты – это наши детки. Относитесь к ним, как к

своим детям, доброжелательно и уважительно. Помогайте им.

А на военной кафедре шла полным ходом подготовка к

выезду в летние лагеря студентов на двухмесячные сборы в

Пашково, что под городом Могилевым. И там, в 10 полку,

тоже готовились к приему студентов до семисот человек.

Преподаватели готовили в первую очередь материальную

базу. А руководство кафедры решало кадровые вопросы,

подбирало и назначало начальника сборов, начальника

учебной части, кураторов в учебные взвода. Учебный отдел

готовил личные дела студентов, а также характеристики и

представления на присвоение воинских званий. В войсках

подбирали командиров взводов и рот на студенческие сборы..

Оказывается проведение сборов со студентами – это очень

большая и кропотливая работа, в ней участвуют сотни

человек, с привлечением больших материальных и денежных

ресурсов.

Раньше в отпуск, как правило, я ездил зимой.

Сложилась даже злая поговорка, дует ветер холодный – в

отпуск едет Ванька взводный, а на улице жара палит – едет в

отпуск замполит. А вот на военной кафедре порядок совсем

другой Вдруг, объявляют, что весь офицерский состав, то есть

все преподаватели, уходят в отпуска в мае и июне. Я даже не

поверил своим ушам.

– Юнус, Камалутдинов, – шепчу своему приятелю. –

Это, правда?

– Что, правда?

– Что в отпуск офицеры уходят в мое и июне месяце?

– Июль и август мы будем на сборах в Могилеве. А

потом опять учебный год. Так всегда. Ты куда собираешься

ехать?

– Не знаю. Меня отпуск застал в расплох. А ты?

28

29

– Я поеду в Москву, в Военно-инженерную академию.

Сдавать экзамены.

Юнус учился заочно в военной академии, как я, когда-

то в институте. Правда, с небольшой разницей, сто ему

предоставляли отпуск для сдачи экзаменов без вычета денег

из зарплаты, как у меня было. Как вам это нравится? Но дело

прошлое. Я припрыгиваю от радости, не показывая вида, что

в отпуск поеду летом.. У меня отпуск полтора месяца да плюс

к отпуску несколько дней для проезда по дороге, в итоге

отпуск получается более пятидесяти дней.

Случилось так, что в гости к нам, в Пуховичи, я

квартиру в Минске еще не получил, приехала моя теща, мать

моей жены, Мария Николаевна Кашина. Естественно, она

пенсионерка, а живет в городе Устюжне, на улице

Коммунаров, 123, в своем доме, с матерью Татьяной

Петровной. Обе золотые старушки, внимательные, чуткие,

ласковые. Так вот, Мария Николаевна согласилась погостить у

нас в Пуховичах, побыть с внучками, нашими детьми

Татьяной и Евгенией, пока я с женой Тамарой совершу

поездку на юг. Дочерей мы уговорили, что материальные

ресурсы и условия жизни не позволяют взять их с собой на

Кавказ. Я за это, что не взял дочерей на Кавказ, казню себя

всю жизнь. Мне порой бывает стыдно до слез. Отец,

здоровый мужчина, не смог подарить детям своим радость,

повидать далекие страны, Кавказские горы и Черное море?

Возмутительно!

Мы решили поехать в Сочи дикарями. А как же иначе?

Другой возможности пока у нас не было. Представьте себе,

мы еще на юге не бывали, не знаем, какое Черное море,

Кавказские и Крымские горы, а о путевках в санаторий –

понятия не имели. Мне проезд по железной дороге –

бесплатный, а Тамаре билет полной стоимости. К этому

времени, мы немного скопили денег, так что без излишней

29

30

роскоши, без посещения ресторанов, можно было

прокатиться к Черному морю.

Нам уже было известно, что одна койка на одного

человека стоит от двух до трех рублей в сутки. Скромное

питание – до пяти рублей в день в столовой на человека. И

посещение культурных заведений, как кинотеатров, парков,

дендрария, спортивных площадок, пляжа – стоит не меньше

десятки рублей в день. Примерно из этого расчета, составили

бюджет расходов. И в один прекрасный день тронулись в

путь. Сколько было приготовлений, волнений, переживаний?

Трудно передать. Собирались будто на зимовку в Антарктиду

или на Северный полюс. Как и в Устюжну раньше, взяли с

собой по два чемодана. Какого мусора только не набрали,

разве что керогаз не прихватили с собой для приготовления

пищи. Я возмущался до глубины души, так как, в основном,

мне приходилось таскать чемоданы, как еще при поездках в

Устюжну. Обилие багажа, мне портило все радостное

настроение отпуска.

Еще задолго до моря я не отрывался от пейзажей за

окном вагона. На пути попадались поэтические названия

станций, включая крупные, как Тихорецк, Армавир, Туапсе.

Горы возбуждали во мне зависть, желание владеть ими, тут

родиться, тут жить и тут умереть. Я в горах на Кольском

полуострове прожил более шести лет, и привык к горам и

полюбил горы. И, наконец, после большого нетерпения, мы

увидели Черное море. Баренцево море, за шесть лет, ежегодно

плавая по нему, мне стало родным, моим морем. Может кому-

то покажется смешным, но я, узнал Черное море. Или я

представлял его таким, зеленым – вблизи, и синим – вдали, а

черным – на горизонте, или мои предки выросли у Черного

моря, и передали мне ассоциации в генах – прекрасного и

удивительного отображения безбрежной морской стихии,

зыбящей и качающейся.

30

31

Когда я увидел море в Туапсе, я засмеялся сам над

собой. Черт возьми, да я же был уже у моря, в санатории в

Феодосии. Я второй раз приезжаю к Черному морю, а будто

вижу его первый раз. Какое-то наваждение на мои чувства и

мой разум. А все, видимо, потому что я не равнодушен к

водным просторам. Я родился на реке Мологе, наш дом стоял

в двести метрах от берега, и в тридцати метрах от

Муторезного озера. Да еще если учесть, что я сто раз плавал

на пароходах по Баренцеву морю, из Мурманска в

Линохомари и обратно, купался в его стальных и холодных

водах. Бывал на разминировании, у погранзаставы, около

Мотовского залива, и на Норвежском фиорде у границы. И

прогуливался на катере по озеру Иссык-Куль, в горах Тянь-

Шаня. То нет ничего удивительного, что я люблю море, как

близкую мне душевную стихию. И с полным правом могу

сказать то, что представляю я сам из себя не осознано и не

понятно. Душа моя – море мое. Разум мой – море мое.

Поезд по побережью Черного моря шел тихо, плавно и

нежно, он словно живой экскурсовод понимал, а, скорее всего

по воле людей и техническим причинам, что спешить

отдыхающим некуда, смотрите и созерцайте природу и себя.

И имена станций какие-то придуманы поэтические, как

Майское, Лазурное. Сиди и пиши стихи или целуй свою

любимую. Душа волнуется, как море, вечно лижет и целует

обкатанные камни и хрустальные берега. Можно сказать, что

все побережье от Туапсе до Сочи один пляж. И везде люди и

люди, ходят по берегу, лежат на берегу, купаются в волнах.

Вот счастливый народ. Скоро и я растянусь на камешках и

покачаюсь на волнах. Мне очень понравилось смотреть на

меняющийся пейзаж за окном поезда, и на морскую гладь до

горизонта.

Я плаваю хорошо, может не как истый моряк, но могу

поспорить с небольшими валами волноводья. По восемьсот

31

32

метров плавал на Беломорском канале в Сосновце, где

снимали фильм «Заключенные». Там я одно время служил в

20 гвардейском полку, когда подорвался командир полка,

полковник Кокарев, вместе с начальником вооружения.

Похоронили мы их на берегу канала, творения рук

человеческих, у лесочка, рядом с летчиком, который погиб

еще раньше, во время войны. Какое красивое место, что и не

выдумать, но позавидуешь. Ничто на земле не вечно, ни

жизнь, ни счастье, ни радость, ни горе, ни беда. Погибшие

были саперы, а я тоже сапер, а вот, еще все-то живой. Сколько

я уничтожил мин и взрывоопастных предметов, вместе с

москвичом, сержантом Болотовым, помощником командира

взвода, что в списках спасенных мной числится незримо

целая армия людей. А они живут себе и понятия обо мне не

имеют. И может быть, вот тут, прохлаждаются на берегу

Черного моря. Я понимаю, что спасенные люди – ни чем не

обязаны спасителю. Да на здоровье, живите себе, люди мои,

дорогие.

Это я себя утешаю и напоминаю себе о

кратковременности бытия, и что надо дорожить секундой и

мгновением. Я, бывает, заставляю себя радоваться той жизни,

когда жить невозможно или даже нельзя, когда я, наклоняюсь

над миной, которая поставлена на неизвлекаемость. Тут одно

из двух, как говаривал мой отец Иван Яковлевич, пан или

пропал, или грудь в крестах или голова в кустах. Но, к

сожалению, начальство не понимает, медалей не дает, а

кресты бесплатно дает. И совсем не подходит выражение для

понимания жизни моей, или грудь в крестах или голова в

кустах. Начальству жалко для меня, за мой смертельный риск,

железной медали. Вот недоумки, пусть сказано не в обиду.

Стоит попенять и утешиться, что я, живой. Да черт с ними, с

этими крестами и медалями. За каждую снятую мину саперу

надо давать орден.

32

33

А сейчас время только для песен. Вот они, трудно

вообразимые для реальности, Сочи. Мы вываливаемся на

перрон где-то на дальних путях. Я осматриваюсь и вижу, что

по путям и посадочным площадкам напрямую не ходят, а

надо спускаться в туннель. Часть перрона закрывает

последний вагон какого-то поезда, а народу всюду полно,

буквально набито битком. Видимо, перед нами тоже пришел

поезд, из какого-то направления необъятного и

необъяснимого Советского Союза, а мы-то из Белой Руси.

Смотрю через пути и вижу, возвышающуюся фигуру

милиционера в сержантских погонах, в белом кителе и белой

фуражке. Он крутит головой из стороны в стороны, явно кого-

то высматривает. Я плохой может быть, но, все-таки,

разведчик. А тут, налицо, разведывательный признак рыбака.

Он, видимо, торопится, хочет выловить, по его

разведывательным признакам, какого-то человека. Я все еще

на него смотрю с любопытством, что-то будет. А он раз, и

вдруг исчез, но вот вижу, мелькнул среди толпы и опять

исчез, теперь уже в туннели. Ага, значит, зацепил рыбку на

крючок. Думаю, что торопиться не надо, пусть он сделает

свое дело. В туннели ему не надо мешать, делать свою работу.

Больше я его не видел и забыл его напрочь. Потом уже

дома, может через полгода, увидел его фотографию в газете и

прочитал описание, что сержант задержал преступника,

сбежавшего солдата, дезертира, с тремя пистолетами. И ему,

за этот подвиг, было присвоено звание младшего лейтенанта.

И он был награжден орденом Красной звезды.

Выходим с перрона через туннель, там проходили

через багажное отделение, но мы решили не сдавать багаж.

Стоим и решаем, что делать и куда пойти? Ну, конечно, надо

идти в курортное бюро. Еще не дошли до будочки, как нас

останавливает пожилая женщина, во всяком случае, она

пенсионерка.

33

34

– Здравствуйте, молодые люди, наверно, приехали

отдыхать?

– Здравствуйте, а что вы хотите этим сказать?

– Я хочу предложить вам комнату. Правда, комната в

общественном доме, но с коридора с отдельным входом. Вы

будете жить одни. Я живу в сарайчике, буду приходить, и

убирать за вами. Квартира от пляжа недалеко и диетическая

столовая рядом. Так что вам будет очень удобно. А что

захотите постирать, так я вам дам посуду. Вода у нас в

водопроводе есть.

– Хорошо. А какая же у вас цена за комнату?

– Как и везде, стоимость одной койки в сутки два

рубля. За прописку четыре рубля, я вас пропишу сама, вам

беспокоиться об этом не надо. Потом и выпишу сама.

Соглашайтесь, вы мне очень подходите, я вижу, что вы

порядочная пара. Иначе, я бы вам не предложила свою

комнату. Я одинокая женщина и мне веселые и шумные

квартиранты не нужны. А вам тоже нужно спокойное место.

Вот и автобус, он довезет до самого дома.

– Поедем, Коля, я согласна, – сказала Тамара.

– Как хочешь? Было бы тебе удобно и хорошо.

– Я вижу, что женщина порядочная.

– Не беспокойтесь, я вам обеспечу полный покой. Я

живу на улице Гагарина, дом 37, квартира 6. Фамилия моя

Лебедева, а зовут Татьяна Николаевна. Вот мой паспорт,

посмотрите, пожалуйста.

Вот это и есть сервис. Я взял и почитал паспорт. На

всякий случай.

Итак, я с Тамарой поселился у Татьяны Николаевны

Лебедевой. Конечно, я припомнил полковника Лебедева. А

все остальное, пляж и столовая, нас устроило. И близость

пляжа. И столовая. И спортивная площадка. И кинотеатр. И

даже базар. Загорали мы и купались на городском,

34

35

центральном пляже. Лежали на знаменитом булыжнике.

Заранее никогда не занимали лежаки, но всегда находили

место по вкусу, близко от воды. После обеда спали, а потом

прогуливались по набережной, по дендрарию, а вечером шли

на спортивную площадку.

Обедали, как правило, где придется, где окажется

поблизости хороший пункт питания. Очень понравилось

питаться в столовой пассажирского порта. Изумительно там

была вкусная и здоровая пища, холодные прохладительные

напитки, включая компоты. А как-то, во время одного обеда,

объявили о прогулке по морю. Тамара загорелась желанием

прокатиться. Ну, как не понять, если человек никогда не был в

море, не качался на судне на волнах. Тамара соблазнила меня

поехать на прогулку по морю на большом пассажирском

лайнере. Заплатили мы рублей по десять и поплыли. Мне ни

за что не хотелось выплывать в море, я не переношу морскую

качку, а во-вторых, после хорошей еды не хотелось морской

качкой отравить себе жизнь.

И вот, белокрылая «Абхазия» развернулась на волнах,

как богатырь, и стала набирать ход, направляясь, в глубину

Черного моря, а затем повернула, и пошла вдоль побережья.

Не знаю, далеко ли она ходила, до Сухуми, Поти или Батуми?

Но я, никакой радости не испытывал из-за качки, хотя

волнение было не более четырех баллов, на гребнях волн

играли белые буруны с падающими вершинами. Посидели мы

в ресторане, погуляли по палубе, и самое, по-моему, важное,

полюбовались прибрежными, гористыми красотами. Берег с

моря выглядит нездешней экзотикой.

Я люблю сидеть у открытого моря, задумчиво

созерцать его стихию, плавать в тихом прибрежье, бродить по

горам и восхищаться громадными нагромождениями гор. Я,

почему-то, горы и море сравниваю и объединяю в две стихии.

Море, как вода, жидкая среда, волнующее и сегодня живое,

непокорное и всесильное, а земля, твердыня наша,

35

36

отволновалась, воздвигнула могущественные горы и застыла.

Когда-то, наверно, она тоже была жидкая, волновалась,

кипела и неукротимо шумела, и вот затихла. Но я трудно

представляю, хотя рисую картины, остановившееся и

застывшее море, на котором образуются поля, долины и горы.

И вместо волн шумит на ветру необузданно буйная

растительность, трава и лес. Чудеса, да и только.

На палубе играла музыка, веяло морской прохладой,

чувствовалось, что многие пары навеселе, танцевали легкие

танцы. И я с Тамарой пошел танцевать, и почему-то меня

охватили воспоминания, выскочила, как в кинокадре картинка

и остановилась. Это было в Гомельской области, в городке

Ветке, на реке Сож. И в Белоруссии есть поэтические

названия, такие, как Ветка и Сож, Березина. Так вот, я с

взводом подрывал боеприпасы на окраине городка, около

берега реки. Заложили и подожгли сразу до десятка взрывов.

А тут, из-за поворота реки выскочила, на полном ходу,

двухпалубная чайка, с музыкой и танцующим народом.

Зажигательные трубки горят, не подбежишь, и взрывы не

остановишь. Как начали рваться кучи снарядов, как начали

осколки свистеть, да будто градом по воде булькать. Всех

людей, в разноцветной летней одежде с палубы, как ветром

сдуло. Ну, я, конечно, с сержантом Болотовым, моим

заместителем, перепугался до смерти. Вдруг, да кого-нибудь

ранит или убьет. Но судьба пощадила всех нас, обошлось без

ЧП. И в этом был повинен капитан судна. Он не остановился,

не выполнил требования оцепления, н подчинился красным

флажкам.

Вот так, живем и не знаем, что нас ждет впереди, под

какой град попадем, или какие жернова нас смелют. А море

качает «Абхазию».

– Тамара, уходим на нижнюю палубу, а то, если волна

не смоет, так сбросит качка с палубы в кипящие волны. – А

36

37

Тамара Федоровна уже держится за меня двумя руками.

Хорошо качает. Конечно, надо испытать в жизни все, и

сладкое, и кислое, и горькое, и соленое. В свое время

приходится узнать, что такое страх и ужас.

У нас был с собой фотоаппарат Киев. Мы нащелкали

снимков на пяток пленок. Правда, фотографы мы были

неважные. С одной стороны хотелось в кадр взять весь

красивый пейзаж, а с другой стороны – это было плохо,

получались мелкие изображения. Однако на память осталась

воспоминания, и я иногда с грустью вспоминаю

неповторимость поездки.

Сочи, Сочи!

Говорю любя,

Нет моей мочи,

Позабыть тебя.

Интересное сочетание слов. Прекрасный город курорт,

жил бы тут и умер бы тут, но труба зовет. Все на белом свете

имеет начало и конец. А может быть, и нет, это только нам

кажется. В природе и во Вселенной нет ни начала, ни конца.

Не исключено, что все только видоизменяется, из одного

состояния переходит в другое.

Отмельтешил я с Тамарой с Сочи, теперь поеду

мельтешить в Могилев. Я прибыл из отпуска на кафедру 25

июня 1967 года, а 27 на поезде со студентами мы выехали на

сборы. Помню, как от станции Могилев шли пешком в

Пашково напрямую, по пригороду, по полю, и лесному

массиву. Автобусы из Могилева в Пашково не ходили. Мы

пришли в полк и устраивались несколько дней. Помылись в

бане, переоделись студенты в военную форму, и их стало не

узнать, совсем стали другие ребята. И я тут вспомнил себя,

когда надел красноармейскую форму во время войны первый

раз. Я был помоложе студентов, мне было семнадцать лет.

37

38

И вот, установили лагерные палатки. Хорошо, что

гнезда для палаток заготовил заранее полк. Это дощатые

щиты для стенок и на пол под матрасы. Офицеров разместили

в старых казармах за ручьем, оборудованных под ДОСы и

гостиницу.

И начали жить да поживать, как в старые добрые

времена. Мне помнятся лагеря в Дубовке под Бобруйском,

когда собирались все саперные и понтонные батальоны 5

танковой армии, батальоны 10 полка. Лагеря были в Дубовке

в прямом смысле в дубовой роще, с дубами в человеческий

обхват. Как-то, после окончания лагерей, батальоны

разъехались по зимним квартирам, а меня оставили

командиром взвода на месяц со студентами политехнического

института при полку. Я еще был лейтенантом. Многое не знал

и не умел.

Один раз попросили преподаватели провести занятие

по материальной части МТК-2, что значит мелко-трубчатый

колодец. В то время, я его еще и не видывал. Ох, и намаялся я.

Получил МТК на складе, а устройство не знаю. Всю ночь с

керосиновой лампой изучал по инструкции. После двух-трех,

проведенных занятий по МТК, стал спецом и занятия

проводил со всеми взводами.

А потом проводил занятия по теме, кажется, установка

минного поля взводом перед передним краем ночью. Вот там

я, и познакомился со студентами. Ребята, скажу, были

золотые. Не надо было никого, ничего заставлять или с кого-

то, что-то требовать. Я не видел у них не одного нарушения

или провинности. Ребята сами все видели и бросались

выполнять, работу, как помню во время войны, воевали наши

старички. Командир только посмотрит, бросит взгляд или

махнет рукой, и каждый знает, что надо делать и как делать.

Воевали осознанно и добровольно, без принуждения. Может

быть, потому и победили сильного и коварного врага.

38

39

И вот я снова со студентами на занятиях в Пашково,

под Могилевым. Признаюсь, что с ними удовольствие

проводить занятия. То, что они не знают или не умеют, то

быстро воспринимают и скоротечно учатся делать.

Действительно, по поговорке, что с такими ребятами можно

свернуть горы, с ними можно воевать и одолеть любого врага.

У них все есть, что надо, в первую очередь доблесть, а потом

разум, желание, сила, мужество, стойкость и патриотизм. А

умение и навыки приходят со временем на деле. Через два

месяца студенты физически окрепли, и их было не узнать. У

них изменился, как внешний, так и внутренний мир.

Совершенно переменился поведенческий характер. Они стали

мужчинами. Любо дорого было на них смотреть.

Может то, что я сейчас скажу, как покажется

некоторым деятелям, что это нелепость, но это мое мнение.

Однако считаю, что все студенты и школьники десятых

классов должны проходить летние лагеря, прежде чем они

отправятся на работы в народное хозяйство. Ибо только после

полевой закалки и выучки, молодые люди становятся

взрослыми людьми. Это граница, через которую

перешагивает человек, из одного состояния в другое. Да, я

понимаю, что проведение лагерей дорого и хлопотно для

государства, но это стократно оправдает все затраты. Сделать

человека дороже и труднее, и не всегда удается, чем

подготовить специалиста.

Сборы закончились выпускными экзаменами,

абсолютно без происшествий и ЧП. И мы к 1 сентября

вернулись на поезде в Минск. За эти два месяца я побывал в

Пуховичах только один раз, как гость, два дня. А дома все

было нормально. Жена моя Тамара, дети мои, Татьяна и

Евгения, под руководством бабуши Марии Николаевны, жили

хорошо. Служба не позволяла часто видеться с женой.

Однако, кроме того, что я приезжал в Пуховичи, в Могилев

39

40

приезжала один раз Тамара и жила целую неделю у меня в

гостях. Я с ней расположился в гостинице, где магазин и

почта.

По приезду в Минск, в сентябре месяце я поселился в

гостинице, во дворе штаба тыла, где редакция газеты "Во

славу Родины", на третьем этаже. Целых два месяца в одной

комнате мы жили втроем. Мой приятель по кафедре майор

Камалутдинов Юнус Гарафутдинович, неизменно жил со

мной и в лагере. И еще поселился к нам в комнату позднее

полковник Дубинин Василий Афанасьевич. Он был назначен

начальником военной кафедры института Механизации

сельского хозяйства. Прибыл он из Гомеля, кажется с

должности командира бригады. Грамотный, умный, толковый

мужчина. Что хочется отметить, так это то, что в нем не было

полковничьего гонора, но ярко звучал у него командирский,

требовательный голос. Он старше меня и войну провоевал

офицером, не то, что я красноармейцем.

Очень важны и интересны для меня были его мысли и

высказывания по многим вопросам текущей жизни в стране.

Я в политику, в быт и насущную жизнь народа, и в частности

молодежи, не вмешивался и не вникал. Мое участие

ограничивалось политзанятиями и чтением газет. Я, по

профессии, и долгу службы с местными властями не общался.

Я не получал никакой информации от райкома партии,

райисполкома, милиции, районного отдела народного

образования. А вот полковник Дубинин в Гомеле владел

областной информацией.

Очень интересные высказывания Василия

Афанасьевича относительно положения молодежи в

обществе. Я это понимал, потому что понимал себя, что был в

капкане такой же ситуации. Пока скажу про себя. Я

последний офицер, который воевал красноармейцем, самый

40

41

молодой участник войны. Когда я пришел в батальон, то сразу

же обнаружил и понял, что выдвижение мне в ближайшем

будущем не предвидится, новые погоны, с новыми

звездочками, мне не светят. Все ротные молодые люди, да и

взводные участники войны, но офицерами стали раньше, чем

я. А многие взводные офицеры еще с войны. Так что очередь

на выдвижение, до меня не дойдет. Я последний из могикан

так и останусь до пенсии взводным или вынужден буду

уволиться в запас раньше времени. Выбиться в люди не

представляется никакой возможности. И подумать только, я

для службы был сначала молодой офицер, а потом мгновенно

стал старым. Это произошло, когда в академию стали

принимать по возрасту до 28 лет, а раньше принимали до 32.

Судьба.

И оглянувшись кругом, под взглядами Дубинина, я

увидел ту же картину относительно молодежи на гражданке.

они сейчас на выдвижение и занимание высоких и хороших

должностей молодые, а через пять лет будут старые. Так и

будут сидеть на зарплате в 105 рублей.

Но продолжу о себе. Поняв это и имея желание, я засел

за науки, пошел в вечернюю школу учиться в восьмой класс.

И закончил одиннадцатилетку. Были у нас два десятых класса.

А я, чтобы сэкономить время, за один десятый класс сдал

экстерном. У меня были окончены одногодичные курсы

лейтенантов, я поехал в Ленинградское инженерное училище,

сдал за полный курс экстерном и получил гражданский

диплом. Я торопился учиться. Но мне уже исполнилось

двадцать восемь лет. Я подал рапорт для поступления в

инженерную академию. И тут вышел приказ Министра

Обороны об ограничении приема в академию по возрасту, до

двадцати восьми лет. Мне отказали в поступлении в

академию. Вот тогда я поступил на заочное отделение БПИ.

Мои усилия не пропали даром. На втором курсе я уже

получил повышение, обойдя всех своих стариков. И даже

41

42

сравнялся по должности со своим ротным капитаном

Константином Александровичем Борисовым. Он был

полковым инженеров в ракетном полку в Спепянке, а я

бригадным инженером в Пуховичах. Моя должность в

Бригаде даже выше его в полку. И, что поразительно,

сравнялся также, по должности с бывшим моим командиром

батальона подполковником Сильченко Валентином

Тимофеевичем. Вот какой бывает крутой подъем. Как-то на

сборах, командного состава округа, мы трое, я – Скатулин,

Борисов и Сильченко, встретились. Мы занимали должности

начальников инженерных служб бригад, и штатные звания

имели майоров. А я, когда-то, был взводным у Борисова, а

Борисов был ротным у Сильченко, а он был комбатом.

Вот только теперь, получив образование, я смог

получить и повышение по службе. К чему я веду этот

разговор? А тому, что все должности, как в армии, так и на

гражданке заняты, говорил полковник Дубинин, старым

поколением. И для молодежи нет должностей, чтобы

получить повышение, даже имея высшее образование.

Должность рядового инженера стоит 105 рублей, и ни шагу

вперед, а через пять лет получишь 120 рублей и сиди дальше

еще пять или десять лет.

Новая поросль молодых людей подпирает своих отцов.

Придет время, созреет ситуация, накопится ретивый

потенциал, и старое поколение будет низвергнуто. Так было и

так всегда будет. Это и есть противоречие отцов и детей.

Вовремя надо отправлять стариков на пенсию и освобождать

место молодым. Или находить применение, важное дело, для

молодых подрастающих сил поколений. Иначе

революционные потрясения неизбежны. Правители это

понимают, но не желают уступать место. Сидят на

должностях до гробовой доски, власть не выпускают из рук,

становятся пожизненными князьями. Разве это допустимо?

Противоречие между отцами и детьми может быть решено

42

43

только демократическими выборами и возрастным

ограничением. Передел собственности и перераспределение

должностей – это естественное социальное явление, при чем,

неизбежное.

В общем, в обществе создалась сложная ситуация. А

наверху, этого не понимали или не замечали. Участники

войны заняли все теплые должности сверху и до самого низу.

В общем-то, правильно и законно. Завоевали и заслужили. Но

хронический консерватизм захлестнул все общество. При

избытке инженерного образования, в лице безвременно

стареющей молодежи, инертно сидящей на мизерной

зарплате, развитие народного хозяйства застопорилось, а

потом и покатилось вниз. Хозяйство стало неуправляемым.

Власть стала существовать сама по себе, а народ сам по себе

стал жить. А в середке, образовалась прослойка в миллионы

образованных людей, не имеющих возможности приложить

руки и разум, и не желающий так дальше ограниченно жить.

Я заметил, что не зависимо от моего желания, я невольно

становлюсь политиком, даже философом. Но я дергаю себя за

хваст. Не трудно быть судьей, наблюдая процесс со стороны.

Еще продолжу обзор.

Нужно радоваться, что дело не дошло до драки. Сами

посудите, образовался вакуум невостребовательности и

вакуум потребности. Это самое опасное состояние общества.

Это баланс на грани разрухи. При этом, одна часть общества

хочет жить так и дальше, а другая, так дальше жить не

желает. ЦК, управляющее государством, как старое, военное,

так и новое, со старыми замашками, не поняло и не приняло

никаких мер для стабилизации общества. Получилось так, что

ЦК строчит директивы и думает, что кто-то эту чушь читает и

выполняет. Там, наверху, не понимают, что народ живет в

другом мире и новом измерении.

43

44

Но всегда существует еще прослойка общества,

которая незамедлительно воспользуется критической

ситуацией и устроит общество в своих интересах,

перераспределит материальные средства в свою пользу,

руками обойденных и обиженных. И будет жировать до

нового потрясения, пока не накопится критическая масса

невостребовательности и востребовательности, масса лишних

людей. Сильные страны захватывают сферы влияния, и рынки

сбыта, а личности стремятся перераспределить в своих

интересах и захватить производство, материальные средства и

ресурсы страны. В принципе, и те и другие – бандиты. С

ними бороться трудно и некому. Они сами и есть динозавры.

Прогуливаясь по парку Горького в вечерние часы,

втроем, мы о многом за два месяца переговорили, может

быть, не столько ярко и выразительно, высказывали мысли,

как я сейчас описал, но близко около этого. В дискуссии

всегда присутствовал вопрос о положении молодежи.

Молодежь является созидателем и творцом общества, но она

является и бушующим морем, и ураганом стихийных

бедствий.

Мало ли о чем мы рассуждаем на досуге, между собой,

как говорил Есенин, корявыми и немытыми словами, а жизнь

течет своим чередом. Главное работа на службе. А на службе

мы говорим только то, что надо и положено говорить. А

молодежь, к нашей службе, не имеет никакого отношения, и

ни каких вольностей, декабристских, демократических

замашек офицеры на службе никогда не позволяли.

Правда, не раз меня удивлял полковник запаса Иван

Иванович Пыльцов. Это он, брал с боем озеро Балатон в

Венгрии со своим пехотным полком. Смелый мужчина.

Бывало, на партийном собрании чешет почем зря, не разбирая

чинов и рангов, критикует всех, все и вся. Говорит

эмоционально с выражением, при этом, как блестящим

44

45

лезвием топора сверкает белками глаз, да языком губы

слизывает, да строит разные гримасы на лице, метая громы и

молнии. Интересно на него было смотреть.

Однажды, числа 20 октября 1967 года, беседуем в

преподавательской комнате, как вдруг, заходит Иван

Тихонович Кирющенко.

– Давайте-ка, Галкин, Скатулин и Камалутдинов

зайдите ко мне. У меня есть к вам дело. – Мало ли зачем

зайти? На то и начальство, что у него всегда есть для

подчиненных дело. Чем больше подчиненные озадачены,

тем спокойнее спит начальник. Кирющенко пропускает нас

вперед в свой кабинет.

– Присаживайтесь, господа, – у него всегда шуточки, –

разговор будет длинный и интересный, – а сам семенит

мелкими шашками за свой стол. Вот он уселся на стул,

поерзал и как-то смотрит на нас выжидательно, с легкой

улыбкой и таинственно.

– Ну, так с чего начнем? У вас, наверно, много

вопросов? Догадываетесь, небось, зачем я вас позвал? Нет?

Ну, не может быть? – И он нас засыпал вопросами.

– Ладненько, так и быть не буду вас больше морить и

мариновать. Командующий округом, генерал Третьяк,

выделил на нашу кафедру три квартиры. Вы втроем первые

на очереди. Дом этот уже закончен, устраняют какие-то

недоделки. Дом гражданский, и квартиры город выделяет в

счет десяти процентов положенных по закону для

офицерского состава. Этот дом находится в микрорайоне

Чижовка. Вот вам строительный адрес. Можете съездить

посмотреть. Я там не бывал, и не знаю, как туда проехать, но

в общем, направлении с железнодорожного вокзала или от

автозавода. Там сами разберетесь. – Закончил он свое

повествование. – Кого приглашать будете на новоселье, кроме

меня? Ха-ха-ха! – опять пошутил Кирющенко. – Обрадуйте

свои семьи. Позвоните или съездите. Договоритесь там с

45

46

начальниками циклов, чтобы вас подменили на занятиях.

Хорошо? Валите!

И Кирющенко назвал номера квартир. Мне и

Камалутдинову квартиры в одном подъезде и на одной

лестничной площадке на третьем этаже. Галкину квартира – в

крайнем подъезде на втором этаже. У всех троих у нас по

двое детей. У меня и у Галкина по две дочери, у

Камалутдинова – дочь и сын. И пока мы не знаем, по какой

квартире нам выделил Третьяк. Да и он ли выделяет? Может

это все легенды, что Третьяк контролирует каждую квартиру?

Да, так и есть. Я видел планы этажей, исчерканные рукой

Третьяка. С приходом Третьяка в округ, коренным образом

улучшились квартирные условия жизни офицеров. Надо

отдать должное, что он построил и благоустроил военные

городки в Белоруссии. Не все офицеры довольны жесткостью

распределения квартир, и мне выделил Третьяк всего

двухкомнатную квартиру, но я высоко ценю его заботу о

благоустройстве Советской Армии.

Всех ближе съездить к семье оказалось мне, один час

двадцать минут на пригородном поезде. Камалутдинов

служил в Гродно, в 11 понтонном полку и семья у него была

там. Сам Юнус, учился заочно в инженерной академии, в

Москве. Я понял, что в Москве, у него есть протеже, будто бы

в лице заместителя начальника инженерных войск, генерал-

лейтенант. Тот протеже, по национальности, тоже татарин, и

Юнус у него бывал в гостях. Так хвастался мне, мой приятель

за чаркой водки. Я в этом ничего плохого не вижу. Что? из

того? что один земляк ходит в гости к другому? Да ровно,

ничего. Однако, общеизвестно, что подобное приятельство,

по национальному признаку, порождает вредные последствия

для жизнедеятельности общества. Земляк земляка двигает по

службе. Национальная община – это узаконенная шайка на

46

47

вид безобидных разбойников, в конечном итоге, объединение

– враг государства. Ликвидация национальных образований

делает граждан равными. Национальная община

обособляется и старается тихой сапой захватить власть, и

жить припеваючи за счет основного населения.

Несколько слов по этому поводу. На Руси, каких

только нет землячеств. Среди них землячества: татарские,

еврейские, башкирские, польские, грузинские, корейские,

китайские, чеченские, азербайджанские. Да всех не

перечислить. А вот, русской общины нет. И русская нация

становится угнетенной. Все эти общины жируют на теле

русского народа. Да и вообще, посмотрите на Москву?

Москва – это не Россия. Москва – не русский город. Хорошо

это или плохо? Я не берусь судить. Я только констатирую, как

факт. Ах, лучше этот вопрос не поднимать, а замолчать. Нет,

он сломанным ребром вылезет наружу. А нацмены

заинтересованы в замалчивании. Да и властям на это

наплевать, им лишь бы удержаться на высоких стульях. А там

трава не расти. И если национальный вопрос не будет решен,

ликвидацией национальных образований, установлением

равных губерний, без пророчества, гибель России неизбежна.

Повторю, что для России главный вопрос – это ликвидация

национальных образований. И какой вождь это сделает, то он

будет самым великим человеком России.

Еще добавлю. Поэтому, чтобы не погубить Россию

надо ликвидировать все признаки национализма. Землячества

распустить и запретить их образование. Но самое главная

угроза для целостности России – это административные

образования, деления по национальному признаку. Почему

нет в России Русской республики, а Татарская есть? И другие

подобные национализмы? Пока не нашелся еще правитель,

который бы сделал Россию только Губернаторской страной.

Вот он бы в истории остался великим преобразователем. А

жаль, что пока не родился Губернаторский президент. Пусть

47

48

каждый гражданин себя считает любым нацменом, но

официально, ни в паспорте, ни в конституции не должно быть

деления людей на группы по национальному признаку. Я –

россиянин, но не русский.

Продолжу рассказ о своем приятеле Юнусе. Когда

приезжал на учения в Белоруссию московский покровитель

моего товарища, то они, как земляки встречались, один

майор, а другой генерал. И влияние этого чиновника

ощущалось. Юнус стал вести себя более храбро и вольно. И

начальство изменило к нему отношение, стало к нему более

лояльно. И вскоре Юнус получил новую должность,

заместителя командира 10 полка в Могилеве, а потом и

полковничью должность в Минске в Технологическом

институте. Это я говорю не в упрек и не в осуждение Юнуса,

а доказываю, как опасен национализм. За приятеля Юнуса,

что он получил повышение, я радуюсь. Я в это время

уволился в запас, и связи с Камалутдиновым не имел. Он

разошелся с женой Райлей. Можно, конечно, приписать мне

зависть, так как я пишу об этом. Но чувство горечи

образуется во рту, когда человек укусит горькую редьку. А я

пишу о том, что вижу и что чувствую. Я редьку не кусал. И я

этим вовсе не хочу сказать, что прав в последней инстанции.

Но я – такой.

А теперь о подполковнике Галкине Николае

Васильевиче, втором товарище в нашем доме. Во-первых, это

очень хороший человек. Несмотря, на то, что он не кончал

академию, он очень образованный офицер в военном

отношении. Он прибыл в Минск, в БПИ, по переводу из

Львова, с должности дивизионного инженера, с

добровольным понижением на должность рядового

преподавателя. Конечно, тоже с помощью протеже. А история

такова со слов Николая Васильевича.

48

49

Во время войны, в боях под Витебском, служили два

друга в саперном батальоне. Один был командиром саперного

батальона – майор Нетемин, а другой – капитан Галкин, его

заместитель. Воевали как надо, и дошли до Берлина,

понахватали орденов. Слово понахватали я употребил не

случайно. Однажды к нам в училище, в Ленинграде, приехал

генерал Хренов, герой Советского Союза. А я был дежурным

по курсантской роте. У нас был один курсант в звании

старшины, и он был дневальным. У него вся грудь была

увешана орденами и медалями. Генерал увидел этого

старшину и пришел в изумление.

– О-о-о, сколько орденов нахапал, а всего-то старшина.

Да тебе давно надо быть генералом. Ну-ка, покажись на свету,

я полюбуюсь тобой. Конечно, чужие ордена считать не

хорошо. Да уж ты прости, братец, меня. Я очень радуюсь, что

у нас, саперов, есть такие герои. Мы тоже не лыком шиты, а в

строчку. – И генерал, сверкнув белками и тряхнув головой,

помахал над головой кулаком. Поговаривали, что это был

старый генерал с революционным прошлым. Получил он

Героя на Дальнем Востоке, еще в боях с японцами. Между

прочим, генерал Абашин, наш начинж округа, там командовал

саперной ротой. А другие говорили, что он героем стал при

переправе на Днепре. А у генерала Хренова, судя по планкам,

орденов было в два раза больше, чем у старшины. В нем и

сейчас огонь патриотизма не угас, а горел неугасимым

пламенем любви к своему саперному роду войск, а стало

быть, и к Родине.

Так вот, после войны дорожные судьбы Нетемина и

Галкина разошлись. Нетемин окончил академию, да еще не

одну, И стал Начальником инженерных войск КБВО, а Галкин

так в войсках до пенсии и прослужил. И тут Галкин перед

уходом на пенсию решил уехать из Львова, так сказать, в

глубину России. Списался со своим бывшим товарищем по

49

50

войне и попросил перевести, если возможно, куда-нибудь,

хотя бы в Белоруссию. Так Галкин и оказался у нас в БПИ.

Нельзя забывать братьев по оружию. Мало этого, надо

всемерно помогать, оказывать добрые услуги. Я – за это. Тут

национализмом не пахнет. Тут товарищество и братство по

оружию. Нетемин оказался настоящим другом Галкину. Я им

песню пою.

Так вот, какое дело. Приехали мы в Чижовку через

железнодорожный вокзал с большими трудностями. Ходит

один автобус тройка, битком набитый пассажирами. Ну и ну,

вот так дела. А в сторону автозавода из Чижовки еще нет

дороги. Ташкентская улица только еще наполовину

засыпается гравием. Слева на поле у озера, качается рожь, в

будущем парке. Наш будущий дом стоит на самом высоком

месте. Даже часть города видна, панорама до железной

вышки у площади Победы. Смотрю на север, за озеро, над

городом стоит смог, серая хмарь. А у нашего дома ветерок

гуляет, и место красивое. В ста метрах край города. При этом,

у нас нет выбора квартир. Что нам дали и где нам дали, в том

и там и должны мы жить. Галкину квартира понравилась,

четыре комнаты с южной стороны, в торце дома. Юнус

кривился, ему предписаны всего две комнаты, а он

рассчитывал на три, дети разнополые, девочка и мальчик.

Резонно, тут ничего не скажешь. А я молчал. Но про себя

сказал, что Третьяк, мог бы мне дать и три комнаты, я бы не

обиделся. нам четверо, а приедет бабушка, сестра, брат или

племянница, то негде протянуть ноги. З0 квадратных метров,

не разбежишься. Спальное помещение на четыре кровати. А

для жизнедеятельности места нет.

Но говорят, что жаловаться Третьяку бесполезно, что

написано у него пером, то не вырубишь топором. Третьяк –

железный человек. Я видел его много раз. Вообще-то, он,

нормальный мужчина. Как мне казалось, выше среднего

50

51

роста, поджаристый, скорее полублондин, несколько резкий в

движениях, не стеснен в словесных выражениях, иногда за

пределами военной этики по отношению к военным чинам.

На совещании поднимал генералов в зале, рядом со мной

сидящих, и читал им нотации, не считаясь с субординацией,

что запрещает устав, но начальству не указ. Старшему чину, в

присутствии младшего и подчиненного, нельзя делать

замечания или читать нотации. Иначе, какая это армия?

Колхоз, да и только. А колхозом, известно, землю

обрабатывают, а не воюют. И Третьяку, правила военного

этикета, надо было понимать и выполнять неукоснительно.

Однако, повторюсь, Третьяк, по-моему, взгляду,

рядового офицера, очень много сделал для Советской армии в

Белоруссии, в материальном отношении. Но отношения

офицеров к нему не однозначны. Все зависит от того, – по

какому критерию ты судишь о человеке, по отношению к

делу, по требованию к тебе, по личному обаянию, или не

удовлетворению твоих просьб, или снятию тебя с должности

не справедливо и за пустяк? Вообще, он построил,

разумеется, трудом и битьем солдат и офицеров, военные

городки, в том числе казармы, боксы, заборы, и дома

офицерского состава. До него, военные городки обозначались

кривыми заборами, кольем, колючей проволокой, и были в

самом запущенном и задрипанном состоянии. Срам было

смотреть. А я считаю, вечными и нетленными деяниями

человека, оставленными на земле в наследство, после себя,

это то, что он построил. Поэтому, Третьяк заслуживает

памяти потомков.

Я когда-то читал книгу, где упоминалось имя Третьяка.

Он молодой, с 1925 года рождения. А войну он закончил

командиром пехотного полка. Я всех подробностей не знаю,

но звание героя Советского Союза он получил, будучи,

кажется, командиром разведывательного батальона. Я с

51

52

Третьяком никогда не разговаривал. Но, бывало, он проходит

мимо, смотрит на меня, как на интересную картину, а я – на

него, как на генерала. Только и всего. Любопытно. Каждый

человек должен соображать, что о нем думает, и что еще

подумает о нем, встречный человек У Третьяка, видимо, была

привычка, упорным взглядом смущать подчиненных, и тем

самым заставлять повиноваться, и чувствовать, что он не

просто человек, а власть имущая и надо дрожать перед ним

осиновой дрожью. Что он – Царь царей, Бог богов и воинский

Начальник. Но я Третьяка вспоминаю добрым словом. Он

многим свернул шею, не могу судить – справедливо ли? Но,

его тяжелая рука, меня не тронула.

Обычно, когда приезжает какой-нибудь чиновник, то

люди сбегаются посмотреть и послушать его, а когда Третьяк

приезжал, и люди об этом узнавали, то все разбегались по

углам, порой даже и подчиненные командиры, коим

надлежало встречать его. Так что я не знаю, что лучше,

начальник должен делать: хвалить, орденами награждать,

затрещины давать по затылку или снимать с должностей?

Вождь и подданные, начальник и подчиненный, каждый

должен об этом подумать, что лучше и полезнее?

И вот, разыскали мы дом, он в центре Чижовки, перед

площадью, посмотрели квартиры, я остался доволен. Я знал,

что жена моя, Тамара Федоровна, женщина без особых и

больших запросов, она может довольствоваться тем, что есть,

самым малым. Тамаре хоромы вовсе не нужны. Возвращались

мы из Чижовки на кафедру БПИ, через автозавод пешком, и

вышли мы на Могилевское шоссе. Я поехал на трамвае сразу

на вокзал и в Пуховичи. Хотелось поскорее сообщить семье

радостную новость и порадоваться вместе с ними. Как же не

радоваться? Мы уезжаем на новое местожительство. В

52

53

большом городе будем иметь свою квартиру. Не будем

скитаться по военным городкам и частным квартирам. Спать

на солдатских койках, и есть, вместо стола, на чемоданах. Все

это немного надоело. Хотелось определиться на постоянное

место, иметь свой дом и свой угол и кол. А то, как говорят,

живем, – нет у нас ни двора, ни кола. Ведь, когда-нибудь,

надо и угомониться. Сколько корабль в море не плавает, а

возвращается в порт приписки или к новой своей пристани в

гавани.

– Ну, что, дорогие мои, жена и дочери, собирайтесь, я

получил квартиру в городе Минске, на юго-востоке. Это не

далеко от Могилевского шоссе. Ну, не сегодня, но через пару

недель уедем.

– Папочка, правда? Вот здорово. Ура!

– Папочка, значит, мы скоро уедем? Ура!

Радость светилась в глазах дочерей, Татьяны и

Евгении, они прыгали от охватившего счастья и бросались

мне на шею. А я, в свою очередь, радовался их радости. Вот

ведь как, следует строить нашу жизнь, человек должен

радоваться радости другого человека.

В нашем доме, как мы узнали с Юнусом, были какие-

то непорядки, то ли с коммуникациями, то ли с основаниями

фундаментов, он уже шесть месяцев стоял не заселенным. В

доме восемь подъездов по пятнадцать квартир и все врезные

замки у дверей можно открыть одним ключом. Как потом

оказалось, что и в других домах такие же врезные замки.

Один раз к нам пришла женщина из-за детского садика, из

шестнадцатого дома, говорит, случайно перепутала,

заблудилась, и открыла нашу дверь. Номер квартиры у этой

женщины тоже 83.

– Что вы здесь делаете? – Испуганно возмутилась она.

– Это моя квартира. Как вы сюда попали? – Услышав это,

можно остолбенеть.

53

54

– Мадам, – обратился я к ней, с некоторой

растерянностью, подумал, что нам выдали двойной ордер на

квартиру. – Кто это вам сказал, что это ваша квартира?

Мы с Юнусом купили накладные с французскими

ключами замки и сами врезали. Правда, Юнусу помогал

плотник, что-то у него не получалось с врезкой замка. Тут же,

мы, втроем: я, Камалутдинов и Галкин, получение квартир,

как полагается, по-русски, обмыли. Купили колбасы и пару

бутылок водки. Устроились у окна на досках. Какие удобства?

Что нам привыкать стоя есть и пить? Хорошо если сядешь на

пенек. Самое важное, что в своей квартире справляем

новоселье.

В начале ноября я поехал в Пуховичи за семьей. К

этому времени мы полностью рассчитались с КЭЧ и

домоуправлением в военном городке. Тамара практически

сдала военную квартиру. Осталось только выехать. Я пошел в

бывшую свою 5 Бригаду спецназ и попросил у начальника

тыла автомашину.

К командиру бригады Ковалеву я не зашел. А что мне у

него делать? О чем с ним говорить? Про любовь, вряд ли,

можно с ним беседовать, и оставлять любовь свою ему на

память у меня нет желания. А ненависть у меня к нему была,

но душа моя уже отболела, и я тоже не хочу ее оставлять

здесь или брать ее с собой. Пусть она умрет. Мне легче жить

без ненависти. Говорят, забыть обиду, значит, простить. Но

забыть мне обиду, причиненную ни за что, невозможно.

Показать свою власть и выместить свою злобу, на

беззащитном подчиненном, – это низменно дело. Но я не

хочу, осознав, жечь свои нервы, только потому, что кто-то по

моему адресу делает глупости и подлости.

И мы уехали, попрощавшись с добрыми соседями

навсегда. Особенно мне жалко было расставаться с друзьями.

Мой друг Харьков Феликс Иванович, Антонина Васильевна,

где вы теперь? Я помню вас, мне вас не хватает. Виктор

54

55

Михайлович Савенков, я помню тебя, где ты там сейчас? В

Астрахани или Сталинграде? Мне тебя не хватает.

А в Минске, на новом месте, жизнь стала понемногу

налаживаться. Самое трудное было с транспортом. Автобусы

Лазы набивались так, что лопались двери и борта. Поездка

составляла в одну сторону более часа. Я еду в транспорте два

часа в сутки. Это составляет одну двенадцатую суток. Значит,

один месяц в году, я живу в городском транспорте, в автобусе

и трамвае. А это напрасно растраченная жизнь. Кому это

надо? И почему мы не хотим и не умеем ценить самое

дорогое – человеческую жизнь свою и чужую. И тот же

Третьяк, давал квартиры, нам, офицерам, от места работы в

двух часах езды. Квартира и работа должны быть рядом. тогда

жизнь будет использоваться рационально, с большим

коэффициентом полезности. И почему мы не жалеем

материальные ценности, растягиваем транспортные

коммуникации до гигантских размеров. Город должен быть

компактным, каждый метр занят жильем. У муравьев и пчел

все жилище с тысячным и с миллионным населением состоит

из одного дома. Мы не муравьи и не пчелы. У нас земли

много. Верно. Но надо разумно устраивать свою жизнь,

удобно, выгодно и не разорительно для кармана и

рационального использования жизни.

А на кафедре жизнь идет своим чередом. Не только

студенты, а и преподаватели грызут гранит науки. Ничего на

месте не стоит. Наука все время обновляется. Знания по

военным предметам все время переосмысливаются,

поступают новые виды вооружения, появляются новые

задачи, возрастают требования. И некогда отдохнуть,

вздохнуть свободно и оглянуться назад. Все время, давай-

давай, жми-дави. Конспекты и разработка материальной базы

отнимают у нас большую часть рабочего времени. А еще в

55

56

субботу на кафедре командирский день. Даже появилась

сатирическая реплика. Один спрашивает:

– Какое у вас образование? – Другой отвечает не

задумываясь.

– Двадцать лет командирской подготовки.

И кроме саркатизма, я скажу, на самом деле, это

серьезное образование, офицеры от него седеют, а

командирский уровень держится на высоком уровне.

Весь этот день, занятия проводятся с нами, с

преподавателями, и вовсе не по тем предметам и наукам,

которые мы преподаем студентам. Наш разум, будто

бездонная бочка из-под керосина, а не сосуд с благородным

нектаром, наполняется всякой важной наукой и несусветной

чепухой. В наш сосуд вливают всю химическую службу,

наполовину ложную и фальшивую, а, следовательно,

бесполезную на войне. С нас требуют знать тактику

общевойсковую и инженерную, все иностранные армии. При

этом, необходимо знать наизусть немецкую, французскую,

английскую, американскую армию – как они устроены, от

солдата до дивизии, вооружение и тактику.

А вот, что стоит марксизко-ленинская подготовка.

Одно название приводит к непониманию предмета. К

примеру, взять тактику, ее же не называют петровка, ленинка,

карловка, чингисханка, наполеоновка. Но мои мозги

промываются марксизмом и заполняются песком. А ведь весь

марксизм, как и всякая теория, не что иное, как ложная

картина мира, построенная воображением, пусть и очень

разумного человека. Теория – это иллюзия, несуществующий

предмет. Библейские истины куда ценнее, чем любые теории.

Хотя и они не являются историей и конституцией.

Хорошо еще, что для семинаров полковник Селиванов,

он у нас, вроде, нештатного замполита кафедры, давал

заранее вопросы выступающему оратору. Некоторые

умудрялись вклеивать в конспект вырезки из газет или листы

56

57

из книги. И вот, на трибуне человек молотит монолог по

написанному конспекту или напечатанному в газете. А все об

этом знают и занимаются своими делами, включая

Селиванова. Все знают, от Брежнева до Скатулина, что

многое не нужно, но никто отменить не может. И задаешься

вопросом, что это значит, и к чему это приведет? И когда

люди поймут, наконец, что жизнь надо не меняя изменять.

Тогда существование становится доброкачественным и

стабильным. А это на радость себе и на горе соседям.

Догматизм любого теорецизма зацикливает людей и делает их

роботами. Глупостью можно обесценить любую прекрасную

идею.

А я, не взирая, ни на что, на это, – во все верю, и все

принимаю за чистую монету. Начальство говорит, значит, так

надо и так будет. Им видней, они знают, что делают. И

коммунизм будет построен к 1980 году, обещал Никита

Хрущев. Потому что мы живем в такой век, когда все дороги

ведут в коммунизм. Только сын его, сын Хрущева, почему-то

сбежал в Америку от коммунизма. Мы живем в век, когда все

дороги ведут к коммунизму, изрек Вячеслав Молотов. Если

бы Молотов был Иван Сусанин. И пусть бы врагов водил по

болотам, а то ведь он своих людей завел в болото. Но все это,

мне горько теперь воспринимать, оказалось обыкновенным

блефом. Неужели, эти господа, нас немного научили думать?

А может, и нет. Русского человека никогда ничему не

научишь. Мамай и Калита до сих пор на Руси. Они идут по

пятам поколений. А оборачиваться, чтобы посмотреть, что за

Боги стоят за спиной, власти не дают.

Ладно. А между тем, во Вьетнаме американцы

наступают. Этот американский империализм – злейший враг

человечества, не может мирно и спокойно жить. Навязывает

свою гегемонию на планете для всего человечества. Разве

57

58

можно остаться равнодушным к горю и бедам братского

народа, который просит помощи? Так ли, нет ли? А снизу все

равно не видно. То из них – прав, а кто – виноват? По этому

поводу, можно говорить много, но я всегда говорил, что

наступит время, и Россия с Америкой будут шагать в ногу в

одном строю, сохраняя необходимый паритет оружия двух

стран. А братьями, Россия с Америкой, никогда не будут.

Американский сашизм, основанный на мировом гегемонизме,

разрушит планету.

Некоторым моим новым товарищам, было известно,

что я пописываю стихи. Писать стихи – это мое хобби, я пишу

всю жизнь, но не напечатал почти ничего. Журнальные статьи

мои печатались в военных газетах Патриот Родины, Во славу

Родины. И только.

У нас на кафедре, на цикле машины инженерного

вооружения, начальником которого Владимир Сергеевич

Шамин, был преподаватель, майор Пшеничный Владимир.

Это был грамотный, начитанный и умный мужчина. И еще,

на общевойсковом цикле, был преподаватель майор Рапопорт

Ицко Ибарухович. Так вот, Рапопорт говорил, издеваясь над

Пшеничным.

– Николай Иванович, я – еврей, но сын русского

народа, а Пшеничный – русский, но сын еврейского народа.

Мы смеялись этой выходке до упаду. Весь вопрос

состоял в том, что русскому человеку об этом и в подобном

тоне говорить возбранялось. Считалось семитизмом.

Семитами считали себя евреи, но не хотели об этом слышать.

Хотя семитами, на самом деле, являются все арабы, весь

ближний восток. А вот сионизм, Советская власть попирала.

Хотя он-то, только, и является еврейской принадлежностью.

И, Рапопорт Ицко Ибарухович, об этом говорил в открытую.

А мы смеялись и молчали. Как-то сидим в преподавательской

вдвоем в углу, а Пшеничный мне и говорит:

58

59

– Колька, что ты не напишешь стихов про Вьетнам,

такая злободневная тема? Тисни что-нибудь.

– У меня написаны, но они ни кому не нужны. Я много

посылал стихов, но ни одна газета, ни разу не напечатала.

– Почему? Ответы, наверно, писали?

– Говорят, что плохие, не совершенные стихи. Я же

стихи пишу для себя, и вовсе, я не поэт, так, стихоплет, не

более того. Самоучка.

– Дай мне свои стихотворения, я отнесу в газету

Советский инженер, и они будут напечатаны. Вот эти,

сражающийся Вьетнам, очень злободневны. Я сейчас иду в

главный корпус, и зайду к редактору Андрееву. Николай

Васильевич милейший человек.

– На, возьми, жалко мне что ли. Вот стихотворение

Вьетнам победит. Может действительно стоит напечатать.

ВЬЕТНАМ ПОБЕДИТ

Вьетнам, – сражающийся Вьетнам.

У моря в огне земли полоса.

Враги разорвали тебя пополам

И тело терзают, сжигают леса.

К оружию, люди, – Планете в огне.

Вьетнам у орудий – мой друг на войне.

Он ранен был трижды, три пули в груди,

Но дрался он – лишь бы, Отчизну

спасти.

Стервятники низко – последний патрон.

Россия не близко – идет эшелон.

А враг атакует, – сирена завыла.

Четвертая пуля Ки сердце пробила.

Дружище мой Ки упал у реки.

Вьетнам, – сражающийся Вьетнам.

59

60

У моря в огне земли полоса.

Не сдастся на милость в рабство врагам.

Победа героям смотрит в глаза.

Дружище мой Ки упал у реки.

Над павшим братишкой склонилась

сестра.

Иль слезы – ручьями, иль дождь – из

ведра.

И плачет трава, слезятся цветы,

Что в горле слова стоят у черты.

Соленые щеки и горечь во рту

Такая, что ноги не держат беду.

А кровь просочила зеленую грудь,

Как орден отлила, – сестра, не забудь.

Вьетнам, – сражающийся Вьетнам.

У моря в огне земли полоса.

Не плачьте, друзья, не положено нам,

Врага не пробьет никакая слеза.

Ля стиснула зубы и девичьи губы.

– Ты видишь, мой Ки, я больше не плачу.

Пусть плачут враги, а как же иначе?

И, встав над братишкой, Ля крикнула

звонко:

– Клянемся, мальчишки…

– Клянемся, девчонки…

И ожил, немного молчал бастион –

Пришел на подмогу второй батальон.

На море – граница, рубеж – у ворот,

За брата – сестрица. Строчит пулемет.


А разговор это был перед днем Светской Армии, в

феврале 1968 года. И однажды, после праздника 23 февраля,

60

61

Пшеничный входит в преподавательскую комнату с пачкой

газет Советский инженер.

– Колька, на, возьми газету с твоими стихами. – И он

бросил пачку газет на первый стол. Голос у него громкий,

басистый. Сам он высокий и объемный. В легких небольших

очках, с синеватым лицом, в былом, с черными волосами, а

теперь с проседью и редкими, и с академическим значком на

груди, Владимир был похож на ученого. Несколько раз

приходил с сыном и просил меня рассказать, как я пишу

стихи, по вдохновению, по лирическому настроению или

заставляю себя писать насильно. А я и сам не знаю. У меня

просто хобби. Пишу, да и все. Я во всем самоучка.

Я полюбил сначала читать стихи еще в далеком 1945

году в сентябре месяце, когда приехал в Устюжну на

похороны матушки Екатерины Павловны. До этого читать

стихи мне было некогда. В мои юношеские годы шла

кровавая война и я, разутый, раздетый, холодный и голодный,

работал. А потом ушел в армию. Я дома был полмесяца, в

руки мне попалась книга стихов Пушкина с поэмой Евгений

Онегин. Я эту поэму выучил наизусть. Легко читаю, легко

запоминаю. Интересно. А что еще надо?

В газете Советский инженер все материалы были

посвящены Советской Армии. И была статья Николая

Зиноновича Артюшевского, подполковника, нашего

преподавателя, про инженерные войска.

– Учти, Колька, редактор, Николай Васильевич

Андреев, просил тебя зайти к нему, чем зайдешь скорее, тем

лучше. Ему нужны толковые газетные работники на

общественных началах.

А через несколько дней, вызывает меня начальник

кафедры Иван Тихонович, а он член парткома института,

ответственный за военно-патриотическую работу.

61

62

– Андреев просил меня, чтобы я назначил тебя в состав

редколлегии, как представителя от военной кафедры,

заведующим отделом военно-патриотической работы. Вот я,

от имени парткома, тебя и назначаю работать в газете. Понял?

Я за эту работу отвечаю в парткоме, а ты в редакции? Понял?

Что молчишь?

– Понял, Иван Тихонович, как не понять.

– То-то, смотри у меня, не подкачай, не подведи. А

теперь, вот что? Я на кафедре еще объявлю, но сейчас

поздравляю тебя с присвоением воинского звания майор. Вот

погоны с двумя просветами и большой звездой. Носи на

здоровье. Желаю дослужиться до полковника. До генерала

дослужиться, наверно, не успеешь. Возраст не тот, да и время

не то. Иди.

Я получил новое заслуженное воинское звание. Я не

могу передать всю радость, которая охватила меня.

Правильно, в зобу дыхание затруднялось, что слова не

высказать. Это было торжество над самовластительным

злодеем, который задержал мне присвоение воинского звания

на полгода. Но минутная слабость воспоминания не омрачила

мне жизнь. Я вошел в преподавательскую комнату, держа

погоны в руках. Все мои новые приятели догадались, в чем

дело и стали поздравлять. Удивительно то, что кому-то,

присвоенное новое воинское звание, радует всех

сослуживцев. Нет ни какой зависти. Правда, на кафедре все

преподаватели старшие офицеры. Я люблю звание капитана,

и расстался с ним с сожалением. Капитан для меня звучит

музыкой, но теперь я – майор, что значит в переводе мэр

города.

В субботу, после командирских занятий, многие

офицеры инженерных циклов собрались отмечать мое

повышение в воинском звании. Желающий участвовать в

62

63

праздновании, нашлось человек двадцать, я пригласил Ивана

Тихоновича, и мы отправились в ресторан.

– Николай Иванович, – уговаривал меня Николай

Федорович Шипицын, мой начальник цикла, – ты не

расстраивайся, что много офицеров. Ты сделаешь заказ только

один раз, скажем по сто пятьдесят, а потом мы заказы сделаем

сами. Нам нужен повод для мужской компании. – И он

объявил. – Товарищи офицеры, все, кто идет, собираемся в

ресторане, в районе жилого массива улицы Каховской.

В этом ресторане я был несколько лет назад, всего

один раз, я еще тогда служил в Пуховичах. Привел меня суда

мой приятель, некто Георгий Качановский, преподаватель

металлических конструкций строительного факультета. Это

был мужчина высокого роста, крепкого телосложения. Как-то

мы встретились в автомобильном магазине, в переулочке,

около кинотеатра «Смена». Участников войны записывали на

очередь для покупки автомобилей. Я записался на Москвича,

исходя из возможностей бюджета. Москвич сначала стоил

около пяти тысяч, а когда очередь пришла мне покупать, он

уже стоил семь с половиной тысяч. Пришлось, что

называется, лезть в займы. К счастью у меня был по городу

Слуцку хороший сосед, Конвиссер Григорий Яковлевич, и его

жена Галина Ивановна, так они одолжили мне приличную

сумму, полторы тысячи рублей. А Качановский сетовал, что

машины делают не по его росту.

– А я записываюсь на Волгу, в других машинах я не

помещаюсь на сидениях, коленки выше рулевого колеса. –

Смеялся Качановский. – Хотя деньги на Волгу собрать будет

очень трудно. – Чистосердечно признался он.

Во время войны он был капитан артиллерии, командир

артиллерийской батареи. Он сражался на Висле и Одере.

Получил приличное ранение, кажется, в правую ногу.

63

64

Я не хочу касаться его личной жизни, хотя знаю о нем

много. Кандидатскую диссертацию он так и не защитил. Хотя

работал над ней долго и упорно. Тема не пошла, ее идея

состояла в заливке бетоном проезжей части металлических

мостов. Так что он, так и остался на зарплате старшего

преподавателя и доцента. А на эти деньги можно ездить

только в трамвае.

Между прочем, с Качановским я заходил на квартиру к

Александре Матвеевне Маркиной, к самой красивой даме в

институте, математичке. Не могу сказать точно, они были

родственники или земляки, кажется с Гомельской области.

Это Александра Матвеевна на втором курсе мне поставила на

экзаменах двойку. И мне осенью пришлось экзамен ей

пересдавать. Александра Матвеевна посадила меня на

уравнениях прямых и кривых. Я помню вас Александра

Матвеевна, и поминаю добрым словом.

В этом ресторане мы сдвинули четыре стола. Мне

пришлось заказывать три раза, и поднимать тосты под

маринованные грибки. А потом ребята сами заказывали много

раз закуску и выпивку. Компания было веселая. Мы много

пели военных песен, петь песни в ресторане не запрещалось.

Мне купили новые золотые погоны, а большие две звезды

положили в стакан с водкой для первого тоста.

По приезду из лагерей, кроме командирской

подготовки, под руководством Долбни, заместителя

начальника кафедры, стали заниматься физической

подготовкой. Сначала мы побегали по стадиону, благо он у

нас под окном четвертого корпуса, помахали руками, но это

никому не понравилось, и Долбня организовал волейбольную

площадку, прямо у стены четвертого корпуса. Это занятие

оказалось более интересным. И этот вид спорта нам

привился. С наступлением холодов мы перешли играть в

64

65

спортивный зал кафедры физического воспитания, с которой

у военной кафедры был всегда контакт и хорошие отношения.

По-моему, военная кафедра плодовитая, она родила

две кафедры. Из нее вышла кафедра физического воспитания,

заведующим стал Пехотный. И члены партии, кафедры

физического воспитания, состояли на учете на военной

кафедре. А преподаватели кафедры физического воспитания,

всегда ездили в лагеря в Пашково и проводили со студентами

утреннюю физзарядку, часы физической подготовки и

спортивные соревнования.

Из военной кафедры вышла и кафедра гражданской

обороны, заведующим стал Семашко. Он полковник запаса и

был раньше преподавателем на военной кафедре. Многие

офицеры после увольнения в запас уходили работать на

кафедру гражданской обороны.

До этого я никогда не брал в руки волейбольный мяч, я

не умел принимать его ни на пальцы, ни на кисти рук. Так

сложилась жизнь, что в руках я умел держать только

винтовку. И с винтовкой умело выполнял упражнения:

коротким коли, длинным коли, бей прикладом, поражай

огнем. А при игре с мячом надо работать пальчиками и

кистями рук. Я играл хуже детей в сто раз, самых маленьких,

первогодок. Но Долбня заставлял играть. Прямо над душой

стоял с кулаками. Правда, он с сам играл не лучше меня.

В общем, в последующем, я играл в волейбол в

течение более пятнадцати лет. Конечно, профессионализма я

никакого не достиг. Так, одно баловство. Но только что

забавлялся, прыгал и бегал по площадке. И мне это

нравилось. Я часто ездил на туристическую базу

Черноморского флота в Севастополь. Там каждый день играл

в волейбол. И даже участвовал на соревнованиях во второй

группе от турбазы. Играл на волейбольной площадке, у

65

66

памятника погибшим кораблям в севастопольской бухте.

Такой чести удостаивается не каждый. Я о Севастополе буду

говорить еще не раз. По моим архивным документам, я в

Севастополе проводил отпуск по полтора и два месяца, в мае,

июне, в течение десятка лет. И эти годы являются лучшими

годами моей жизни. Так что Севастополь – город Русской

Славы, для меня – родной город.

Вот опять о себе лично. Я почему-то стеснялся

заходить в редакцию. Подумаешь, нашелся какой поэт. Ровная

шишка на ровном месте и туда же. У нас в Слуцке был

редактор дивизионной газеты майор Шапиро, тоже меня

приглашал, но я так и ни разу не зашел, а присылал ему

заметки на саперные темы по почте. В это же время я писал

иногда статейки в окружную газету "Во славу Родины". Но

саперную тематику и заметки по разминированию не всегда

пропускали. Материалы считались закрытой темой. Печатал

я кое-что в Слуцкой районной газете, стихи и статьи. Но я

отлично понимал, что я самоучка, саморощенный писака, не

более того, как недоросль. Я кожей чувствовал отсутствие

образования, знания, умения, навыков. И сколько бы я ни

писал, не мог ничего толкового написать.

Первую примитивную заметку, я написал в газету

«Патриот Родины», Беломорского военного округа, в 1946

году с разминирования из-под Никеля. Наша первая саперная

рота, 724 отдельного саперного батальона, разминировала

участок дороги на песочках, между болотом и озером. Там,

тогда ротный, капитан, ростовский жулик, как он себя

величал, наступил на противопехотную мину эску. Вышибной

заряд отсырел, мина не выпрыгнула из земли, только пошел

дымок, а я шел следом за ним в трех шагах. Так что мы

родились в рубашке, остались и на этот раз живы и здоровы.

А я продолжал писать, из интереса писать, корявыми и

немытыми словами. Создавал большие поэмы, не только

66

67

стихи, но никто их не печатал. Я перестал посылать и писал

только для своего удовольствия, тратя много времени и сил.

Но с уверенностью могу утверждать, что все, что есть во мне

хорошего, я полностью обязан стихам, которые писал сам. Я

научился думать и говорить, а может быть, и поэтому стал

человеком.

Но как-то, я отважился и зашел в редакцию газеты

Советский инженер. Редакционная комната располагалась в

правом крыле, на втором этаже, рядом с парткомом и

месткомом. Слева за столом сидела девушка, явно по образу

армянка, но русая, волосы светловатые, причесаны назад и

немного набок, лицо у нее белое с кремовым отливом. Она

подняла голову от стола резко, скорее оторвала, как

прилипшую, стряхнула назад волосы с лица и уперлась

взглядом в меня, как ножничными лучами, своих карих глаз.

Справа у окна сидела тоже девушка с более темными

волосами, с завитушками у плеч, но с продолговатым лицом,

кинула мне два скользких лучика и, потушив их, продолжала

щелкать клавишами на пишущей машинке. А я упорно искал

мужчину. Он сидел в левом углу в затемненном простенке,

свет от окна падал ему только на стол. Я посмотрел на него.

Он встал и шагнул мне навстречу. Не стоило большого труда,

я сразу охватил его взглядом. Он невысокого роста,

щупленький, с овальным лицом, лоб высокий, волосы

зачесаны назад, с небольшими залысинками, редеющих

волос. В принципе, с точки зрения разведчика, если в толпе,

так его и не заметишь.

– Ждем, ждем, Николай Иванович, как же, наслышаны.

Хорошо поэту – иметь свою газету. Проходите. Садитесь. Вот

сюда. У нас комнатка узенькая, тесновато, как всегда для

редакции места не хватает. – И он прошел на свое место, а

мне пододвинул стул рядом со своим столом. И продолжал

говорить голосом со звенящим колокольчиком, естественно и

просто, как с давно знакомым человеком, но на вы. Он подал

67

68

мне руку легкую и сухощавую, с оттопыренным указательным

пальцем, будто все еще держит в руке карандаш.


– Меня зовут Николай Васильевич, стало быть,

Андреев, редактор. У нас в редакции только два сотрудника.

Вот представляю. – Он повернулся, и через меня, показал

рукой на первую девушку, которая продолжала упираться в

меня стальными лучами карих, широко открытых глаз. –

Светлана Гульянц, профессиональная журналистка, окончила

БГУ. – Светлана привстала и отвесила мне реверанс, подарив

очаровательную улыбку, держа в руках листы бумаги и

чернильную авторучку.

– Светлана Гульянц, – повторила она, – Здравствуйте

Николай Иванович. Как говорят, в нашем полку прибыло.

Поздравляю вас, вы теперь наш сотрудник. Мне это очень

нравится.

Я отвечал скромно и односложно. Примерно так:

здравствуйте, да, нет, спасибо, конечно, подружимся, будем

работать. Вот так я стал нештатным сотрудником газеты

«Советский инженер».

И что удивительно, от чего я поморщился, так это то,

что Николай Васильевич и Светлана курили, как заправские

сапожники. В комнате редакции нечем было дышать. Ну, как в

черной бане, дым стоял коромыслом, хоть веники вешай. А я

в это время как раз не курил. Но ведь табак это такая зараза,

что легко начать курить снова.

Я теперь частенько заходил в редакцию, меня

неизменно доброжелательно и радостно встречали, как своего

человека и иногда находили работу. То помогать делать

считку, то кое-что редактировать или исправлять стихи. Бывал

я и в типографии.

68

69

– Николай Иванович, да вы кромсайте материал, смело

и решительно, не боясь, мысль должна быть выражена кратко

и точно.

– А эти стихи переделывайте заново, по-своему, так,

как надо. С молодыми поэтами я согласую редакционную

версию.

Николай Васильевич Андреев, майор в отставке,

уволился из армии с последней должности редактора

армейской газеты. Вою жизнь он прожил газетчиком. И

воевал он журналистом. И первым со своей дивизионной

газетой вошел в Крым. Он был участником очистки

полуострова от разгромленных фашистов, и прямым

свидетелем трагического выселения татар из Крыма.

Однозначно ответить на вопросы, правильно или не

правильно, татар выселили из Крыма, невозможно. Но повод

для выселения был неопровержимый. Я об этом был

наслышан еще при первой поездке в Крым в Феодосию.

Тогда местное население утверждало, что, как только

немцы вошли в Крым, а моряки ушли из Феодосии, то все

семьи советских моряков татары вырезали. И также резня

повторилась в отношении татар, когда высадился десант

Советских моряков в Феодосии.

Николай Васильевич рассказывал об этой татарской

истории скупо, он не любил обсуждать национальные

вопросы. Придерживался позиции дружественного

сосуществования всех народов. Чистый интернационалист.

Конечно, он был член партии, как и я. Только он с большим

партийным стажем, а я поменьше. Я член партии с 1958 года.

Взгляды у нас совпадали. Я с ним хорошо ладил. Он оказывал

мне всяческую поддержку.

Редактор мой Николай Васильевич Андреев, со

свойственной ему привычкой, втягивать людей в свою работу,

69

70

потихоньку, да понемногу, стал давать мне кое-какие

поручения. А однажды говорит:

– Николай Иванович, выручай. В институте состоится

24 научно-техническая конференция профессорско-

преподавательского состава. Докладчик Солдаткин, у нас нет

критического материала. Тисните сатирический стишок. Надо

к этой теме привлечь внимание.

– Хорошо, Николай Васильевич, попробую написать

какую-нибудь глупую басню. Но учтите, я не велик

специалист по этой части. Плохо получится, не взыщите. – И

вот, с тяжкими трудами, было мной написано и напечатано

стихотворение в газете рядом с докладом.

КОМАР КОМАРОВИЧ

Басня

Комар Комарович – чудо детка,

Порой, – ершась, порой – жужжа,

Изображал с успехом редким

Собой ученого мужа.

Вот кабинет – у речки роща.

Пробирки, склянки, банки, бочки,

А он, как лев, косматый, мощный,

Уставил хобот тощий в точку.

Научно мыслил, что бывает

Успех в науке иль поруха:

Один – шутя, слона рождает,

Другой – в мученьях только муху.

А сам он знал, что не под силу

Ему творить и открывать,

А посему он должен мило

Ученого изображать.

Такой идеей увлеченный,

70

71

Он не мечтал, как старина,

Низвергнуть в трепет мир ученый,

Из мухи вывести слона.

Он восклицал: « Найдем! Откроем!

Добудем! Как? Не мудрено!

Возьмем на приступ или с боем!

В науку – вырубим окно! »

Но, за призывом боевым,

Не зрел исследуемый плод.

И тема числилась за ним

В научном плане энный год.

Таков ученый наш Комар,

Комарыч – назовем сердечно…

Вас не бросает лично в жар?

Ну да, причем тут вы, конечно…

Признаюсь, когда я изобретал это стихотворение, то я

работал над ним с удовольствием, но когда прочитал его в

газете, то пришел в ужас и не беспочвенно. Однажды я

почувствовал, еще не догадываясь, что некоторые мои

знакомые в институте стали холодно со мной здороваться. А

знакомых у меня пол-института. Пропала между нами

человеческая нить добродушия. Я долго не мог понять, в чем

дело, где зарыта собака? Даже на волейбольной площадке, в

спортивном зале, куда ходили играть с нами многие

преподаватели других факультетов, я почувствовал прохладу.


А собственно, кто я такой? Почему это я позволяю

себе такую беспощадную критику? И такое беспардонное

обличение в художественной форме хороших или плохих

людей? Если бы эта басня была напечатана в союзной печати,

то, ну и что? Нормально. А тут басня была адресована почти

71

72

конкретным людям института. Каждый неудачник

воспринимал ее, как выстрел в лоб. А в институте, как

нормально и естественно, неудачников тьма. Можно лоб

разбить, но тема не пойдет, не созрели достижения и условия,

и абитуриент, аспирант, и кандидат, по этой тематике не

достигнет результата, хотя это тоже результат, но никому не

нужный.

А сам-то, кто я такой? У меня есть научные работы, но

я не пытался даже доказать, что я ученый. Правда, написать

такое стихотворение, это тоже своеобразная диссертация. И

надо быть ученым, чтобы что-то написать. Каждый писатель

– это, прежде всего, ученый человек. Но, однажды, на

партийном бюро, строительного факультета, я назвал себя

ученым человеком. А Овчинников, декан строительного

факультета, воспротивился, я, дескать кандидат, и то не

ученый. И такого не может быть.

– Я кандидат наук и то, не считаю себя ученым.

– Это ваше дело, потому что, и защитив официально

кандидатскую диссертацию, вы не стали ученым, а я, не

защищая, и не получая ученую степень, считаю себя, ученым.

Я знаю присказку, что без бумашки – ты букашка, а с

бумашкой – человек. Возможно, кандидатская диссертация не

прибавляет и дает ума. Я тридцать лет сам учусь и учу

других. И я, себя, считаю, ученым человеком. И это меня

утешает. Между нами разница только в том, что вы получаете

деньги, как кандидат, который описан мной в басне, а я нет. Я

государству обхожусь дешевле, а вы значительно дороже.

А Николай Васильевич, мой редактор, когда попадал в

ножницы, а он смело и решительно шел на это, при

поддержке парткома, и его секретаря Александра Федоровича

Богданова, занимал молчаливую позицию. Смотрел на всех

обиженных и ждал, что будет, не проронив ни слова. Пилат

72

73

сделал свое дело и умыл руки. Иисуса Христа распяли на

кресте? Распяли! И ладно, а что дальше будет, так это не его

дело. Пусть разбирается начальство. На то газета. На то и

критика. История рассудит, она – лучший судья.

В общем-то, я был несколько защищен погонами

майора и военной кафедрой, но открыт со стороны редакции,

парткома и ректората. Торжествуя, что это я написал и так

удачно и ловко написал, и совсем не по адресу своих

знакомых и институтских работников, а, в общем, к месту и к

делу, я испытывал неудовлетворение. На кой мне черт нужно

вмешиваться во всяческие дрязги, и перипетии, да еще

выступать в роли государственного или партийного арбитра?

Что такое хорошо и что такое плохо? Мы знаем, чем это

кончилось для Маяковского. Вот тут, Николай Васильевич,

мне оказал медвежью услугу.

Но со временем, эти дрязги, позабылись для меня, и я

продолжал, как ни в чем не бывало, жить и работать. Во

время зимней экзаменационной сессии, когда на военной

кафедре занятий мало, на военной кафедре проводились

штабом округа сборы офицеров запаса, и среди них много

было институтских преподавателей, офицеров запаса, у

которых когда-то я учился, а теперь они учились у меня. И

среди них были деканы. Никогда не надо думать, что ты

стоишь выше других. Ты – начальник, и беспредельный

вершитель судьбы других людей, что ты не попадешь в

подчинение твоему подчиненному. У монеты две стороны,

орел и решка. И все может быть, ты не знаешь, на какой

стороне твое изображение, какой стороной упадет однажды

монета.

Я преподавал офицерам запаса минно-взрывные

заграждения Советской армии и иностранных армий в

конкретных тонкостях и подробностях, которые, может быть,

73

74

им были мало интересными. Но мои слушатели

заинтересованно и с удовольствием слушали возможное

развитие военного конфликта на европейском театре военных

действий. Я излагал свои и общие трудно очертаемые

взгляды, можно сказать даже философские, и это слушателям

импонировало.

– Николой Иванович, – однажды на перерыве

признался декан технологического факультета Яголковский, –

я не ожидал такого большого вашего кругозора. Я второй раз

у вас на сборах. И слушаю ваши лекции второй раз. Вы, в мои

глазах, сегодня, выросли на целую голову. Уволитесь в запас,

приходите на факультет, я приму вас преподавателем на

любой курс.

Потом мне было жаль, я с ним рассорился. Однажды

учебная группа с его факультета очень плохо занималась,

абсолютно бездельничала во главе со старостой. Я жаловался

на студентов ему, декану, а староста на меня жаловался ему,

декану. Он принял сторону старосты и студентов. И

правильно. Декан должен студентов защищать. Так что мы,

разошлись во взглядах. За меня тогда заступился начальник

военной кафедры полковник Седых Владимир Анатольевич.

Тогда дело дошло до ректора института. И победа оказалось

за мной. Но Яголковского, я вспоминаю добрым словом. Он

кандидат наук и толковый человек. Но я должен сказать, что

декан был еще молодой человек. По-моему, когда я еще

учился на третьем курсе, он пришел после аспирантуры

преподавателем на строительную механику, которую я сдавал

его сокурснику Коршунову. И еще какую-то науку, которую я

не могу представить и высказать. в Этой науке формулы из

букв на страницу. Для кого-то умная и нужная дисциплина, а

для таких людей, как я, чистой воды мура и дребедень. Не

всякую ересь нужно вливать в пустой сосуд студента. Нужно

оставлять часть пустоты и для самообразования. Но

Яголковского я видел и общался с ним. Я, все-таки, был

74

75

офицер, и он относился с уважением ко мне. Он вместе со

мной курил в коридоре много раз. Мне он казался отличным

парнем. Да и у меня, когда он был на сборах на военной

кафедре, сложилось хорошее впечатление о нем, я считал его

порядочным человеком. Хорошие люди уходят из жизни часто

очень рано. Яголковского и Коршунова уже нет в живых, а

они значительно моложе меня. Они чужие для меня люди, но

я почему-то ощущаю, как будто я потерял часть самого себя,

после их безвременного ухода из жизни.

Но, к сожалению, я отмечу, оба, Яголковский и

Коршунов, были очень нервными учеными. И, возможно,

поэтому, из жизни ушли непостижимо рано. Яголковский,

видимо, получил инфаркт вместе с апоплексическим ударом.

Я хорошо знал его жену, преподавателя начертательной

геометрии Людмилу Иванову, еще со дня, когда она пришла

на кафедру начертательной геометрии, незамужней девушкой,

и я, будучи студентом заочником, сдавал ей экзамен.

Кафедра начертательной геометрии, тогда находилась

на четвертом этаже, четвертого учебного корпуса, выше

военной кафедры. Общаясь с ней, с Ивановой, а она оставила

фамилию свою после замужества, в последствии, я никогда не

напоминал, что сдавал ей экзамен. Не знаю, она об этом

помнила или нет. Эта русая девочка, на кафедре, Николая

Осиповича Шинкевича, была очень принципиальная при

приеме экзамена относительно проекций точек и прямых. Не

найдешь точку встречи прямой с плоскостью или сечение

плоскостью конуса, значит, приходи в другой раз. Однако

сколько она меня не испытывала, поставила четверку. А это

очень высокая оценка по начерталке. Существует поговорка,

если начерталку сдал, то инженером стал.

Однажды прихожу в редакцию, а редакции в комнате

нет, ее перевели в левое крыло, в самый угол, за ректорский

кабинет. И столы расположены так же, но справа тоже два

75

76

стола. Николай Васильевич выхлопотал себе в парткоме

ответственного редактора, на общественных началах, за счет

общественных кафедр, то ли марксизма, то ли

политэкономии, то ли истории партии. И, когда я пришел, то

ответственный редактор, Николой Сидорович Воробей, сидел

за столом. Я тут же познакомился с ним. Это мужчина

невысокого роста, довольно плотного телосложения, с

редеющими светлыми волосами. Потом я узнал, что он

кандидат исторических наук. Теперь он подписывал газету

для издания. Оказывается, такое положение с общественным

редактором, существовало и раньше, я просто не знал об

этом. 7 октября 1968 года Николай Сидорович Воробей

подарил мне свой автореферат диссертации со своим

автографом.

Случилось так, как всегда, не успели обернуться, как

зима прошла. 9 мая 1968 года наступает праздник – День

Победы. И редактор требует от меня газетного материала. И

мне пришлось активно участвовать в газете за 5 мая. Сразу к

двум праздникам, и ко дню Печати, и ко дню Победы. Дню

печати была посвящена целая страница картинок. И я

подписывал некоторые из них. Представлены фотокарточки с

дружескими шаржами, нештатных сотрудников, чьими

руками делается газета. И, во-первых, я написал небольшое

стихотворение и статью про героя Советского Союза,

преподавателя нашей военной кафедры, полковника Лях

Николая Лактионовича. Нам, в редакции, везет на Николаев.

Одни Николаи. Хорошо, что разные отчества.

За пятое мая у меня несколько материалов идет в

газету. Светлана Гульянц сказала, что много раз фамилию

Скатулина упоминать или какую другую, не красиво. И

предложила под статьей о герое напечатать авторскую

фамилию С. Николаев. Я согласился. Итак, вот

стихотворение. Его Николай Васильевич напечатал на первой

76

77

странице. А первым читал Николай Сидорович Воробей. В

основе своей деятельности он политработник и

стихотворение ему очень понравилось.

ДОРОГА ОТЦОВ

За перевалом лет и дат

На всех дорогах позади,

Теперь мы видим не солдат,

А памятники их пути.

Солдат, друзья мои, поверьте,

Когда бежал на пулю грозно,

Не заикался на бессмертье,

На мрамор траурный и бронзу.

Он прикрывал в бою собой,

Без восклицаний, криков громких,

Живых, стоящих за спиной,

И не родившихся потомков.

И, если наш черед придет,

Дохнет война огнем в лицо,

Не дрогнув, мы пойдем вперед

Дорогой памятной отцов.


Что касается статьи о герое Советского Союза, то мне

просто говорить нечего. Я лучше скажу все, что кратко знаю о

живом человеке и товарище по военной кафедре. Это

простецкий парень, маленького роста, худенький, с певучим

голосом, с прической волос набок, чуть с оттопыренными

ушами, с легкой, припрыгивающей походкой. Ну, ни как не

понять, откуда у него столько мужества? А он – герой, живой,

настоящий. Он в армию ушел еще до войны, окончил, то ли

Орловское, то ли Сумское танковое училище, вскоре на войне,

стал командовать ротой, а потом и батальоном. И молотил

фашистов почем зря, не неся своих потерь. Он с батальоном

77

78

первый вышел на государственную границу на реке Западный

Буг, и переправился на тот берег. А дальше на территории

Польши форсировал реки Радомка, Пилица. Освобождал

город Родом, местечко Псешуха, где батальон его нанес

противнику решительное поражение. И первым его батальон

вошел на территорию фашисткой Германии.

Вот такой героический парень, этот Лях Николай

Лактионович. Все его заслуги и не перечислить. Он окончил

после войны академию, и, кажется, перед кафедрой

командовал в городе Слуцке полком. На командирских

занятиях выступал с обзорными лекциями по тактике, как

танковая дивизия в наступлении или в обороне, на фоне

армейской операции.

Штабными учениями с офицерским составом обычно

руководил начальник военной кафедры полковник

Кирющенко, или начальник учебной части полковник

Лебедев, а Лях, вместе с Нижегородовым, бывшим

начальником штаба мотострелкового полка в Уручье, делал

разработки на картах этого учения. На таких учениях всем

офицерам кафедры хватало должностей, начиная от полкового

инженера, командира батальона и до командира дивизии.

Шли приказы, ставились и выполнялись на картах все задачи,

от ближайшей, последующей, задачей дня и направления

дальнейшего наступления. И тут же разрабатывалось все

обеспечение войск, включая артиллерийское, авиационное,

танковое, инженерное и всевозможная связь. И многое

другое, что невозможно описать.

Но и это еще не все. Ведь точно все это делалось и со

стороны противника. Против нас действовала армейская

группировка, немецкие и американские дивизии, со своим

полным штатом, с приданными частями, и с ядерным

оружием.

78

79

Вот, когда люди перерабатывают, переваривают такой

большой объем информации в короткие сроки, вот тогда

быстро седеют. При этом, посредники дают еще вводные,

обстановка меняется каждый час. Как не быть тут нервным,

на третьи сутки у многих офицеров пальцы рук трясутся. Так

что, войска в бой вести – это не рукавами трясти. Сердце

такую нагрузку не у каждого выдерживает.

После увольнения в запас многие офицеры кафедры

безвременно уходят из жизни. Как только ремень застегнул,

снял и тут же рассыпался, оставил этот мир, полный

прекрасного и удивительного, наслаждения и радости, горя,

бед и треволнений. Офицеры кафедры, уйдя в запас или

отставку, буквально вымирают в несколько лет. У меня на

столе лежит список офицеров кафедры, подписал его еще

Ящерицын и Мозжухин 12 января 1970 года, в нем 57

фамилий, а через десять лет в живых осталось десяток

человек. И куда только спешат эти славные и достопочтенные

люди, ведь не на бал, а вот, возьми их, торопятся уйти из

жизни. Это говорит о том, что люди жили выше

возможностей организма, с перегрузкой несли свой тяжелый

крест Любви и Ненависти.

Наши учения проводились целую неделю с выездом в

поле на местность, во время зимней экзаменационной сессии.

Военная кафедра превращалась в шумящий улей, как

крупный генеральный штаб. Все офицеры по аудиториям

бегали с военными картами, величиной в простыню.

Наносили обстановку, уточняли, согласовывали и

разрабатывали на карте планы своих действий, в соответствие

со своей полученной должностью. При этом, все время

приходилось докладывать и отчитываться перед старшими

начальниками, об организации боевых действий и

выполнении боевых задач, роль которых играли наши же

товарищи. Шел целый театрализованный спектакль, при

79

80

такой высокой скорости и беспощадном режиме, что не

оставалось свободной минуты для жизни. Трудно вообразить,

что условно, в армейской операции, участвовало до

полумиллиона человек, и большая часть, опять же условно, к

концу игры отправлялась в иной мир. А если бы это было на

самом деле, то спрашивается, кому это нужно и зачем?

Но, сколько бы мы вопросов не задавали, глупо

уповать разумному человеку, что когда-нибудь на Планете

Земля исчезнут войны, ложь и грусть, и наступит

разоружение, и мы будем только воспевать страну с названьем

кратким Русь. Верить можно, пожалуйста, верьте, сколько

влезет и сколько угодно, но вера не дает право выпустить из

рук оружие, самое боевое и самое современное. Конечно,

жить в мире можно и нужно. Но это не имеет никакого

отношения к степени быть готовым к своей защите. Если ты

имеешь крылья, то не позволяй никому их сломать. Пари над

своей землей, как гордый орел. И помни, тот, кто пощадит

врага, тот от него и погибнет.

Как-то довольно давно, еще 1962 году в Лепельском

санатории, когда я был вместе с Феликсом Харьковым,

познакомился с замполитом танкового полка, 8 танковой

дивизии, Иваном Абрамовичем Савченко. В последствии

случайно, я встретил его в Доме офицеров. А он там был уже

начальник военного бюро по туризму. Разговорились, зашли к

нему в кабинет, и он предложил мне путевку на любую

военную турбазу МО. Оказывается, в каждом военной округе

есть своя турбаза, и плюс еще центральная турбаза на Кавказе

в Красной Поляне и Кудепсте. Эти турбазы созданы для

отдыха военнослужащих и работников ВПК. Путевками

обмениваются все турбазы. На первый раз я выбрал турбазу

Кичкинэ. Расположена она в Крыму, за Ялтой, около

Ласточкина Гнезда, в удивительно красивом месте.

80

81

А перед отпуском, редактор газеты Андреев просил

меня написать что-нибудь про экзамен. И мое стихотворение,

сон перед экзаменом, было напечатано в газете за 21 июня

1968 года.

СОН ПЕРЕД ЭКЗАМЕНОМ

Семестр прошел… ходил в кино,

Крутил роман… чуть не женился…

Прочел пять книг – не мудрено –

Под утро сон, как явь, приснился.

Друзья студенты в лодочке

Под парусом-доской на суд,

По самой серединочке

Реки Наук стрелой плывут.

Ребята пишут, словно шьют,

Себе шпаргалку-парашют.

Я тоже, песни про любовь

Пишу от имени богов.

В аудитории луна,

Дремучий лес и пенье птиц…

Но вдруг удар – шипит волна

Еще нечитанных страниц.

Смотрю налево – водопад

И математики порог.

Направо – глубь, как сопромат,

А химии – на дне песок.

Молю свое суденышко:

Черпни бортом святых наук,

Воды чуть-чуть, на донышке,

А знаний, мыслей – целый круг.

И в самом деле, – вижу круг

Спасательный несет волна,

Но этот круг – влюбленных друг,

81

82

А для меня – кто знал? – луна.

Черпнул бортом и через край,

Пошел туда, буль-буль на дно.

– Тону, – кричу, – друзья, спасай!

А сам луну хватаю, но…

Экзамен, что ни говори,

О нем я думаю со стоном,

А вдруг, как пустишь пузыри,

Да так на суше и утонешь.


Потом говорили мне знакомые студенты и

преподаватели, что они с удовольствием читали это

стихотворение. А я, в это время ходил по горам, по царской

тропе в Ливадию, в Воронцовский дворец, в Мисхор, в

Ласточкино гнездо, а иногда, в санаторий Парус или в

санаторий Нагорный. Были танцы и у нас в Кичкинеэ. Я, по

утрам на физзарядке, бегал к морю по крутой лестнице вниз и

вверх. Забыл сколько ступенек на лестнице, на отвесной

скале, но что-то более сотни. Территория турбазы небольшая,

расположена на самом обрыве у моря, очень эффектно и

изящно. Жил я в главном корпусе, перед столовой, еще два

небольших корпуса, то ли достраивались, то ли

ремонтировались. Часть туристов располагалась в будках и

палатках по периметру турбазы.

Мне не понравилось, что в главном корпусе жили три

молодых, вертлявых парня с Кавказа. Как водится,

выставляли себя богачами, залихватскими и отчаянными

парнями. На всю катушку включали магнитофон, кичились,

похвалялись, пьянствовали, балагурили по ночам с

девушками из персонала турбазы. Вели себя весьма нагло,

вызывающе и пренебрежительно к белокожим людям,

принимая их за людей низшего сорта. Да, это были грузины.

Правда, кто-то пожаловался начальству, и через пару или

82

83

несколько дней их убрали из корпуса. Но это оставило

неприятный осадок надолго. А жить надо с улыбкой. Улыбка

– это мудрость хитреца. Радость – это богатство духовного

мира человека. Жить прекрасно внизу, а на мир надо смотреть

свысока, с высоты. У моря жить хорошо, а на горе жить

лучше. Порой этим постулатам нам не дают следовать,

отдельные личности, возомнившие о себе слишком много. Я

понял, что эти ребята, тогда уже были с деньгами. А вообще,

Кавказ никогда так и не был Россией. Кавказ прикрывался

Россией, а жил по-своему. Вероятно, это эхо политики

Сталина на Кавказе.

А так, отдыхать на турбазе, мне очень понравилось.

Кормят хорошо, весь день свободный, хочешь иди в поход, на

экскурсию или загорай и купайся на море, а вечером,

пожалуйста, иди на танцы, или читай себе у моря книгу,

дыши морским воздухом. Но люди, обычно, расписаны по

туристическим группам во главе со старостой. Так и

держатся, как свои, все двадцать дней вместе.

Как приехал я, то до обеда, ходил по территории

турбазы, посматривал на море, а потом отправился гулять,

познакомиться с окрестностями. Сначала пошел в западном

направлении. И, представьте себе, где-то за Ласточкиным

Гнездом, под асфальтной дорогой, под мостом, наткнулся на

темный подвальчик с Крымскими винами. Ну, это было

здорово. Если я не сниму пробу со всех вин, – сказал я себе, –

это будет глупо. А вин было различных так много, что сразу

перепробовать всех не представлялось возможным. Да еще

вдобавок представлялся и предлагался посетителям

всевозможный коктейль, в виде купированных вин или

купажных.

Когда я был в санатории в Феодосии в 1966 году, я не

выпил ни одной рюмки. Я был в желудочном санатории, у

меня была пониженная кислотность, и я лечился по

83

84

настоящему, мне было не до вина. Я не ходил по магазинам и

не видел прекрасных вин, изготовленных в Крыму.

А тут, глаза разбегаются, не знаю, что взять на пробу, с

чего начать. Стоп! – Сказал я себе, торопиться не надо. Этого

противника голыми руками не одолеть. Я решил избрать

тактику постепенного освоения винного пространства.

Сначала надо выпить пару стаканчиков одного винца, а завтра

– другого, оставляя вкус на губах, приятность в голове и

радостность на душе. Так я и сделал. И что же? А пил бы сто

лет и один год, и горя не знал бы. И дней через десять пришел

к выводу, что все вина хороши. Такая оценка вин, как вот это

вино лучше, а это хуже, не подходит.

На мой взгляд, вкус, запах, цвет, и по воздействию на

душу, сердце и мозг, коктейль оказался с неповторимым

букетом. Я не гурман, может быть, и заблуждаюсь. Однако со

мной можно спорить на эту тему, только за чаркой вина в этом

подвальчике. В другом кабачке совершенно другое вино. Вкус

вина зависит даже от воздуха, которым мы дышим, когда

разливаем вино, и подносим к губам, жаждущим чуда.

Вино должно услаждать всю человеческую натуру, а не

отравлять разум. Вино должно возбуждать поэтическое

вдохновение, а не подавлять высокое настроение. Вино

должно делать человека красивым и мудрым, а не

безобразным и отвратительным. Вот, если так, то стоит его

пить однажды на прогулке, в веселой компании, по случаю

отпуска или праздника. Однако не хочу кривить душой,

теперь я, иногда напиваюсь да чертиков и не помню, что было

вчера, и что я пил. Этим я не хвастаюсь, а говорю с болью, с

любовью и ненавистью. Черт бы побрал, – это вино.

У берегов Черного моря в Кичкиэ очень глубоко, через

три метра от уреза воды уже дно не достается, идет

подводное течение и вода настолько холодная, что много и

84

85

долго не покупаешься. Ныряю сходу, с разбегу прыгаю в воду,

и вот, обожженный холодом, вечной мерзлоты, вылетаю на

берег молниеносно. Ощущение такое, что, кажется,

погружаешься в воду тяжелым, имеющим вес, а

выскакиваешь из воды легкий, как пушинка, с гусиной кожей

в пупырышках. На пляже под скалой у моря всегда

прохладно, даже, когда солнце в зените, с поверхности воды

веет прохладой. Часто купаться я ходил в более теплые воды,

на пляж в санаторий Нагорный или в Ласточкино Гнездо.

В Кичкинэ, над водой нависла сплошная скала, и под

водой сплошная скала. Волнуется холодное море. Вечность и

непостижимость вливается мне в душу, как и в прошлый раз,

когда я был у моря в Феодосии. Тогда, еще ничего не зная о

Крыме, я пытался кое-что узнать. И с удовольствием слушал

рассказы местных жителей и экскурсоводов, а также читал

историческую литературу. Мне хотелось, если не все, то

многое узнать из истории Крыма. Все-таки, Крым – это

историческое место на земле, имеющее далекое и близкое

прошлое. И тогда я, написал несколько стихотворений, и

среди них было такое, которое мне хочется сейчас напечатать.

Оно часть меня и моих дум, наводит на мысли, хотя

философски, может быть, не завершено, но навевает на

философские размышления недосказанным. Стихи – вещь

очень тонкая. Можно одной простотой покорить сердце. А

можно,

несказанным намеком, заставить человека, задуматься

о многом.

Текущая Вечность

Затихли Крымские равнины

И тихо спят спокойным сном.

Их не терзают исполины –

85

86

Аланы, готы, гунны – грабежом.

И тавры спят у берегов.

Огонь погас степных племен.

Уж ветры Северных богов

Их не тревожат вечный сон.

Уснули половцы, хазары –

И царь Понтийский Митридат.

Где Генуэзские базары? –

Работорговцы сами спят.

И только горы, горы, горы,

Печатаясь на небосвод,

Штыками вечно рвут просторы,

Как часовые у ворот...

И так всегда, так день за днем,

Любя воскресшее свое,

В одну мы сторону идем,

Из не бытья, в небытие...

Тогда из Феодосии, я ездил на экскурсию в

Севастополь и там, тоже, но о героизме защитников города

написал стихотворение, и сейчас, уезжая из Кичкинэ, я

приведу только последнюю строфу, которая отражала мое

душевное состояние в то время

Я знаю, меня не запишут в матросы,

И ордена Славы, как вам не дадут.

Но если бы дали на рифах и косах

Погибнуть в бою, – я остался бы тут...

Вот таков был мой патриотизм и мое душевное

состояние. Может быть, кто-то подумает, что я, в чем-то

рисуюсь. Нет и нет, так думали все, и я только один среди

всех, и не более того. Я никого не умнее и не патриотичнее.

86

87

Все, что было со всеми, то и было со мной. Каков я, такие и

люди были, окружающие меня.

На Олимпе были Ангелы, и они управляли нами от

имени Богов свято и священно. Сейчас их судят новые судьи,

а этих судей потом будут судить другие судьи. Таков жестокий

и беспощадный мир людей. И судить будут судей более

взыскательно, жестоко и беспощадно. На лицах новых судей,

я уже сейчас вижу черные пятна, они крепко сжимают

костлявыми пальцами железные посохи с крестами. Никому

от их возмездия не уйти.

Я покинул Черное море, но не навсегда, только до

следующего отпуска. На аэродроме в Минске меня встречало

все мое семейство: Тамара, Татьяна и Евгения. Я привез

немного экзотических фруктов, букетики роз. И все зря, в

Минске этого добра, сколько хочешь, при чем, по стоимости

розы значительно дешевле, чем в Крыму. И погода в Минске

прекрасная и удивительная. И море свое есть. А возьми же

ты, тянет в неведомые края. Да, мне нравятся скалистые горы

и соленое море. Я приехал в Минск, а душа моя осталась там,

в Кичкинэ, на берегу, у плещущей волны.

Мы опять в Могилеве, в военном городке Пашково, в

10 саперном полку. Студенты, теперь правильно сказать

курсанты, как всегда в березовой роще в палатках. Лагерь для

них устроен превосходный. Одна палатка на отделение. У

каждого курсанта свое отдельное ложе, с полным комплектом

постельной принадлежности. Впереди палаток комнаты с

оружием и имуществом, канцелярии, ленинские комнаты и

классы. Правда, столовая была далековато, надо было три

раза в день ходить к полковым казармам, офицерская столовая

еще дальше, за ручьем в старой казарме, на первом этаже, а

мы живем на втором этаже.

87

88

Я в этом году занимаюсь с курсантами минно-

взрывными заграждениями и немного подрывными работами.

Параллельно со мной занимается начальник цикла полковник

Шипицын Николай Федорович, и майор Аносов Эвальд

Борисович. В основном у меня три темы: установка минного

поля строевым расчетом, установка управляемого

противотанкового минного поля, а еще возведение и

преодоление электрических заграждений.

Электрозаграждения были введены после событий на

Даманском острове, после недоразумений с Китаем. Надо

было принять какие-то меры для остановки больших масс

пехоты. Для этого решено было использовать электрические

заграждения.

У нас на поле лагерная палатка, где сосредоточена вся

материальная база. Три курсанта у палатки дневалят, они

круглосуточно дежурят и охраняют материальную базу. Все

темы занятий очень тяжелые, все надо делать практически на

материальной базе. Соответственно, на занятиях три учебные

точки. Каждое отделение занимается по два часа на одном

месте. Я разработал методическое пособие на каждую

учебную точку со схемами выполняемых работ.

Обычно командир отделения читает пособие,

напоминает и распределяет обязанности, кому, что и как

делать, в какой последовательности, как выполнять меры

предосторожности. Я хожу и проверяю готовность курсантов

к выполнению. Методическое пособие курсанты изучили на

самоподготовке вечером на кануне занятий. Конечно, все это

курсанты учили на теоретических занятиях в институте на

военной кафедре. Облегчает мою работу и делает ее

оперативной то, что курсанты – народ очень грамотный,

понимают меня, как говорится, с полуслова, выполняют

быстро и правильно. Если сравнить с институтом, то мы

88

89

занимаемся лабораторными работами, только и всего, скажем,

как на геодезии, обходим полигон с приборами.

У нас, в каждом взводе, есть журнал боевой

подготовки, где ведется строгий учет по всем дисциплинам и

темам, отработанным на лагерном сборе, с выставлением

оценок. Учебным взводом командовал обычно староста

студенческой группы, назначенный по приказу начальником

военной кафедры. И командирами отделений тоже были

назначены студенты, тоже начальником военной кафедрой.

Очень хорошо, когда студентами командует студент. Я не

видывал, и не слыхивал, чтобы когда-нибудь во взводе

возникали разногласия.

Один раз лагерь был поднят по тревоге ночью, и

неожиданно для преподавателей. Тайна Мадридского двора

была соблюдена строго. Подъем был произведен часа в два

ночи, мы только сладко разоспались, а тут тревога. Мы –

офицеры, добежали до лагеря, в чем попало одетые, хорошо,

если кто прихватил офицерскую накидку, а курсанты, уже в

полной боевой экипировке, с оружием, стояли на передней

линейке.

На небе темная ночь, да еще чугунные облака упали на

лагерь. Обстановка не только предгрозовая, но и военная. Так

обычно войны и начинаются. Неожиданных войн не бывает.

И все войны бывают неожиданными. Все зависит от того, к

какой ступени ты принадлежишь человеческой пирамиды.

Сказки для детей, что на нас нападают неожиданно, – это

относится только к народу. Чем выше стоишь на лестнице,

тем больше знаешь. Хотя все – никто не знает. А офицеры

войск – исполнители господской воли, они стоят на третьей

ступени, на первой народ, на второй рядовые солдаты. И так

строится пирамида Хеопса.

Никто из начальства ничего не говорит. А военная и

политическая обстановка в мире всегда была напряженная и

89

90

тревожная. Может и в самом деле война. Я никогда спокойно

не спал, ни в Саперном батальоне в Слуцке, ни в Бригаде

спецнас в Пуховичах. Чем черт не шутит, пока Бог спит. Мы –

офицеры, с надеждой на мир, все время готовы были к войне.

Пятнадцать лет у меня наготове стоял собранный тревожный

чемодан и полевая сумка. Он был укомплектован по списку,

наклеенному внутри на крышке. И когда я прибегал по

тревоге в часть, начальство проверяло комплектность

чемодана. Как будто мы будем воевать чемоданами. Но зато

на разборе тревоги, есть о чем поговорить. Требования о

необходимости, подменяются притеснениями.

У нас не раз бывали, загружены машины имуществом

для дальнего похода. А офицеры сидели на чемоданах или

были переведены на казарменное положение. И не раз мы

выезжали в районы сосредоточения со всем имуществом

части и со сдачей казарм. Это происходило во всякие

события, в малые и большие, в берлинские, венгерские,

пражские, польские и еще черт знает какие. Так что тревога

для меня, привычное дело. Я офицер армии и знаю, для чего я

предназначен. Только для одного боя, и не более того. Ну,

если повезет, как повезло в ВОВ, значит, доживу до другой

войны. Впереди каждого из нас – идет смерть, при этом, у

каждого смерть своя, как жизнь своя. А атаку бежим вместе, а

умираем врозь. Поживем, увидим, что будет.

Через несколько минут офицеров собрал начальник

лагерного сбора и поставил задачу, не объяснив причину.

– Приказано лагерному сбору курсантов совершить

марш, и выйти в район сосредоточения полка, лесной массив

севернее Могилева в пятнадцати километрах. Двигаться

ротами, во взводах, за группой управления во главе с

начальником учебной части. Офицеры кураторы – со своими

взводами. Держать зрительную связь. Командирам рот

направить в группу управления по одному связному курсанту.

90

91

На месте будут поставлены дополнительно задачи. Пройти

исходную точку, забор около бани, в 2часа 30 минут.

Только мы пересекли исходную точку, как полил

дождь, не пошел, а именно полил. Я был в гимнастерке, в

хромовых стареньких сапогах и офицерской накидке с

башлыком. Ветер навстречу в лицо не дает идти. Через десять

минут вода ручьем потекла по шее и груди. Мы идем по

целине, и земля уже под ногами чавкает. Я бы не сказал, что

дождь теплый. Скорее всего, ветер холодный, но пока

двигаемся идти тепло. А идем в полной темноте, как говорят,

не глядя под ноги, наобум Лазаря, не зная броду и дороги. А

так на войне и бывает.

Я понял, мысленно воображая местность, по когда-то

случайно виденной карте, что идем примерно параллельно

реки Днепр, на Север, оставив, справа Могилевскую

излучину реки вместе с городом. По пути наткнулись на

железнодорожное полотно, не успели его пройти, как пошел

снег с градинками. Нам только этого и не хватало. Ветер

заметно усилился, с севера потянуло снеговым холодом, рук

не высунуть из-под накидки, а мы продолжаем идти.

Студенты, все-таки, народ молодой, у них больше

выделяется тепловой энергии, хотя завидовать их положению

нечего. У них шинели насквозь мокрые, включая

обмундирование и белье, в кирзовых сапогах вода чмокает

так, что мне слышно, а о пилотках говорить нечего. Но

держатся ребята молодцом, стойко и мужественно

преодолевают невзгоду походной судьбы. Никаких намеков на

трудности. Мой кураторский взвод идет компактно, следом за

мной, плечо к плечу, в походном строю.

Я побаиваюсь, что мои сапоги развалятся на

полдороге, хром размяк, ступни, внутри сапога, ездят по

подошве. Но изменить положение нет возможности. Надо

было надеть яловые сапоги. Ведь по тревоге бежал на войну, а

не по приглашению на танцульки. У нас на лагерном сборе не

91

92

было тревожных чемоданов, и никто нас не обязывал быть

готовыми к тревоге. Это внушает надежду, что тревога, все-

таки, для курсантов учебная. Только плохо или хорошо, что

попала тревога на непогожее время, на час и ночь? Хорошо в

прекрасную погоду прогуляться в веселой компании, но,

сколько она принесет пользы? А марш в такую непогоду – это

испытание моральных, физических качеств и выдержки

бойца. И почему-то, часто бывают такие совпадения, дождь

со снегом бывает в августе один раз в сто лет. И именно в эту

ночь, в которую мы поднялись по тревоге, наступает

непогода.

Через несколько часов пути, ветер немного поутих,

поугомонился, а дождь почти, по-прежнему, также, как лил,

так и льет. По пути мы миновали перелески, деревушки в

стороне, под ногами была, то пахота, то луговина,

заболоченность и кустарники. Наступал рассвет, и дождь

несколько спал, когда мы вошли в лес, район сосредоточения.

Однако когда мы остановились, то ветер, гуляя среди

деревьев, стал остужать нас сквозняком. У меня буквально

посинели губы и застучали зубы. Черт возьми, не хватало еще

простудиться среди белого лета. Чтобы обсушиться,

обогреться у костра – не могло быть речи. Любые попытки

развести костер не приводили к успеху. Все, что должно было

гореть, промокло до наличия воды. Как говаривала моя жена,

Тамара Федоровна, дрова наводопели до лужи, и нет никакой

возможности их поджечь.

А между тем, военная служба не может быть

бездеятельной, на то она и служба. Начальником кафедры,

совместно с начальником штаба полка, были собраны

офицеры и командиры взводов курсанты. Перед курсантами

была поставлена задача: окопаться для круговой обороны

района сосредоточения. Каждый взвод должен выкопать

траншею до тридцати метров длины и окоп для техники.

92

93

Работа закипела полным ходом, и курсанты согрелись. А мне

ничего не оставалось, как только двигаться трусцой вдоль

окопа.

Когда рассвело, то солнце, теплое и ласковое, так и не

выглянуло. Черные тучи продолжали висеть над лесом. Время

завтрака, а кухни не видно. Вскоре выяснилось, что машина с

походной кухней застряла где-то в болоте, до которой не

дойти ногами, которую не достать руками. Я чувствовал

хороший голод, сосало под ложечкой. Представляю, что

творится у курсантов в животе и голове. Народ молодой, при

бешеной затрате физических сил, пайковый ужин давно

прогорел. Вероятно, в переработку организм использует

жировые отложения, которые у студентов равны нулю. К

обеду темп выполнения работы заметно снизился,

чувствовалось, что у курсантов появилась усталость в виде

вялости и апатии, движения стали медленными, животы

провалились, спины изобразили дугу. Но к счастью куриво

еще было кое у кого. Ребята делились между собой. И я опять

курил, как сапожник. В такие голодные и трудоемкие времена

потребность в куреве возрастает. Никотин, возбуждая

нервную систему, подавляет, а может, и атрофирует жажду

голода.

Но кухня к обеду так и не пришла. Часа в два дня

поступила команда отбоя тревоги. Мы весьма измученные, но

довольно радостно и, я бы сказал, весело, поплелись домой,

сначала довольно быстро, как будто сорвались с цепи, а потом

все медленнее и тише. Офицерам, кураторам взводов, –

начальник приказал идти со своими взводами. Когда я пришел

в гостиницу, то мои сапоги развалились, вылезли края

союзок, торчали носки и пальцы. Тревога была в субботу, так

что все воскресение курсанты загорали, сушили одежду и

обувь. В этот день разрешили по лагерю ходить курсантам

раздетыми до трусов, а в будни не разрешалось расстегивать

воротнички.

93

94

В выходные дни с курсантами, обычно, проводились

различные, спортивные соревнования, а так же концерты

художественной самодеятельности Спортивные мероприятия

проводили преподаватели кафедры физического воспитания,

иногда во главе начальника кафедры Пехотного. Редко

привлекали преподавателей офицеров. Я участвовал раза два,

не больше, когда проводился бег на три или пять километров.

Для офицеров преподавателей была проблема с

питанием в воскресение. Военторговская столовая не

работала. Как не смешно, но для нашего желудка был

выходной день. Ничего не оставалось делать, как идти в парк

или в город. Между городом и Пашково примерно пять

километров лесного массива. Южнее булыжной дороги лес до

искусственного водохранилища именовался парком. Кое-что в

нем было, например, лодочная станция, и два ресторана.

Один ресторан на берегу – круглый, а другой – около трех

мужиков, вышедших из леса. Так юмористы называли

скульптуру на перекрестке дорог. Обычно мы хорошей

компанией ходили обедать. Надо сказать, что там можно было

очень хорошо поесть. Подавали прекраснейшие салаты,

изумительный холодник и мясное блюдо по заказу. Что

пожелаешь: ромштекс, бифштекс, отбивное или отварное

мясо. И, конечно, подавали любые горячительные напитки:

коньяк, водка и вино многих сортов.

Тогда коньяк три звездочки в магазине военторга стоил

четыре рубля, банка кофе – два рубля, папиросы Беломор –

двадцать две копейки. Мое денежное содержание без вычета

подоходного налога и партийный взносов – 313 рублей.

Подоходный налог 40 рублей, а взносы 10 рублей. Так что,

чистыми, я получал 263 рубля и плюс полевые, не

командировочные, 39 рублей. Полевые – это мои личные

деньги на мелкие расходы. Я брал себе из получки сто

рублей, остальные отдавал жене. Дешевле трех рублей в

94

95

военторге в день не пропитаться. Так что нашему брату в

ресторане не было возможности здорово разгуляться. Тамара

работала и получала девяносто рублей. Так что она тоже еле-

еле сводила концы с концами.

Жена моя в Минске с первого дня стала работать в

школе и получала зарплату около ста рублей. Это тоже –

мизер. Лучший телевизор Горизонт или Электрон стоил 386

рублей, который мы купили, как только приехали в Минск. В

это время о покупке автомобиля я не мечтал. Девочки мои

ходили в школу, их нужно было обувать и одевать. Они были

почти взрослые. Татьяна, как приехали, пошла в десятый, а

Евгения в девятый класс.

Татьяна – девочка высокого роста, тоненькая,

стройненькая, может быть, даже худенькая, хорошо каталось

на коньках на Чижовском озере, но не всегда устойчиво

выдерживала равновесие, выправлялась без изгиба во весь

рост и падала на спину. У Татьяны черные волосы, длинные

косы, небольшая головка, продолговатое личико, чуть

курносый носик, карие глаза. Все у нее миниатюрное. Она,

девочка, книжница, читает много книг. В школе учится

средненько. Ее не очень интересуют науки. Но, если захочет

или заставить, то может учиться отлично.

Девятый класс Татьяна закончила без троек, пятьдесят

на пятьдесят. В десятом классе она явно учиться не хотела,

отбывала, что называется, номер. Читала неустанно книги,

даже пропускала уроки. У нее наступил трудный переходный

возраст, а мы, родители, не заметили, видимо, сами не

доросли до взрослых. Я с дочерями всегда общался, как с

равными, себе подобными людьми. Так что произошел сбой,

у Татьяны аттестат был испещрен тройками. С такими

знаниями в институт не поступишь. А я хотел, чтобы мои

дочери, во что бы то ни стало, получили высшее образование.

95

96

Пришлось мне за деньги нанимать репетитора по математике.

Она пропустила год, поработала в школе лаборантом. И,

видимо, прозрела, поняла, что нужно иметь высшее

образование. Пока описание Татьяны я на этом закончу. В

следующих главах, по ходу жизни, продолжу.

Евгения, дочь моя, на год младше Татьяны, 1952 года, в

противоположность, девочка светленькая, русая что ли. Тоже

имеет миниатюрные черты лица, разве что личико чуть

покруглее. В общем, так, одна дочь Татьяна, не совсем в мать

и бабушку, но с их черными ресницами и бровями. А другая

дочь, Евгения, тоже не совсем в отца, но отдаленно похожа на

бабушку по моей линии, Екатерину Павловну, и, особенно,

похожа на мою сестру Галину Ивановну, жестами, разговором

и поведенческим характером. Конечно, я уже говорил, что

каждый человек похож сам на себя. Евгения училась в школе

все время ровно и закончила десять классов без троек,

хорошие и отличные оценки пятьдесят на пятьдесят. Она без

побуждения пошла, поступать в институт. Пока на этой

характеристике я остановлюсь, еще не раз придется

встречаться с дочерями на страницах повествования.

Студенты в Пашково успешно окончили сборы, сдали

государственные экзамены, по-моему, довольно хорошо.

Перед окончанием сборов еще показали отличный концерт. И

веселые и радостные, как говорится, рубашка на распашку,

поехали в институт, где ждали их возвращения в общежитиях

и на факультетах, чтобы рассчитать и выдать документы. Мне

кажется, я толком техники увольнения не знаю, но документы

на присвоение званий, как и оформленные личные дела,

давно приготовлены.

На учебных сборах в Пашково были 43 офицера:

Кирющенко, Довбня, Рудаков, Шипицын, Шамин, Павлов,

Володин, Арефьев, Станевич, Малумов, Есипов, Леоненко,

96

97

Мельник, Касатов, Митянтн, Артюшевский, Сидорченко,

Пухля, Демидов, Васюков, Скатулин, Хабаров, Голяков,

Ларин, Ажимов, Разинкин, Сертич, Камалутдинов, Аносов,

Апатенок, Жолнерович, Рапопорт, Пшеничный, Михайлов,

Михневич, Нижегородов, Мурашко, Мазанов, Галкин,

Валюженец, Муравьев, Лаврентьев и другие.

Учебные сборы прошли 606 студентов. И поэтому,

таким большим количеством молодых лейтенантов,

пополнился запас наших вооруженных сил, только за счет

нашего института. О-о, это большая сила. Это кадры для

целой армии в шестьдесят тысяч человек. А всего на военной

кафедре 1968 году обучалось 3715 студентов. Это величайшая

сила. Наши противники этого страшно боятся. Когда

уничтожается готовность страны к войне, тогда разрушается

государство. Так что пока, гибели страны еще не видно, хотя

черные полосы уже появились на теле нашего глобуса. Это,

прежде всего алчность властителей. Конечно, деньги не

только обогащают и возвеличивают страну и людей, но

развращают и уничтожают самые величественные империи.

Смерть государству, горе народу, который стал рабом денег.

Рано или поздно оно все равно погибнет. Сколько за

тысечилетия погибло великих империй не сосчитать.

Естественно, таково свойство, государства приходят в расцвет

и в упадок.

А философски рассуждать – время возносит нас,

время и уничтожает. Цветок растет, расцветает, отцветает и

погибает.

Как только вернулись из Могилева, то сразу же

приступили к подготовке к новому учебному году. Это самая

горячая пара. Составляются на весь год все учебные

документы. Правда, кафедральное расписание у начальника

учебной части, Бориса Петровича Лебедева, уже частично в

черновике подготовлено. Приятно мне с этим человеком

97

98

пообщаться, он всегда встречает меня доброжелательно,

улыбка не сходит с его лица, у него найдется нужное слово и

уважительный ответ. Я сохраняю о нем, еще со встречи в

Слуцке, самые сердечные воспоминания. Я буквально

влюблен в этого человека, мне хочется ему подражать, быть

таким же порядочным и добрым. Говорят, что не делай себе

мудрого кумира, не поклоняйся земному богу, не подражай

золотому истукану. Все верно и правильно. Но помнить надо

и другое, что стать человеком трудно, однако, учись быть

человеком и у других, но человеком можешь стать только сам.

Каждый начальник цикла выписывает часы занятий и

распределяет среди преподавателей и тут утрясается и

устраняется накладка часов занятий. И тут же каждый

преподаватель составляет индивидуальный план на весь

учебный год, с какой группой, какого факультета проводятся

занятия, и по какой теме сколько часов. У меня сохранились

индивидуальные планы за все десять лет моей работы на

военной кафедре. Я хочу привести пример из плана 1968-1969

учебного года. Учебная нагрузка предусмотрена 724 часа, а

научно-методическая 950 часов. Из них, подчеркиваю, 400

часов командирская подготовка, на учебно-методических

сборах в городе Калининграде, в инженерном училище, в

июне и июле месяце. Это сборы по гражданскому называются

курсами повышения квалификации. Так что на сборах со

студентами в Пашково я буду летом в 1969 года, только один

август месяц. В Калининграде я еще не был, и с нетерпением

ждал целую зиму прибалтийского лета.

На цикле у Николая Федоровича Шипицына мне

служилось вполне хорошо. Спрос был большой, но не было

никакого давления, работалось за милую душу. Я люблю

выполнять свои обязанности и работать только на себя и за

себя. Со студентами проводить занятия интересно, потому что

98

99

легко понимают меня и быстро усваивают учебный материал.

Никаких проблем с учебой. Душа радуется. Когда студент

стремится знать и что-то знает уже, я высоких оценок не

жалею, ставлю повышенною оценку, можно сказать, авансом.

Перед занятиями, задаю вопросы, проверяю знания,

усвоенность предыдущего урока, отвечают студенты

грамотно и правильно. А что еще надо?

Нет надобности, применять насилие, как это было со

мной в годы войны. Мне было семнадцать лет, образование

семь классов, я не мог выучить за один раз полуавтоматику

орудия, или устройство прицела. И тогда командир орудия,

младший сержант Чевелев, кричит и наступает на меня с

кулаками.

– Пока не выучишь полуавтоматику, тупица, в

землянку греться не зайдешь. Ноги отмораживай, но стой и

учи. Я приду через полчаса, ответишь устройство

полуавтоматики на зубок.

А у меня на ногах американские картонные, красные

ботинки с летними портянками, и мороз на улице с ветром и

полярной сыростью за двадцать градусов. Сухой мороз

переносится легче, чем влажный. По моим щекам текут

слезы. Матушка, зачем ты меня родила на белый свет? Но я

выучил полуавтоматику и выжил. Сейчас на Чевелева я не в

обиде, но тогда у меня было страстное желание побить его. Я

отношу это к молодости. Молодо – глупо.


Между офицерами цикла отношения

доброжелательные, тактичные, вежливые и дружеские. А для

здоровой жизни больше ничего не надо. Я за зиму очень

много написал, как по служебной линии, так и в личном

плане. Частенько в свободное время захожу в редакцию к

Николаю Васильевичу и к Светлане Гульянц. Они меня

встречают, как своего человека, и по-прежнему, курят, как

сапожники. Сизый дым стоит коромыслом, висит в воздухе и

качается волнами. Писарское дело такое, что без папиросы во

99

100

рту жить трудно. Для работы мозга все время нужно активно

добавлять допинг. Бросить курить журналисту – это

совершить подвиг. В одной стезе с журналистами, по части

курива, идут и офицеры. Без курива на войне не возможно

жить. Допинг – сначала активизирует мозг, а потом угнетает.

И нужна новая порция стимулирования. Курево – это зараза.

А войны, вроде бы, и нет, а на самом деле, война все

время идет, и за кулисами, и по ту сторону экрана и занавеса.

Государственные деятели всех государств озабочены не

сохранением мира, до лампочки им этом мир. Они его только

изображают на сцене, одурачивая народы. Все деятели мира

занимаются только войной, захватом сфер влияния, рынков

сбыта в своей политике. Это было, есть и никогда не исчезнет.

В Белоруссию летом 1968 года стал поступать груз 200 в

цинковых гробах. В редакции прошел слух, что привезли

гробы, кажется, в Старые дороги. Я написал на эту тему

стихотворение. А в это время редакция решила заново

организовать литературное объединение. Состоялось

заседание, на нем выступил Николай Сидорович Воробей.

Как сообщала газета Советский инженер, за 4 октября 1968

года, председателем лито, избран Николай Иванович

Скатулин, то есть я, собственной персоной. А на кануне

Николай Васильевич попросил меня помочь ему, придти в

типографию для считки газеты. Пропуск, сказал он, будет

заказан.

Когда я пришел, то, прежде всего, редактор Николай

Васильевич, мне сообщил, что цензор одно мое

стихотворение под названием «Отец и сын» снял с печати, и

дал мне на память оттиск.

– Убери в карман подальше, – сказал он, сверкнув

очками по сторонам, и подавая мне газету. – Выносить из

типографии печать запрещается. Но это тебе на память от

меня. Может, когда-нибудь, и напечатаешь, а меня вспомнишь

100

101

добрым словом. – Я, конечно, порядки в типографии не знал,

что можно, а что делать нельзя. – А вместо этого

стихотворения, – продолжал он, – я поставил другое твое

стихотворение. – Остановился он, подумал и продолжал. –

Которое прихватил специально, на этот как раз случай, что

цензор снимет стихотворение. Я тоже думаю, что это лучше

для тебя и для меня. Пресса должна замалчивать конфликт в

Праге, а не раздувать. Политика – вещь с бритвой. Может

отрезать язык. Не расстраивайся.

О Т Е Ц И С Ы Н

То ли песни мои, то ли слезы, –

Боль душевную снять помогите.

Снова плачут родные березы

Над холмами песчаных могил.


Я забыть сорок первый не в силах.

Я-то знаю его не по книжке.

Помню: муж и отец – сын России –

Пол под Прагой, спасая мальчишку.

Помню нас, как пражане встречали,

Отбивая поклон нам земной,

Как все матери Праги рыдали

Над могилой его боевой.


Все забыто? О нет! Но, однако,

Кто-то смуту посеял вражды.

Тучи черные взвились над Прагой,

Как предвестники грозной беды.

Капли-пули свинцом задрожали,

Жди, хлестнут по мальчишкам босым.

101

102

Кто придет вам на помощь, пражане?

Кто вам руку подаст, как не сын?

Он пришел. Вы его же просили?

Как отец, не придти он не мог,

Как посланец от братской России,

Сын вдовы из-под Новых Дорог.

Он пришел… и убит. Кем сражён?

Кто стрелял? Ведь не тот же мальчишка?

Ну, а если другой? Кто же он?

Как могли допустить? Это слишком!…

То ли песни мои, то ли слезы,

Боль душевную снять помогите.

Снова плачут родные березы

Над холмами песчаных могил...

Вместо этого стихотворения Николай Васильевич

поставил другое стихотворение с картинкой Алешки Ларина,

майора, нашего преподавателя. Он – любитель фотограф.

НЕ ВИДАТЬ ПОЗОЛОТЫ ОСЕННЕЙ

Не видать позолоты осенней,

Словно копны на поле кусты.

Только звезды – далекой Вселенной

Разбросали по небу цветы.

Вижу дивную, рыжую завязь,

Чем-то схожую может с тобой…

Это солнце, катившее на лес,

Чешет волосы туч пятерней.

102

103

Вижу: дрогнул и вспыхнул ручей,

Вот и жизнь пробудилась в природе.

Так и хочется губы лучей,

Как твои, целовать на восходе.


Второе стихотворение, которое было напечатано в

первой редакции, так и осталось на странице газеты. Вот оно.

Признаюсь, что оно мне очень нравиться. Я знаю цену

краюшке черного хлеба, и образное противопоставление

золоту стоит того.

КАРЕТА И КРАЮШКА

Как символ власти, как венец,

Владыки русской части света,

Ивану Грозному мудрец

Сковал из золота карету.

У Спасских – царственных ворот,

На розовых коврах персидских,

Устроен был вселенский смотр

Диковины – чудес российских.

Посольства всех держав земли,

От королей до фараонов,

Ценить – ценили, не могли

Назвать всю сумму миллионов.

А мимо шел на суд Москвы

Мужик с котомкой и дубиной,

Мерлушку, сдернув с головы,

Дугою гнул в заплатах спину.

Иван сверкнул очами грозно,

Мол, мужика подать к ответу.

– Скажи-ка, смерд, пока не поздно,

Что стоит царская карета?

Смерд выронил из рук мерлушку

103

104

И ниц упал у ног его.

– Помилуй, Царь, – достал краюшку, –

Без этой… эта… ничего...

Мне очень нравится это стихотворение. В нем есть

что-то вечное, соизмеримое человеческой жизни, разума,

хлеба и золота. Жизнь теплится на горбушке хлеба, а все

остальное – ложная картина мира. Разумеется, это не

последние стихотворения были написаны мной в 1968 году, и

были еще напечатаны в газете. Литературное объединение

работало несколько лет. Но не всем оно нравилось. Были в

институте, как и я, доморощенные поэты, которые хотели бы

руководить Литературным объединением. Не зря сказано, что

завистники умрут, а зависть останется. Однако Николай

Васильевич никому лито не доверял, кроме меня. Это дело

редактора. Я не хочу называть фамилий, никого из

претендентов на должность председателя лито. Я совершенно

не предполагал, что председатель Литературного объединения

престижная должность. Потом Николай Васильевич мне

разъяснил, что это единственное Литературное объединение

студентов в всей Белоруссии. И о нем знают в Союзе

писателей.

Так вот в чем дело. Дело в престиже и славе. А мы

люди незаметные, корпим над своим делом молча, не думая

о почестях. Заседание обычно проходило поздно вечером в

помещении редакции. Я там оставался ответственным и

старшим. Вопрос усложнился еще больше, когда Светлана

Гульянц, в Союзе писателей выхлопотала для лито

консультанта. И вот, Светлана однажды на заседание привела

молодую прекрасную даму, уже знаменитую поэтессу

Светлану Евсееву. Ее книги стихотворений издавались в

Минске и Москве. Но я ее не знал, и не слыхивал о ее

существовании. В моей библиотечке ее стихов не было. Мало

104

105

ли девчонок и дам поэтесс. Позже я приобрел ее одну

книжечку.

Это была дама с русыми волосами, с небольшими

завитками на висках, с кругленьким полненьким личиком, с

большими зоркими и ясными, как бы открытыми, глазами,

аккуратненьким носиком. У нее кофточка с короткими

рукавами, на плечах цветной шарфик. Она, казалась мне,

простой домашней дамой, без задатка на знаменитость. И

была бы не заметной, если бы, все-таки, не ее глаза,

пристально спрашивающие о чем-то собеседника.

– Извините, что опоздала, у меня ребенок приболел.

Обязуюсь больше не опаздывать, без уважительных причин. –

Добавила она после паузы, улыбнувшись загадочно, словно

говоря: хотите? – верьте, хотите? – нет, а я опоздаю еще не

раз. – Светлана сказала, что вы работаете с шести до восьми.

Это, пожалуй, меня устроит. Давайте ваши стихотворения.

Мы познакомимся по ходу нашей работы. А вас это

устраивает?

Так наша работа началась с живой поэтессой. Но я

должен сказать, что стихотворений у студентов было мало.

Ребята были молодые, они приходили послушать чужие

стихи, поучиться, как пишут стихи другие. И вообще,

посидеть в литературном обществе молодых поэтов.

Приходило до пятнадцати студентов, и три-четыре студентки.

Поэтому, Светлана Евсеева не знала, что с нами делать. Она,

вероятно, полагала, что в институте целая армия поэтической

братии, и ей надо редактировать и только редактировать

стихи. А у нас была школа поэзии начальных классов. Или

литературный кружок, в котором надо читать лекции, и

проводить лабораторные практические занятия. Светлана

приходила к нам за зиму раз пять. Да без нее мы заседали

столько же раз. Студентам некогда больше заниматься

посторонними делами. У них занятия, лабораторки,

экзамены, зачеты.

105

106

Мне не хотелось писать и называть фамилию человека,

который почти разрушил наше литературное объединение.

Это был преподаватель нашего института, писавший стихи.

Он тоже стал печататься в газете. Однажды в конце нашего

собрания влетел в редакцию молодой человек, может лет за

тридцать или под тридцать. Светланы Евсеевой не было.

– А где ваша знаменитая поэтесса? – решительно

потребовал он от нас отчета. Я его не знал, видывал в

институте, но с ним не общался. Ребята знали его и

повскакивали с мест, здороваясь с ним. Он оглядел нашу

аудиторию и рявкнул на меня.

– Что вы тут развели жидовское кодло? Вы разве не

видите? Я вас спрашиваю, что вы тут развели жидовское

кодло? – Он потрясал руками, сверкал белками и бегал по

редакции. Я не знал, что сказать, в нашей тогда

интернациональной стране, дружбы народов всех стран,

преследовался антисемитизм, но осуждался сионизм. И

почему-то, я не знаю, евреи и иудеи очень болезненно

воспринимали не только слово жид, но иудей и еврей, а ебер

слово не знали совсем. Потом я догадался, что это ставило

евреев и иудеев в верхнее положение, ограждало и делало

евреев и иудеев неприкасаемыми. Ну и что? Я на это никогда

не обращал внимание. У меня среди евреев и иудеев тьма

приятелей и друзей. Лещинер, Праг, Котель, Конвиссер и

другие – под этими фамилиями мужчины, которые

составляют часть моей жизни, были товарищами и

приятелями.

Действительно, среди моих студентов в Литературном

объединении большинство ребят, вероятно, возможно,

еврейской национальности. Мне-то, какое дело? Я у них

паспорта не спрашивал и штаны с них не снимал. Если ребята

еврейской национальности жаждут приобщиться к поэзии,

или желают стать эрудитами, да, если так, пожалуйста, это их

право. Наверно, намного хуже, если ребята других

106

107

национальностей не читают поэзии, не пытаются писать

стихи, не стремятся сделать богаче свой духовный мир.

Бедность разума, души и тела – не порок, но ужаснейший

недостаток. Но и что не порок, я глубоко сомневаюсь в этом.

Мне кажется, что эта бедность, как и бытовая экономическая

бедность, приземляет человека до низменности. Известно, что

поэтом можешь и не быть, а гражданином быть обязан,

человек и должен читать стихи, чтобы быть человеком.

Я раньше был по порядку матросом, кочегаром,

слесарем, красноармейцем, сержантом, лейтенантом и

подполковником, и даже полковником. А теперь работаю

пастухом. Пасу своих коз на своей даче. Конечно, я по

профессии в первую очередь военный, сапер, а потом

строитель, механик. Много построил дорог и мостов.

Построил себе и дачу из того материала, который удалось

достать во времена Советской власти. Ну и что из этого? Я

всегда, с семнадцати лет, писал стихи, статьи в газеты, а

теперь пишу и прозу – мемуары. Это у меня не работа. Как

говорил Маяковский, мне и рубля не накопили строчки, я не

заработал творчеством даже на бутылку водки. Это у меня

хобби. Что бы я делал, если бы не писал стихи? Или, если бы

не занимался проективной и начертательной и другой

геометрией? Или не писал картины маслом? Любимое

развлечение – жить интересно. Мне сейчас хочется привести

еще одно стихотворение, которое для меня очень важное в

личном плане, моего душевного состояния. Это – Я.


Я БЫЛ НА РОДИНЕ

О, здравствуй, город величавый,

Твой младший сын пришел домой,

Овеянный, солдатской славой,

И поэтической волной.

Я доложить тебе готов,

107

108

Истосковавшийся до слез,

Что сохранил, сберег любовь,

Что не одну медаль принес.

Я вижу, как мы постарели,

Покрылись оба – сединой.

Но только знаю, не успели

Своей состариться душой.

Но все же разницу я вижу.

В гребенке улицы стоят.

Дома, как зубья, с белой крышей,

На смену павших, новый ряд.

Ты обновляешься, растешь,

А я физически старею.

И зуб мой выпадет, то и что ж,

Другой, как свой, не заимею.

Да я завидую, мне можно,

Что жить ты будешь бесконечно,

Хотя и водку пьешь безбожно,

И, как сапожник, куришь вечно.

Иду знакомым переулком

На перевоз, давно не нужный.

И слышу, сердце бьется гулко,

Как цоканье подков битюжных.

Да вот и съезд, спуск перевозный,

И мост – красавец, над рекой.

И не волны ли гребень острый

Стегнул по сердцу, как косой.

Молога, матушка Молока,

Припасть губами рад к реке,

Как к материнской на пороге

В слезах морщинистой щеке.

108

109

Иду мостом Ворожским старым.

Златые куполы разбухли.

Они горевшие пожаром,

Как я, облезли и потухли.

А сам музей, похоже, врос

По пояс в землю на опушке.

И каланча, что наискось,

Теперь мне кажется игрушкой.

Года катиться не устали,

Как я путями боевыми.

Глаза мои иными стали,

Предметы видятся другими.

Бегу, опомниться бы надо,

Вздохнуть и дух перевести.

Мой Отчий дом, дом детства рядом,

Который ты? Забыл. Прости.

Должно быть старый, а не новый,

В четыре рамы на реку,

Как гриб еловый, дом сосновый,

Со шляпой серой на боку.

И вот, слеза уже скатилась,

Боюсь в воротах упаду.

Уже не помню, что случилось,

Запнулся, видно, на ходу.

Перешагнул порог воротный,

В дворовой утренней тиши,

Гнетущей так бесповоротно,

Нет ни одной живой души.

Хочу кричать, не зова ради,

Напротив кухни под окном,

Но вот старик навстречу, батя,

Как старый дуб, обросший мхом.

Держу в охапке у порога,

109

110

Отец кряхтит и что-то тянет,

А я боюсь спросить, тревога,

Да где же мать моя, маманя?

Погас мой, милый свет зари,

В послевоенном еще лете,

Но я не верю, хоть умри,

Что мать моя меня не встретит.

Зачем терзаюсь я в обмане,

Минутной встречей с неживой,

В том полотняном сарафане,

Который ей красив одной.

И грусть катнула к горлу клубом,

Подишь, какая незадача?

Вот дрогнут веки, дрогнут губы,

И я, как маленький, заплачу.

Но чудо, будто со сторонки,

От косяка прикрыло свет,

Да это же, моя сестренка,

Как мать в свои семнадцать лет.

С завидной прелестью наружной,

Она, как с копии, портрет,

В улыбке чистой простодушной,

Она и мать, и все же нет.

Однако верю, что в печали,

И в цвете радости иной

Жизнь повторяется сначала

Как круг, описанный землей.

Прости ты, город мой, прости,

Что я опять тебя покину.

Прости ты, мать моя, прости,

Коль не вернусь домой… загину.

110

111

Эти стихи написаны после посещения моего родного

города Устюжны в прошедшие годы, а доработано только в

1968 году. Из всех городов Советского Союза – это мой самый

любимый город. И не только потому, что я родился в этом

городе, но он нравится мне старой тихой прилежной

патриархальностью, древностью своего происхождения,

уединенностью, милой рекой Мологой, в которую смотрят

набережные улицы с березовыми аллеями. Нравится мне

площадь от Поздеевского дома до Чертового мостика, от

Аптеки и до монастырского музея. Тут прошла моя горькая

часть юности, выпавшая на годы войны. Я на этой площади

провел не один вечер, просто сидя на скамейке, питался в

столовых, часто бывал на танцах на сковородке, ходил в кино

без билета, прошмыгивая за спиной у тети Юли. Иногда она

пропускала меня в кино без билета.

Здесь, над продмагом, на втором этаже, в зале суда,

мне, глупому мальчишке, образно говоря, воткнули нож в

спину, и ударили кувалдой по несмышленой голове. Меня

арестовали и посадили в тюрьму на три месяца, что у

Казанского кладбища, только за то, что я, умирая с голоду,

самовольно ушел с работы, вернее убежал со

спиртоводочного завода. Оказывается, судья не предназначен

для оправдания в суде человека, восстановления

справедливости, даже в разрез закона, его задача определить

какой величины срок назначить, но обязательно осудить.

Самое удивительное в этой истории то, что я тогда не

сообразил, я убежал с работы, когда мне еще не исполнилось

шестнадцать лет, и меня не могли судить, но директор

Козинцев и главный инженер, фамилию его я не помню,

подождали, когда мне исполнится совершеннолетие, и тогда

подали в суд. Фактически я не совершил никакого

преступления, а мне влепила, женщина судья, три месяца

тюряги. Эта, бездушная ведьма, легко меня могла оправдать.

Тем более, что я учился в школе шоферов.

111

112

Когда я, повторяю, неразумный мальчишка или не по

годам умный, сидел в тюрьме, в карантине, в одиночной

камере, с гробовым ящиком на окне, специальным ящиком,

через которое видно только небо в клеточку, я чуть не

помешался, буквально терял сознание. В камере белые

потолки и стены, не за что зацепиться глазу, одна табуретка,

параша, и глазок на двери. Метровой толщины холодные

стены стискивают тело, потолок невидимой тяжестью давит

на плечи, тело трясется, что стучат зубы, слезы горохом

сыплются из глаз. До болезни гложущая несправедливость

взрослых людей. За что мне такая кара? Сознание разума,

чувство души и сердца не может понять. Понять, значит,

простить причиненное зло, или смириться с бедной участью

судьбы.

Слава моему разуму, я оказался мудрым, что тюрьма

меня не ожесточила, не сделала человеконенавистником,

злобным к имущим власть законодателям, мстительным и

коварным ко всему на белом свете. Я остался, по-прежнему,

простым сельским мальчишкой, каким меня сделали

родители, Екатерина Павловна и Иван Яковлевич, и школа. Я

поклоняюсь моей первой учительнице Ксении Ивановне

Поляковой. Бесконечно благодарю учительниц сестер:

Людмилу Ивановну и Лидию Ивановну. Большое спасибо

директору средней школы и классному руководителю Ивану

Петровичу Киселеву. Я прошел по их целительным душам и

сердцам босыми ногами, оставляя небрежные следы, а они

напечатали во мне чистый разум, светлые чувства и

неугасимую любовь навечно.

Мне очень приятно и радостно, что хоть одна

учительница осталась жива, увидела и обняла меня после

войны, Людмила Ивановна. Она была обрадована до слез и

удивлена до неузнаваемости. Ее, трудный ученик,

112

113

причинявший много хлопот, офицер, вернулся с войны

живой, стоит перед ней в чине лейтенанта. Есть чем учителю

гордиться. Семена разума и зерна высоких чувства были

посеяны во время и в благодатную почву.

Вспоминая детство, я хотел бы рассказать кое-что о

моей незабвенной матушке Екатерине Павловне. Я не только

вспоминаю матушку, я – мужчина – палачу, сердцем и душой.

Я ушел в армию, и судьба не позволила увидеть ее еще разок.

И поэтому, Катенька, моя матушка, я тебя всегда помню.

Матушка моя Екатерина Павловна умела считать

деньги. При этом, никогда не хвасталась, какое у нее

образование. Один или два класса приходской школы. Я

полагаю, что ее родители были магазинщиками. Приданое у

нее было очень богатое. Два сундука, красный, окованный

железом и желтый, набитые до отказа вещами, не считая

верхней одежды. Но, при моем детстве, денег у матушки

было мало. И, все-таки, она, видимо, не знала деньгам

настоящую цену. Так как ее простодушие граничило с

глупостью. Она любила гадание цыганок.

С отцом моим, Иваном Яковлевичем, они были

бакенщиками на реке Мологе. Вместе они, в месяц, получали

зарплату 156 рублей. Семья состояла из шести человек. При

этом огорода не было. Землю дедовскую отобрали в колхоз и

бросили. Вокруг дома на полях рос бурьян и кустарник.

Хутор Верхний Остров умер. Но отец уехать не мог. Ему не

давал председатель Совета Кругликов справку, что имеет

право выехать с хутора, заставлял переехать в колхоз вместе с

домом.

Зарплата 156 рублей. Что можно было купить на эти

деньги? Пол-литра Московской водки, которую делали в

Устюжне, стоила 6 рублей, а килограмм сахара и хлеба 1 – 1,1

рубля. С одной стороны мои родители были богатые, другие

люди по всем деревням не имели и этого. В колхозе деревни

113

114

Ярцево платили по две копейки на трудодень. А в год

колхозник зарабатывал 300 трудодней. Но у них были

огороды. И, все-таки, на зарплату родители не могли

прокормить и одеть семью. Мы были нищие, разутые и

раздетые. Я обычно весной по проталинам бегал босым,

просидев всю зиму в доме, на печке.

Как-то летом, за озером на гриве, остановился шумным

лагерем табор цыган. Цигане – вольный народ, власть им не

указ. Цыганки с цыганятами сразу же бросились со всех ног

по деревням. Цыганки гадают, а цыганята пляшут и поют.

Театр, да и только. А интереснее для нас ничего и не было.

Как известно, Римские граждане всегда требовали от своих

правителей хлеба и зрелищ. А нищие в России всегда хотят

знать свою судьбу. А нагадать судьбу могут только цыганки.

Поэтому в России, бабы гадают, а мужики пьянствуют на

последние деньги. Те и другие горемыки, темные люди,

утешаются. Что говорить о тех временах или сегодняшних?

Власти были заинтересованы в абракадабре цыган, как в наш

просвещенный век в Кашпировских, Чумаках и политических

прохиндеях типа Яковлевых и Ельциных. Вообще, театр

служит для развлечения одних и утешения других. Телевизор

и радио – это спасительный круг от бунтов и революций.

Правда, большую роль в этом играют газеты, автомобили и

дачи. Главное отвлечь внимание или занять каким-нибудь

делом народ. И как можно больше претензий и требований к

людям. Весь народ должен быть должником перед

правителем.

Так вот, на нашем хуторе Верхний остров, в нашем

доме, появилась цыганка. Это была молодая женщина, очень

красивая, статная, настырная. Она безумолку тараторила,

сыпала словами, как пулеметными очередями. Шуршала и

клокотала в ворохе баских юбок, кофт и платков. Актриса, да

114

115

и только. Я зачарованно глядел на нее из-за печки под

полатью. Наш дом представлял собой однокомнатную избу.

Как цыганка появилась, я спрятался в этот запечек. А

матушка, возившаяся у печки, бросила все свои горшки и

ухваты, и, улыбаясь, радостно встретила цыганку, как старую

дорогую знакомую или родственницу, вытирая руки о

цветастый фартук.

– Ой. Как хорошо, что зашла голубушка, я рада.

Погадай-ка мне. Сначала на короля. Я больно люблю гадать.

– На короля? Конечно! На бубнового?

– Нет, на червового. Я уж, как бы, не совсем молодая.

– А можно и на бубнового короля, – подумала она,

глядя куда-то в угол на божницу. – Муж-то Иван у меня еще

совсем молодой. Может, милочка, сначала молочка попьешь

со свежим хлебушком. Караваи-то удались. Вот еще дымят. –

Караваи хлеба лежали на краю стола, покрытые цветастой

скатертью и дышали влажным жаром. Вынув из печи,

матушка обмывало их водой. Цыганка уселась на лавку за

стол и слала уплетать молочко с горячим хлебом. Кремовые

щеки ее на фоне черных угольных волос заиграли яблочным

румянцем. Игральные карты лежали раскинутые на столе.

Обе женщины подобострастно глядели на них, видя или

придумывая образы будущего. Как правило, что желаешь

подобострастно, то и видишь навязчиво реально.

А я с открытым ртом во все глаза зарился на них,

пытаясь уразуметь чудо в образе ангела или бабы яги с

кочергой.

– Катенька, дорогуша, надо сначала позолотить ручку,

кроме кринки молочка и краюшки хлеба, еще нужен золотой

рублик. Иначе карты ничего не скажут.

Вижу из-за печки, как матушка становится на лавку, и

руку тянет за божницу. Достает и протягивает цыганке

рублевку, цвета замызганной охры до черноты. Но та не берет.

115

116

– Положи сама на короля. – Началось гадание.

Цыганка говорила быстро, многое, из которого я не понимал

почти ничего. Что-то про казенный дом, про дальние дороги,

завистливых соперниц. И опять слышу требовательный голос

цыганки:

– Позолоти ручку, милочка, карты молчат. Не скупись,

позолоти. Тогда уж карты не соврут. Муж-то изменяет тебе

или нет?

– Какой мужик не заглядывает на молодух?

Матушка повторяет свой поход за деньгами, а за это

мгновение исчезают со стола краюшка хлеба, кринка молока

и рублевка. Все исчезает в ворохе юбок, сарафанов и капотов

по волшебству. Екатерина Павловна достает зеленую трешку

новенькую, хрустящую. Она сама кладет на карты. Цыганка

говорит, а матушка поддакивает. Или сама рассказывает о

себе и о других. Цыганка, как я теперь понимаю, большой

психолог. По разговору, по мимике лица и жестам

матушкиных рук совсем не трудно догадаться, что

происходил в нашей семье и в округе. Цыганка искусно

выуживает нужную информацию и преподносит матушке от

имени карт или от каких-то высших сил. И опять повторяется.

– Позолоти, милочка, ручку. Позолоти, не скупись.

Теперь карты расскажут все про твоих сыновей, что их ждет,

и что будет. –

И матушка повторяет свой путь на лавку и за божницу.

Теперь она достает синенькую пятерку. А трешки на картах

уже нет. Цыганка смахнула рукой, я не видел когда. По

психологии нужно создавать вокруг пустоту, тогда теряется

сознание утраты. И с легким сердцем пустота заполняется

новым пожертвованием.

– А у сына твоего большая дорога.

– Да, правильно, он в городе учится на учителя. Он у

меня страсть, какой умница.

116

117

– И женится твой сын Леня на красивой девушке и

будет у тебя много внуков. И будешь ты счастливая.

Но она, цыганка, конечно, не отгадала будущее

старшего сына Леонида, моего брата. Учителем он был всего,

кажется, один месяц. В деревне Орле. Он был призван в

армию. Служил в Таллине, был замковым у орудия, то есть

заряжающим. Воевал, отступая до Москвы. Бывал в тех

местах, где воевал наш отец Иван Яковлевич в первую

мировую войну, а также брат моего деда Якова Трофимовича,

Иван. Потомки на Руси повторяют пройденные пути своих

предков с оных времен.

Цыганка угадала, что его ждало большое будущее.

Мой брат Леонид закончил в Ашхабаде военное училище,

стал офицером и закончил службу майором под Москвой в

поселке Лесном. Судьба у него сложная, надо бы о нем

написать книгу. Жена у него, была Валентина Михайловна,

красивая, родила ему двух дочерей, Тамару и Людмилу. К

великому сожалению она рано ушла из жизни. Теперь Леонид

женился второй раз и живет в Москве. В Москве живет и

Тамара, а Людмила под Москвой, в Лесном поселке уже с

внучками.

А между тем циганка продолжала, роясь в массе юбок.

– И второго сына Ивана ждет большое будущее, вот

гляди выпала дорога и ждет его тоже казенный дом. Позолоти

ручку, карты правду скажут. Не скупись. А уж я тебе все

расскажу, что ждет тебя и что будет с твоими сыновьями.

– Сын-то мой, так Иваном назван в честь отца и дедова

брата. А ты-то, откуда знаешь, что его зовут Иваном?

– Карты все знают, душа моя, они не соврут. Позолоти

ручку, милочка. Иван заканчивает семь классов и поступит в

сельскохозяйственный техникум и будет агрономом.

– Да, неужто, поступит в техникум, станет ученым?

117

118

Тут матушка так и села, на лавку придерживая рукой

сердце, не глядя куда садится, а не было бы лавки, так упала

бы на пол. Она совсем доверилась цыганке. Подумать только,

все знает. И вот она достает из-за божницы теперь

красненькую, десятку. У цыганки загорелись глаза, каким-то

синим огнем, забегали от карт к божнице. Такие дурехи на ее

пути попадаются не так уж часто. Их можно хорошо подоить,

лучше, чем коров, без куска хлеба. А по случаю и божницу

не грех очистить от денежек.

Тут цыганка много плела и пророчила, и я не мог

осознать все ее благие слова. Но сбылись многие

пророчества. Иван, для меня он Ваня, поступил в

сельскохозяйственный техникум, но не доучился, его ждал

казенный дом. Началась война. Он ушел добровольцем.

Учился в военном училище в Череповце. А дальняя дорога

закончилась печально. Он – лейтенант, пал смертью храбрых

красноармейцев на поле боя где-то под Ладейным Полем. В

книге памяти Ваня числится пропавшим без вести. Погиб он

зимой 1942 года. Счастье свое и приют вечный, без места

захоронения, нашел в болотах под Ленинградом. И занесен

был снегом. Тогда немцы перешагнули через его труп и взяли

Тихвин. Они рвались к Устюжне, на наш хутор. Шесть раз

наши сдавали Тихвин, и отбивали Тихвин.

А Устюжна поставила на фронт пятнадцать тысяч

красноармейцев по военным спискам. Семь с лишним тысяч

сложили свои буйные головы на полях войны только по

похоронкам. В эти списки не входят устюжане, выехавшие

перед войной из района. Особенно много выехало молодых

ребят. Собственно, все старше меня мои сверстники, порядка

семи возрастов разъехались по фабрикам и заводам, многие

поступили ФЗО, а другие были в Красной армии. Так что на

фронте устюжан было больше двадцати тысяч, а них более

десяти тысяч заживо погибли. И это, не считая устюжан,

которые выехали с времен революции. Поэтому, общие

118

119

потери устюжан более двадцати тысяч. В каждом доме одна

свеча да погасла.

Человеческие жизни мы считаем тысячами. Тысячей

больше, тысячей меньше, получается, для счета человеческая

жизнь не имеет значения. А драгоценная жизнь у нас у

каждого одна. Мертвые не знают, что они убиты, а у нас и

слезы не текут. Неправда, у нас желваки на скулах ходят и

сжимаются кулаки. И после этого мне говорят, что теперь

надо простить немцев. Да что вы? Я с ума еще не сошел.

– Позолоти ручку, и карты расскажут про твоего

вихрастого мальчишку Николая. Николай – победитель

народов. Его ждет большое будущее. Карты все знают, все

расскажут.

Матушка красненькую тридцатку разглаживает на

бубновом валете медленно и задумчиво. Что-то будет с

сыночком моим родимым.

– Колюшенька, родненький ты мой, что с тобой будет?

А откуда ты знаешь, что моего сына зовут Николаем? Я

только тебе дала десятку, а ты мне говоришь мало, опять

позолоти.

– Ладно, ладно. Деньги бумага. А судьбу знать важнее.

Ждет его тоже большое будущее, дальняя дорога и казенный

дом.

– Так что же получается? Мужа и трех сыновей ждет

дальняя дорога и казенный дом? А я с кем останусь? Одна

буду горемыкать?

– А у тебя есть еще сын Олег. Вот он и будет твоей

опорой.

Тут цыганка про меня угадала многое. Меня ждал с

открытой дверью не один казенный дом. Когда началась

война в 1941 году, мне было 13 лет. В 1942 году я поступил на

винный завод слесарем. А потом убежал с работы. Меня

119

120

поймали и посадили в тюрьму на три месяца за самовольный

уход с работы. А когда вышел из казенного дома, меня

военкомат отправил в Красную армию, другой казенный дом.

Правда, в этот дом я пошел с радостью. Я горел желанием,

как и все, воевать и отмстить врагу за убитого брата Ивана. И

мне повезло, я сразу же, угодил на фронт, воевал, остался

жив. Орденов мне не досталось. Получил только медаль за

Победу над Германией. И этой медалью я очень горжусь.

Я ушел на войну, а дома осталась матушка с младшим

сыном Олегом и дочерью Галиной. И все трое были, так

называемые, иждивенцы. Они получали паек, хлеба по 400

грамм в день. Отец был в рабочем батальоне в Рыбинске.

Некому было о них позаботиться. Даже хлеб не на что было

выкупить. Вот матушка сразу после войны и загинула, умерла

с голоду, оставив трехлетнюю дочку ползать на своей груди.

Я после войны, прослужив шесть лет, остался в

казенном доме, окончил курсы лейтенантов в инженерном

училище. Стал офицером сапером. Дослужился до чина

полковника. Будучи в запасе стал художником, писателем и

поэтом только для себя, не востребованным. Как мне хочется

похвастаться своим чином и успехами в жизни своей

ненаглядной матушке Екатерине Павловне. Но нет ее уже

давно в живых. Но я все равно с ней разговариваю и

хвастаюсь ей, что я могу и умею. Картины маслом пишу про

себя и для себя. Стихи и воспоминания тоже пишу для себя и

про себя. Конечно, больших успехов я не достиг. Видимо, в

детстве не хватило образования и времени на службе в армии,

чтобы развить в себе многие совершенства. И не хватило

ума, чтобы залезь на высокую гору. А завести свою

типографию для печати, – нет капитала.

Я всегда руководствовался принципом разумности,

делай то, что надо, а не то, что хочу. Рисовать и писать – это

хобби, занятие, которое наполняет жизнь, делает жизнь

120

121

интересной. Служба сложилась так, что жить я остался в

Минске. Здесь квартира и все мое молодое племя в Минске.

Судьба не привела вернуться на Родину в Россию, в Устюжну.

И я об этом плачу горькими слезами.

А что нагадала мне судьба, то цыганка не знала, а

жаль. Если знал бы, то жизнь устроил бы я лучше. А немцев

простить не могу, они изуродовали нашу жизнь. Фактически у

меня не было не юности, ни молодости. Немцы, живые и

мертвые, предки и потомки, заслуживают мое величайшее

Презрение и Ненависть.

Я немного отвлекся от последовательного

повествования своей дороги. Но воспоминания тем и ценны,

что заставляют задуматься о настоящем, что было, что есть и

как дальше жить. Жаль, что часто не удается заглянуть в

будущее, а мне урок не всегда идет в прок. Наверно, многим

людям присуща бесшабашность. Живем да хлеб жуем и

ладно. А там, что небесная палыснет.

Я здесь не привожу все стихотворения, которые

написал, и которые напечатал в 1968 году, иначе я перегрузил

бы повествование. Я много написал статей и напечатал их

редактор Николай Васильевич в газете. Я обязательно всегда

участвовал в выпуске газеты, когда печатались мои статьи и

стихотворения, в том числе и выпуске новогодней газеты. Все

это отнимало у меня много времени от личной, праздничной

жизни, которую я никогда не мог использовать для

удовольствия и наслаждения. Я занимался службой, работал

над собой, читал и писал. Но никогда не занимался

писаниной и работой по переустройству общества. Я всегда

принимал общественное устройство таким, какое оно есть,

как всякий послушный гражданин. И даже никогда не

критиковал высокое начальство. Хотя имел свой критический

взгляд на весь окружающий мир. Но военнослужащему, а тем

121

122

более офицеру, положено жить по Уставу. Если ты не согласен

жить по Уставу, то увольняйся и живи так, как тебе нравится.

А по Уставу, сознавая себя защитником Родины, жить не

только очень трудно, но и очень легко. Я знаю все наперед,

что мне делать и как делать. Мои права и обязанности

прописаны в Уставе и в голове. А потом привычка жить по

Уставу вошла в мою душу, как вторая натура.

Это потом, когда общество разбалансировалось, что на

руку только правителям, от мала до велика, жаждущим

править, порулить и хапнуть жирный кусок, возможностью

поживиться, я, как и все, заговорил вслух, а раньше думал

только про себя. Но каждый должен заниматься своим делом.

Если даже всю страну разграбим до нитки, то все равно на

всех и всем ее богатств не хватит. Но все равно злодеев надо

отлавливать и отправлять на гильотину. А были злодеями,

врагами народа и государства, все последнее ЦК КПСС, и в

первую очередь, члены Политбюро. За свое правление надо

отвечать по всем статьям писаных и не писаных законов.

В 1968 году моя старшая дочь, пропустив год, после

окончания десятилетки, поступила в институт на вечернее

отделение Энергофака. На дневное обучение педагогического

факультета не прошла по конкурсу, не добрала один балл. А

декан, молодой парень, ныне покойник, не пропустил. Я

ходил к нему вместе с Митяниным Александром

Яковлевичем. Саша был куратором факультета от военной

кафедры. Декан не отказывал и не обещал, но ничего и не

сделал, чтобы посодействовать зачислить мою дочь на

факультет. Так что, я, как работник института, не смог

устроить свою дочь учиться на дневное отделение. И я решил

тогда перевести ее на вечернее. Но и на вечернее отделение

Татьяну перевел с большим трудом. Раза три ходил к

проректору, просил зачислить ее на любой факультет, где есть

недобор. Но он отказался помочь. И только на четвертый раз

122

123

сказал, что на Энергофаке есть свободные места, то есть,

недобор студентов на не престижные профессии.

– Подавайте заявление на тепловые электростанции, –

посоветовал он. Я рассуждал так, чему бы ни учиться, лишь

бы учиться. И я был прав. В это время господствовал

разлагающий душу афоризм. Без бумашки – ты букашка, а с

бумашкой – человек. Татьяна, после окончания института,

получила профессию инженера проектировщика, кажется,

тепловых электростанций. И пока, до горбачевского

переворота, Татьяна работала проектировщиком,

проектировала котельные, не жалела об этом. Всякая работа

достойна человека, лишь бы человек был достоин этой

работы.

Иногда ко мне обращались знакомые, просили сдать

совет, куда их детям поступать учиться. Я отвечал, что можно

приобретать любую профессию, например, инженер по

водоснабжению и канализации. Молодые люди брезгуют

канализацией, но профессия не пахнет.

А моя младшая дочь Евгения закончила десятилетку, и

самостоятельно успешно поступила в институт на сети и

системы Энергофака. Я случайно узнал, что она уже

поступила в институт. Я был этому очень рад. Я непременно

хотел, чтобы мои дочери получили высшее образование. Я

собственно и перевелся в Минск, только ради того, чтобы мои

дочери могли получить образование.

На кафедре я руководил студенческими научными

разработками, и сам писал научные работы. Иван Яковлевич

Давбня не давал покоя, он руководил этой областью. У меня

за этот год сохранилась наградная грамота, подписанная

ректором, за усердие в руководстве студенческими научными

работами. У меня сохранилась целая пачка похвальных

грамот. Я за несколько лет разработал теорию взрыва при

123

124

подрывании грунтов, но она не пошла в практику. В ней

выведено мной да пятидесяти формул. По сути, это была

кандидатская диссертация, но я не сдавал минимум. И не

мечтал защищать диссертацию. Я везде и всюду опаздываю.

Об этом мне сказал брат моей жены, Игорь Евгеньевич

Иродов, москвич, весьма ученый человек, преподаватель,

написавший много умных книг. Игорь первым написал

задачник по атомной энергии, за что получил от англичан

шесть грамм золота, еще в славные советские времена. Я был

у него в двухтысячном году. Он получал пенсию 1200 рублей,

это 30 долларов. Воевал, тридцать лет учил дураков, написал

двадцать научных книг и остался нищим. Судьба. А я тоже

воевал, полковник, в армии прослужил 33 года, у меня пенсия

больше, чем у него, временами 60 – 80 баксов. Судьба.

Хочу отметить интересный факт. Меня удивило до

глубины души, так это то, что, когда я написал последнюю

формулу, в своей работе по подрыванию грунтов, она

отражала закон Всемирного тяготения, только иными

буквами, с коэффициентов 10, а не 9,8. Как мне сказал

начальник цикла Шипицин Николай Федорович, и начальник

военной кафедры Мозжухин Иван Александрович, что в

штабе округа нет специалиста, который мог бы оценить твою

работу. Да она никому и не нужна. В штабе просили

разработать инструкцию по образованию котлованов

взрывным способом для техники. Но это дело для меня не

представляло интереса, и я не взялся разрабатывать

инструкцию. Потому что, это не более того, что мусор. При

небольших взрывах, при подрывании грунтов, для

образовании воронки, не нужны никакие формулы.

Достаточно запомнить, что вес заряда равен произведению

линии наименьшего сопротивления на видимую глубину

воронки. С = 10 Н В. То есть, если поместить заряд

взрывчатого вещества тротила на глубину два метра, не в

124

125

скальных породах, скажем в песке, суглинке, и по

необходимости задаться глубиной воронки в два метра, то

нужен заряд взрывчатого вещества сорок килограмм. С = 10 *

2* 2 = 40 кг. И никакие бумажные расчеты, и сложные

выкладки по наставлению не нужны. В полевых условиях на

войне нужна простота расчетов. Вот она. Проще ничего не

придумаешь на все случаи жизни. Оказывается, простота и

есть гениальность.

Как-то я встретил у политехнического института, на

Академической улице, своего командира саперной роты, уже

майора, Борисова Константина Александровича, но и я тоже

уже был майор, а были мы в Слуцке в саперном батальоне

сначала старшие лейтенанты. Но он – командир роты, а я –

командир взвода. И на разминировании в Гомельской области

были вместе. Он, вскоре, получил капитана и из батальона

ушел. Тогда я жил на частной квартире, а Константин

Александрович жил напротив почты, с семьей в три человека,

в комнате в 9 квадратов. Я с Тамарой Федоровной, как-то, был

у своего ротного в гостях по его приглашению. Он человек

исключительно порядочный и доброжелательный, каких

поищешь на белом свете. В комнате, ну, негде было сесть,

праздновали стоя, сидели дамы. Константин очень любил

свою жену Марию Ульяновну. И на разминировании часто

пел песню «О, Мария, сон мой возьми…». И вот теперь Костя

снова пригласил меня в гости. Он был полковым инженером в

Степянке в ракетном полку. Ну, тут квартира была, по

сравнению со Слуцкой, шикарная. Мария Ульяновна очень

красивая дама, разговорчивая, собеседница на славу, уверяла,

что хорошо помнит меня и мою жену. Я охотно верю, потому

что фронтовые окопы, холод и голод, горечь и слезы, я забыть

не могу. Хотя и говорят, что плохое быстро забывается, а вот,

что-то, я забыть не могу. После этого случая мы я часто

встречался с Костей.

125

126

А однажды мне понадобилось подтверждение, что я

разминировал Гомельскую область. Не давали дачный участок

в Партизанском райисполкоме. Сидят плутократы и говорят,

что вас, таких, как собак нерезаных. Всем участки земли не

дашь. И это в Белоруссии, где более 50 процентов земель

пустует, а тридцать процентов пахотных используются

бездарно. Что можно сказать? Поплакать, да и только.

Я решил взять справку от Борисова, как

подтверждение, что занимался разминированием. Искал я

долго адрес Борисовых. Они за это время дважды сменили

квартиру. И, все-таки, я их нашел в Зеленом Луге, где-то

около авто магазина. Подписал он мне справку, что я минер.

Ну, выпили бутылочку коньячка, вспомнили все, что можно

вспомнить, веселое и грустное. Мария Ульяновна на

разминировании не была. Но Мария – дама, не только

божественно красивая, но обаятельная, с ней есть о чем

поговорить Это Тамара Федоровна два лета кочевала со мной

на разминировании. Она и сегодня еще дрожит при

упоминании о разминировании. Я с Костей встречаюсь

иногда в Соснах, на улице Саперов. Он иногда звонит мне по

телефону, справляется, как я живу. А как мы живем? Живем

да таблетки жуем. Он дослужился до полковника.

Мне еще приятно отметить, как-то в Доме офицеров,

сидим в троем: я, Владимир Сергеевич Шамин, приятель мой

по военной кафедре, и Константин Александрович Борисов. И

вижу я, они, Владимир и Константин, общаются между

собой, как старые знакомые. А оказывается, они вместе

учились во время войны в инженерном училище, кажется в

Костроме. Вот ведь как, воевали, остались живыми, и судьба

свела в одно место на пенсии.

О Шамине я писал, была напечатана статья в

Советском инженере, как он воевал под Ельней, Штурмовал

высоту 233, будучи в инженерной штурмовой бригаде, там

был и ранен и получил орден Красной Звезды.

126

127

А сейчас 1969 год, май месяц, и пора отпусков, надо

куда-то ехать. И вот основные мероприятия расписаны. В

отпуск я еду в Дом отдыха в Мардакяны под Баку. Затем

поеду Калининград, тоеть, в бывший Кёнингсберг, в местечко

Борисов, в инженерное училище, на курсы повышения

квалификации, на два месяца. А потом отправлюсь в Пашково

под Могилев на август месяц, в 10 полк на сборы со

студентами. Дальняя дорога на все лето расписана, не считая

мелких командировок, мне и дома некогда жить.

Итак, я прилетел в Баку поздно вечером, конечно, на

аэродром, который далеко от города, а от Мардакян, не знаю.

Вышел из аэропорта и вижу, что в различимой темноте, небо

с просветами, в обозримом пространстве голая пустыня с

верблюжьими колючками. Ничего себе, на востоке во Фрунзе

кругом горы, а на Кавказе равнина у Каспийского моря. От

аэропорта до Баку не на чем доехать, автобусы не ходят, такси

нет. Ну, и дела. Со мной вышли с порта еще три дамы, тоже

жаждущие попасть в Баку. Но тут подвернулся вертлявый

мужчина, явно подставной абориген.

– Ну, можно доехать до Баку утром на автобусе.

– Нас это не устраивает, дружище, – говорю ему.

– Тогда, вон видите, там стоят две машины хозяйские,

надо уговаривать, может, и повезут.

– Но у машин никого нет. Кого уговаривать?

– Постойте, если хотите, то я поищу водителей.

Скоро подошел к нам водитель, и мы стали

уговаривать его подбросить нас до Баку. А он не соглашается,

набивает цену.

– Поздно уже ехать, темно, опасно на дороге, милиция

остановит, за подвозку пассажиров штраф сдерет.

– Мы заплатим хорошо, – убеждают дамы, – сколько

вы хотите, столько и заплатим. Не на улице же нам ночевать.

127

128

– Ну, если так, то по двадцать рублей с каждого, –

изрекает почти торжественно, не мигая глазами, вертлявый

абориген.

Мы так и ахнули, на автобусе билет стоит не более

рубля. Вот шкуродер. Это Кавказ, не Россия. На Кавказе

никогда и не было Советской власти. Женщины стали

торговаться наперебой и, наконец, уговорили его. Он взял с

нас по десятке. А вести всего пять километров. Чуть позже я

окончательно понял, что в Баку деньги дешевые. А халтура –

это нормальный заработок. И милиция тут вся своя. Пугал он

милицией, чтобы взять с нас побольше денег. Тут Советской

властью и не пахнет. На каждом углу торгуют товарами все,

кому не лень. Продают туфли, тапочки, брюки, бижутерию и

прочее, все, что хочешь. Это меня удивило и обескуражило.

Как же так? У нас в Белоруссии государственная торговля, а

здесь частная.

В Мардакяны от Баку находятся километрах в

шестидесяти, я на автобусе доехал за рубль. А по дороге я

отметил, что поверхность Азербайджанской обетованной

земли, представляет собой волнистую пустыню, на которой

железный лес из железных труб, захламленная после урагана.

Четвертая часть труб в архитектурном порядке, видимо,

действующие нефтепроводы, а все остальное – лом

бесхозный, по которому не пройти и не проехать. Я воспитан

по уставу и приучен беречь военное и народное имущество, в

том числе и металлический лом. Мы, каждую железяку в

автомобильном парке, бережно складывали в кучу, а потом

отвозили на приемный пункт. А такая бесхозяйственность на

Апшеронском полуострове, как бедствие, как дикость, меня

поразила.

Когда мы въехали в Мардакяны, то меня поразила

улица, ни одного дама с окнами на улицу. Дама ограждают

стены разной высоты, так называемые дувалы. Автобус едет в

128

129

туннеле, у которого не крыши. Так у них принято с древних

времен. Жители спасались от набегов за стенами. Вероятно, и

теперь не открывай рот, много кругом бандитов. А потом, за

все время я не видел ни одной азербайджанки. Они сидят за

дувалами. Женщин на улицу не выпускают. Пока девочки,

нормально ходят в школу. Я с ними разговаривал. В

государственных магазинах продавцы русские женщины, так

называемые молокане, а в ларьках сидят мужчины

азербайджанцы. Таков уклад жизни на селе. Хотя в самом

Баку все женщины азербайджанки наравне с армянками и

русскими ходят по улицам и торгуют барахлом открыто.

Дом отдыха, в круговую, тоже за каменной стеной в

два раза выше, чем стены на улице. Стены толстые, наверху с

замурованными битыми бутылками, Стекло с корявыми

кромками, так что перелезть, не поранясь, невозможно. В

проходной стоит сторож, вход на территорию по пропускам. Я

почему-то сравнил Дом отдыха с маленькой тюрьмой.

Развлечений, почти нет ни каких, раз в неделю танцы, на

которых нет охотников до танцев. Если бы не чтение книг, то

можно со скуки умереть. На улице пустынно, до Каспийского

моря три километра с гаком. Ездил два раза на экскурсии,

первый раз на остров Артема, от него плавали на катере на

морскую скважину. Морское нефтяное хозяйство я увидел

впервые. Оно произвело на меня грандиозное впечатление. На

воде на сваях построена платформа, на ней улица с

переулками, стоят домики, ездят автомобили, ворочаются

краны, и качаются нефтяные качалки. Это завод весьма

благоустроенный на море. А почему же на земле Апшерона

разрушительный беспорядок?

Один раз на экскурсию ездил в город Баку, и на

автобусе самостоятельно с приятелями два раза прокатился.

Конечно, на экскурсии побывали у многих исторических

мест, в том числе у Девичьей башни. Услышал я

потрясающий рассказ. Заключенная в крепость девушка, не

129

130

пожелала отдаться правителю, бросилась с крепостной башни

в море и разбилась. Башня высокая, теперь она стоит на суше,

море ушло. Так ли? Нет ли? Но легенда осталась, и разум

наполняется печалью, а сердце тревогой.

Походили мы на экскурсии по красивому городу,

побывали у памятников, у многих прекрасных архитектурных

зданий со скульптурами изображениями. Забрались и на гору,

на смотровую площадку, откуда обозревается город и залив с

птичьего полета. Прекрасная и удивительная панорама. Все-

таки, люди были мудрыми, отлично соображали где и как

надо строить город.

У меня сохранились групповые фотографии, когда мы

посещали дендрарий, первоклассный сад с домом, в котором

какое-то время жил Есенин и написал стихи на персидские

мотивы. «Шагине, ты моя, Шагине». И в связи с этим,

экскурсовод рассказывала много былей и небылиц. Будто бы

Сергей Есенин не имел средств существования, и ему

оказывал поэтическую поддержку и материальную помощь

редактор газеты «Бакинский рабочий». Однако поэт

устраивал веселые и шумные попойки с прекрасными

дамами, служившими ему поэтическими образами в

стихотворениях.

Спускался я и в шахту нефтепромышленника, который

все свое богатство добровольно отдал Советской власти, а сам

покончил с собой, со своей женой и с дочерью. Печальная и

грустная история. Я, за подобные случаи, переживаю,

несчастье и не справедливость принимаю близко к сердцу. И в

то же время, всем услышанным и увиденным восхищаюсь, и с

большим интересом знакомлюсь с бытом и жизнью далеких

от нас и древних людей.

Остался в памяти общий мотив, связанный с гибелью

людей, как в прошлом, так и в настоящем. В том числе, и от

памятника погибшим комиссарам. Постепенно с возрастом,

130

131

узнавая и постигая, осознаешь, что наша жизнь стоит очень

дорого для каждого из нас, но ничего не стоит наша жизнь

для власть имущих. И не зря люди, прячутся за дувалами или

уходят в горы, в леса, в степи и тундру. Но не всегда и не всех

людей, правых и виновных, стены спасают. А мы теперь

праздно прогуливаемся по костям наших и чужих предков. У

меня сегодня очень грустная тема, но такова жизнь. Человек

от печали зреет, взрослеет и умнеет. А вот и стихи, которые я

написал в результате полученных впечатлений.

Южнее Баку – село Мардакяны.

Суровость и легкость бытует совместно.

Две капли воды цветные в стакане,

Прекрасней какая? Еще не известно!

Вдоль улицы стены, из средних веков,

На окнах решетки, восточные лица.

Вдруг, кажется, щелкнет в калитке засов

И выйдет на встречу Тамара-царица.

И бросит под ноги мне меч золотой,

Прикажет коня подвести боевого.

Поднимешь? Ты будешь рабом и слугой,

А – нет? Так умрешь от кинжала стального.

Я вот уже воин лихой на коне.

То брякает сбруя, то звякает щит.

А стрелы летят из бойницы в стене

И всадник сраженный, на камни летит…

А ветер уносит в Каспийское море,

Туда, где рождаются буйные грозы,

Серебряный смех и горькое горе,

И песню любви, и отчаянья слезы…

131

132

На Каспии, в это время, немного теплых дней,

достаточно жарких, чтобы можно было купаться в море. Тем

более, что вода, очень холодная, пожалуй, не теплее, чем в

Баренце, у полуострова Рыбачьего. Да и в заливе в Мурманске

вода студеная. Но я отважился и покупался в Каспии. Может

быть, на этом море первый и последний раз, а не отметиться

нельзя. Опасность для здоровья представлял холодный, даже

пронзительный, ветер, дующий с северо-востока, из

Калмыкских и Казахских степей.

И вот, вернулся я из дальних-далей, Каспийского Баку,

домой, в прекраснейший город Минск, перегруженный

путевыми впечатлениями. И не успел я все разумно

переварить, философски осознать, как отправился в новое,

уже служебное путешествие. На этот раз поехал на другой

конец света, со своими товарищами по военной кафедре, в

Калининград, на Балтику. Вообще, признаться повезло, я

беспредельно рад, только побывал на одном море и

отправляюсь на другое. Великое счастье для меня

попутешествовать, побывать у дальних берегов, только

посмотреть на не виданное, и порадоваться увиденным.

Нас командировали на курсы повышения

квалификации с кафедры четверых человек. Значит, поехал я,

Александр Яковлевич Митянин, Владимир Васильевич

Разинкин и Ким Федорович Апатенок. Я на западе нашей

страны был в Бресте и Гродно, а теперь поехал еще дальше.

Надо учесть, что Калининград для меня незнакомый город.

Это земля другого мира, я думаю, непохожая на ландшафты

речной и пойменной Устюжны, Кольского горного

полуострова, пересеченной лесисто-полевой Белоруссии,

Крымских и Кавказких горных и приморских пейзажей,

Иссык-кульской приозерной котловины в горах, и

обнаженного холмистого Апшеронского полуострова.

132

133

И поэтому, как только поезд пошел по этой

Калининградской земле, сразу же я заметил, разницу

ландшафтов и застройки. Куда не погляжу, на все четыре

стороны, равнина без конца и края, не во что упереться

глазным лучам. Всюду высоченная трава, до самого

горизонта, колышется волнами, как в умеренную погоду

зыбится морское покрывало. Кругом полное безлюдье.

Однако, местами попадаются хуторские усадьбы, постройки

из красного кирпича. Правда, которые усадьбы близко, то

видно, что они находятся в запущенном состоянии,

покосившиеся заборы, залатанные крыши фанерой, висячие

на одной петле двери, разбитые стекла на окнах. Но во дворах

бегают поросята и куры. Приходит на ум мысль, что здесь

живут люди не плохо, в каком-то достатке, но эти люди

временно поселись на этих хуторах. Ударит барабан, грохнет

выстрел, и люди уйдут.

Я должен сказать, что не я прохожу, в каком-то смысле,

по земле, а земля со всем своим бытовым устройством,

прокатывается по моей душе, по моему сердцу, по моему

мыслимому аппарату. Я вижу, думаю, чувствую, оцениваю и

переживаю. Со стороны можно сказать, а какое тебе дело до

всего этого? Но моему мозгу теперь до всего есть дело, даже

не зависимо от меня. Я сплю, а он – думает, рисует картины,

оценивает весной мерой, что такое хорошо и что такое плохо?

В связи с этим мне хочется порассуждать,

пофилософствовать, что такое душа, где она находится, на

мой взгляд, именно моя. Конечно, всегда в словаре можно

прочитать, что душа – это психическое состояние человека.

Тогда спрашивается, что такое психическое состояние? И это

объяснено, но как? Психика – это душевное состояние

человека. И получается, что душа – это психика, а психика –

это душа. Но это все исходит из мозга, как результат работы

133

134

мозга. А вот, что такое интеллект, объяснено лучше, но тоже

далеко от совершенства и точности. Интеллект – это

мыслительная способность. А сознание – это мысль, чувство,

понимание. Но и это результат работы мозга и эти слова надо

объяснять. Но пусть будет так. Хотя ясно, что ничего не ясно,

очень много путаницы. Но, видимо, и не возможно все

объяснить.

По молодости, мне казалось, что душа где-то в груди,

ближе к чувствам, чем к интеллекту, к уму, мыслительной

способности ума. А теперь мне думается, что на самом деле,

все гораздо проще. У человека есть мозг, вот он и есть всему

голова. В нем и душа, и психика, и интеллект, и сознание, и

все прочее. А в груди мыслимого и чувственного, ничего нет.

В груди аппараты и приборы. Я не против, чтобы

возможности мозга разложить по полкам и дать определение,

что есть что. Но к работе мозга нужно добавить и чувства.

Нельзя их отделить от мышления. Хотя бы, потому, что

категорию чувства, чтобы ощущать, нужно обязательно

сознавать. Информация органами воспринимается и

передается в мозг, а он после обработки, выдает команды на

всей системе человека. Таким образом, все состояние

человека замыкается на мозговом аппарате. Все есть

состояние и работа мозга. Это я так думаю. А все другие

люди могут думать и рассуждать по-своему, иначе, чем я.

Я сужу по себе и думаю, что первым на земле

зародился мозг. И чтобы жить и размножаться, он создал себе

систему, органы внутреннего обеспечения, и заключил их в

оболочку тела с костной архитектурой. И теперь он, мозг мой,

живет и эксплуатирует свою систему жизнеобеспечения. При

этом мозг побуждает удовлетворение и наслаждение своей

системы. А также побуждает себя к развитию, деятельности и

совершенству, обладая этими способностями. Пока, на

данном уровне развития мозга, все способности и

134

135

возможности, перечислить невозможно, поскольку сам себя

мозг, вряд ли, способен постигнуть полностью и

окончательно, но он к этому может стремиться.

Меня всегда очень интересовали два качества

человека: инертная лень и жажда деятельности. Мозг

контролирует эти два качества и позволяет им

сосуществовать. Может быть, лень связана с усталостью

мозга, с перегрузкой системы жизнеобеспечения? Если

внутренние органы работают бессознательно, а их

побудительные рычаги выведены наружу, то своим телесам и

сам себе, мозг сознательно позволяет лениться. Не

исключено, что лень связана с недоразвитостью интеллекта,

сознания. Но в тоже время мозг может преодолеть лень и

заставить себя и свою систему работать, и выйти на высокий

уровень интеллекта. При этом, у мозга много флюгеров,

побудительных мотивов к деятельности. Ну, например, есть у

мозга такие свойства и побудительные мотивы, как жажда

есть, и пить, хорошо одеваться, знать и уметь,

совершенствовать себя физически, ломать и строить, быть

здоровым. Мозг побуждает себя овладеть собственностью,

славой, властью, войти в историю человечества, быть

бессмертным. И есть много других побудителей.

Жажда к активной деятельности – это первостепенное

и самое ценное качество мозга. Это качество необходимо

развивать с самого детства в человеке, используя для этого не

только тяжелые словеса «должен и обязан», а именно, в

первую очередь, побудительные мотивы. Вот, только с

помощью побудителей, человеческий интеллект может

подняться на новые ступени развития у каждого нового

поколения. Я так думаю. А как по вашему?

В свою очередь, поскольку я вел речь о своем развитии

интеллекта, должен констатировать, что из себя может

135

136

представлять мой мозг в этом плане. Мне кажется, что я

страдаю тем, что в детстве мало получил побудительных

мотивов и стимулов к активной деятельности, как в школе,

так и в семье. И поэтому, я всю сознательную жизнь насилую

себя, как раба, побуждаю кнутом и плеткой, умом – мыслить,

руками – делать. Мое кредо и девиз – насилие. Когда, я это

совершаю над собой, то у меня потом возникает желание

работать, выдумывать и творить. Я чувствую себя нужным

человеком, мне интересно жить. Я не знаю, что такое скука,

куда себя деть, чем занять себя? Скука – удел лентяев,

лодырей, лежебок и бездельников. Ужас, как много

дармоедов. Но это дармоедство, в тоже время,

благороднейшее качество мозга. Без лени мозг может сойти с

ума, отягощенный заумной перегрузкой. Системность и

немного допинга, в виде побудительного мотива в учебе,

приведет к нормальному развитию мозга.

Первое сознательное сознание у себя, я обнаружил

сам, может случайно, будучи взрослым человеком, в чине

старшего лейтенанта. Как-то, находясь в командировке, из

Бобруйска в Слуцк я ехал на попутной машине. Она меня

довезла до Новых Дорог. Я прождал часа два, но так и не

дождался второй попутки, случайной машины идущей на

Слуцк. Дело было под осень, холодно. Я продрог и пошел

пешком, с расчетом, что догонит какая-нибудь машина, так

подсяду. Тем более, что до Старых Дорог, районного городка,

всего пять километров. А оттуда, наверняка, подвезут. И есть

возможностей больше сесть на попутку. Как, видите,

офицеров не жаловали и не баловали, необходимыми

условиями выполнения приказов.

Так вот, иду легко, дорога асфальтная, по обочинам

шумит лес, и вдруг ловлю себя на мысли, что я, ни о чем не

думаю. Буквально пустая голова. В мозгу нет никакой

мыслимой соринки, никакого воображения, чтобы увидеть

что-то. Тем более, нет в мозгу никакого камня, на котором

136

137

можно споткнуться, чтобы разбить себе пустой лоб. Ну, и ну,

думаю, надо же, как это я живу без мыслимого воображения.

Почему молчит мой мозг? Что он бездельничает?

И я стал придумывать несусветные всяческие

образные нелепицы, которые видит мозг, а не глаза. Я будто

бы обнимаю лесную девицу леснянку, с длинными

распущенными волосами, похожую на мшистую ель. Она

обнимает меня, целует и ведет за руку за собой. Мы подходим

к опушке леса и поднимаемся по лестнице на высоченную

кипарисную ель. И там, на вершине берем в руки березовые

ветки и уплываем в свободном полете. Кто бы знал, как легко,

приятно и радостно плыть в воздухе над землей. Я чувствую

себя счастливым человеком. Я – думаю. Я – воображаю. Я, не

видя глазами, сверху вижу землю, ее поля, леса, деревни,

дороги. Я могу написать картину воображением. Разве это не

здорово?

Дорогие мои потомки, вы теперь узнали обо мне еще

кое-что, какой я есть, как я смотрю на некоторые вещи, что

думаю, и как я поступаю с собой. У меня выработался

тяжелый характер, как совокупность умственных качеств и

свойств, так и поведенческих побудительных мотивов, и

практических действий. Это определила служба. Рядовым

красноармейцем я служил в армии полтора года, а затем в

звании сержанта более пяти лет и еще прослужил двадцать

шесть лет офицером. Уставом дано право, и командир не

терпит пререкание или не выполнение приказа

подчиненными. Воля командира – закон. Я и сам себя могу

изрубить в щепки на дрова. Хотя всячески держу себя в руках,

не даю вольно распускаться своему уму, но иногда срываюсь.

Как-то пьяного командира батальона обозвал старым дураком.

Конечно, он напраслиной довел меня до ручки, сам распалясь

до белой горячки. Но подобная выходка не позволительна. Я

137

138

казню себя в двенадцать ружей. Сам становлюсь к стенке, и

сам командую «Пли».

Я много наделал неоправданных глупостей, немало

совершил бездарных ошибок, но, теперь анализируя их, мне

горько признать их без оправдания, они были

бессознательными. Это меня очень угнетает, почему я это

делал, совершал, творил, не думая? Можно сказать, что война

не дала образоваться. И поэтому, с детства я был недоразвит,

был фонвизинский «Недоросль». А может, им остаюсь и до

сих пор? Но, если я это осознаю, то это, значит, что я

поднялся на какой-то уровень сознания, развил в себе

качество понимания себя. К тому же еще научился выражать

себя, заставил мозг писать стихи и прозу, то это, значит, что я

не потерянный человек и это радует меня до самоистязания.

И, исходя из сказанного, могу утверждать, что 33 года службы

в Советской Армии, от красноармейца до полковника, не

пропали даром. Все-таки, в своей жизни я кое-что сделал,

значит, жил не зря. Мои следы остаются на земле. И тешась,

может быть, ложной надеждой, я причисляю сам себя к

когорте счастливых людей, живущих когда-то во Вселенной.

Дорога моей жизни, если сказать иносказательно, то

проходила по тяжелой местности, по равнине, по горам, по

болотам, по лесам. Плавал я по воде и летал по воздуху. Все

это зависело от исторического времени, в котором я жил. А

историю нашу творили многие счастливцы. Моя вся жизнь

проходила по вершинам войн. До моей жизни были войны.

Это гражданская война, введение нэпа и его разрушение. Моя

жизнь подоспела к коллективизации. А это настоящая война.

На восьмом году моей жизни по нашей земле прошел с огнем

и мечем новоиспеченный кавказский Мамай, в лице Сталина,

и его партии. Я не знаю хорошо это или плохо. Но история

без этого не состоялась. У моего отца отобрали в 1935 году

138

139

собственную землю, завещанную предками. Смотри на

последней странице «Дерево жизни». Это военное нашествие,

подобно полчищам татаро-монгольского ига. Такое

опустошение еще не знала русская земля. Затем страна воюет

на озере Хасан, на Хал-хин Голе. А тут по нам ударила и

финская война, с пятидесяти градусными морозами. Голод и

холод, одежды и дров в доме тоже нет. Нельзя пахать, нельзя

рубить дрова. Все казенное, и ничего не тронь. Тронешь –

Сибирь или станешь к стенке. Спасибо, что давали паек по

600 грамм на человека по спискам. Выжили кое-как. Только

чуть-чуть отогрело, как в июне грянула ВОВ с Германией.

Два мерзавца, Сталин и Гитлер, мечтавшие о мировом

господстве, подобно Александру Македонскому, Мамаю,

Наполеону, не поделили мир. Они вошли в историю оба. А

народы Европы они истерзали до грязи. Мы в тылу получали

хлеба по 400 грамм. И не все выжили.

Но на этом войны не закончились. Все правители

после войны вели ожесточенные войны со своим народом,

под видом различных добродетелей, лозунгов, цитат,

обещаний светлого будущего. Эти войны вели, и Сталин, и

Хрущев, и Брежнев. Но особую войну вел против своего

народа воитель Горбачев. Не в сказке сказать, ни пером

описать. Сталину надо отдать должное, он был, подобно

Ивану Грозному, Петру Первому, Екатерине Второй,

собирателем земель Великой Руси. А клейменый антихрист,

как пророчили и предсказывали бабки, разрушил все до

основания. Разрушил страну, уничтожил человеческую

мораль. Люди уничтожают друг друга, как в дикие пещерные

времена. Каждый день только в Москве по сорок квартир

грабят, до десятка человек расстреливают и давят.

Смертельную вел войну против своего народа прохиндей

болезнетворный Ельцин. Все уничтожил, армию,

промышленность, сельское хозяйство и сократил население.

139

140

Вымирает в Россия ежегодно более миллиона человек. Я тут,

при описании, ничего не выдумал и не прибавил. И ни каких

открытий не сделал. Это все говорит народ про себя

корявыми, немытыми словами.

У телевизоров молчит Россия.

И у станков на фабриках мочит.

Молчит и сгнившая деревня.

Играет весь народ в молчанку.

Народ бичу врагов послушен.

И рот его заткнут мочалкой.

Ну, и что? Так живет народ. Значит, так жить ему

нравиться. Он другой жизни не знает. Я не народник, а все-

таки, не везет России. Только за последнее столетие народ

изнывал под гнетом многих властителей. Сначала мучался

под рукой безвольного царя. А потом рулил страной тот, кто

захватывал власть. Один – царский мститель, второй –

восточный варвар, третий – кукурузник, четвертый –

орденохап, пятый – меченый перестроечник, шестой –

прохиндей разрушитель, а седьмой – гастролер. Что-то будет

дальше? Не дают жить по человечески народу, да и только.

Хоть один бы изверг подумал своей башкой, что он делает?

Но, если вдуматься философски в ту картину, которая

есть, так может быть это и есть жизнь? Жизнь – это

неустанная борьба за выживаемость, за существование. Тогда,

не о чем и печалиться. Мы живем в своей цивилизации – на

своей ступени общественного развития. Животные, так

животные. Слава судьбе, что не едим друг друга. Но, если

убиваем иногда кое-кого, миллионом больше, миллионом

меньше, так это мелочь, всего лишь успехи роста

цивилизации. Мне грустно оттого, что велело тебе, мой ангел

хранитель.


140

141

Наш поезд в Калининград шел по равнине. Стояла

бархатная погода. Накатывалось на дуговую орбиту белое

солнечное колесо. Теплый и ласковый, с влажной испаринкой,

ветер врывался в окна. Я был весь в ожидании интересного

начала и радостного конца. И, вскоре, наш поезд вкатился в

железный крытый вокзал. Мы вышли на привокзальную

площадь. Я обратил внимание, что все строения из красного

кирпича, а тротуары и мостовая из красной кирпичной

брусчатки. Кирпичи меньше размером, чем наши. Сразу

чувствуется железненный обжиг, сделано на века. Танки

гусениц не смогли разрушить кромки брусчатки. Я сапер и

строитель, знаю цену строительным материалам. Мне такая

работа очень понравилась. Немцы – народ трудолюбивый,

надо отдать должное.

Инженерное училище мы нашли не в Калининграде, а

за городом, где-то в двадцати километрах, в старом городке

Борисове. В нем у немцев было танковое училище. Нас

поселили в офицерской гостинице квартирного типа, с

проходными комнатами. И в первый же день я встретил уже

полковника Коренькова. Он заместитель начальника училища.

А познакомился я с ним еще в Пуховичах. Он был в 8 ТД

начальником инженерной службы, а я инженером 5 бригады

спецнас.

На другой же день началась наша учеба по шесть

часов. Но этого показалось мало, добавили два часа

самоподготовки. Учиться одному и тому же – это ужасно

нудно. Эти же науки мы сами преподаем. Но куда деваться,

надо повышать квалификацию. Знаешь хорошо? Знай лучше.

Слушаем, пишем конспекты. И я всегда помню, что

принимать экзамены легче, чем сдавать, даже то, что сам

преподавал. Поэтому приходится работать над собой упорно

и настойчиво. Не хочется показать себя неучем.

141

142

А военторговская столовая по воскресениям не

работает, как всегда и как везде. Но мы не особенно

расстраиваемся. В субботу и в воскресение мы уезжаем на

экскурсии по городу, на море или на Голубые озера.

Несколько раз побывали в разрушенном Кафедральном

Соборе, около которого похоронен великий немецкий

философ Кант. И тут впервые я кое-что о нем узнал, его

заумные различные высказывания, и то, что он никогда не

покидал город, и никогда не был женатым. С его философией

я никогда не был знаком и не имел никакого представления о

нем. На нем лежало идеологическое табу. Могила Канта

содержалась в порядке, обнесенная железными цепями на

низких сваях. Это радовало меня. Но огорчало, что собор не

восстанавливается, как архитектурный памятник. Видимо,

пока на финансирование нет денег.

Много раз побывали мы в Королевском Замке,

значительно разрушенном и заброшенном. Это грандиозное

сооружение. У меня был фотоаппарат, и я запечатлел на

память Кафедральный Собор и Королевский Замок. Я считаю,

что Замок не только можно, но и нужно было восстановить.

Подвал практически был не разрушен, угловая башня стояла в

пять этажей. И на противоположном углу частично стены

уцелели. Но вмешалась идеологическая политика и она за

десять дней смела Королевский Замок до основания. Приехал

Косыгин, умнейший человек, глава правительства СССР, и

приказал ликвидировать депутата в Бундестаге от

Королевского Замка. Пришли бульдозеры, экскаваторы,

самосвалы и пыль столбом полетела. Нет Королевского замка,

значит, нет и депутата от Королевского замка. Остался один

депутат в Бундестаге от Кенигсбергской земли. В Бонне на

вокзале надпись, что поезд до Кенигсберга временно отменен.

Это уже не немецкая политика, а немецкая глупость. Что с

воза упало, то пропало.

142

143

А мы приехали как-то еще раз взглянуть на творение

ума и рук человека. И застали похороны Замка. Ревели

моторы, гремела музыка, только люди, замерев, стояли молча.

В другой раз приехали и видим, что замка нет и в помине,

убрано до камешка и подметен пол. А ведь строение не имеет

социальной и политической принадлежности, оно не является

ни немцем, ни фашистом, чтобы его уничтожать. Замок

историческая ценность, в нем можно было бы расположить

музей, повествуя о прошлом и настоящем. От посетителей не

было бы отбоя. Можно было бы в Замке открыть и учебное

заведение. А можно было бы разместить в Замке военно-

морской госпиталь всей Прибалтики. Я понимаю, что

советовать и критиковать проще, особенно, когда ты

обыватель, с куриным кругозором. Ведь только сверху видно

все. Так что, с другой стороны, я Косыгина ни в чем не виню.

Но уж точно, если бы я был правителем, то не позволил бы

разрушать этот Замок. На стирание с лица земли средства

нашлись, а на восстановление денег не нашлось. Это же не

серьезно, господин Косыгин. Идеология – это оккупант ума.

Это грустная страничка. Но была еще более скорбная.

Мы тоже несколько раз ездили к памятнику, на братское

захоронение наших воинов, павших при штурме этой

фашисткой цитадели, города Кёнигсберга. Один

преподаватель был у нас участник боев при взятии города и

ликвидации фашистов на Косе, многое нам рассказывал, как

было дело. Были мы и у бункера, командующего немецким

гарнизоном. Кругом развалины, видимо, здорово бомбили,

бункер все-таки уцелел. И его сейчас сохраняют для показа

экскурсантам. И всюду под ногами лежит слава русского

солдата. «Никто не забыт, ничто не забыто». И это в

Калининграде именно так. Калининградцы помнят мертвых и

живых. Вот ярчайший пример. Только мы – офицеры, входим

в ресторан, как прислуга, дежурный администратор,

143

144

швейцары и официантки, бегут нам навстречу. Тут же

посадят за стол и примат заказ.

Военнослужащие самые почитаемые люди в городе. В

автобусе, трамвае, в электричке, нам офицерам, граждане

Калининграда, не дают стоять. Я еще молод и считаю себя

достаточно воспитанным и интеллигентным, чтобы не сидеть

в общественном транспорте, особенно в присутствии

пожилых людей и прекрасных дам, но мне не дают стоять.

Передо мной встают и уступают место пожилые и

прекрасные дамы. При чем, не удается отказаться, и упросить,

чтобы они сидели. А сидеть мне неудобно и стыдно. Я

краснею и потею. А если я спрошу, как пройти к автобусу, к

магазину или на рынок, то не просто рассказывают, а

сопровождают. Несколько раз прекрасные дамы предлагали

зайти в квартиру к ним, в жаркую погоду и отдохнуть в тени,

попить газированной воды и кофе. А одна дама нас всех

угостила спиртом. Я побывал во многих городах Советского

Союза, но подобного уважения и внимания к

военнослужащим не встречал.

Побывали мы и на Военно-морской базе Балтийского

флота. Для нас инженерное училище устроило экскурсию.

Мы полазили по разным кораблям и подводной лодке.

Офицеры морского флота охотно нам рассказывали о своих

детищах. Корабли стоят у стенки канала, а в тридцати метрах

офицерские дома, двухэтажные коттеджи. На причале бегают

детишки и сидят на скамеечках дамы, покачивая коляски с

малютками. Вот это база! Я в восторге от ее посещения. Там

же, на базе, мы завернули и на пляж, он на территории базы

База огорожена, и вход на базу по пропускам, через КПП,

поэтому у моря на пляже вольготно. Я насобирал мелкого

янтаря, ни много, ни мало, грамм пятьсот. Говорят, что за

крупным надо приходить утром рано, морские волны

144

145

подгонят янтарь к берегу. А сейчас на морской отмели, в

сотне метров, два парня ловили янтарь бреднем.

Ездили мы на электричке на морское побережье в

курортный городок. В этом городке жила с дочками Нина,

жена Владимира Васильевича Разинкина. В этот день, на

пляж дух холодный ветер и волна была на море ледяная.

Поэтому мы, в последующие выходные, ездили на Голубые

озера. Но и там, однажды я простудился. Климат в

Калининграде сырой, явно не по мне. Я покупался, вода

нормальная, но подул свежий морской бриз. Быстро высохло

тело и остыло. Я почувствовал себя плохо. Мы были вдвоем,

Ким Федорович Апатенок, бывший офицер морской пехоты, и

я. Он был с дамой, а я один. Но по соседству оказалась

одинокая прекрасная дама, которую Ким Федорович

пригласил в кампанию. Я бы со стыда сгорел. Но он парень

смелый и находчивый. Вечером мы вместе ужинали в

ресторане. Народу было мало. Эта дама оказалась

медицинская сестра из морского причала. Меня накормила

таблетками. Однако, когда я приехал в гостиницу, у меня

поднялась температура. Два дня я сбивал температуру

таблетками, принимал в кочегарке горячий душ, но

чувствовал себя все хуже и хуже. И тогда врач медсанчасти

училища отправила меня в военный госпиталь. Пролежал я

десять дней, мне дали десять уколов пенициллина, выпил

полсотни таблеток и вот, я опять здоров. Больше я не купался

в ветреную погоду. Холодный ветер очень коварен для

мокрого тела.

Запомнилась мне одна поездка на тактические учения

вдоль границы с Польшей. Первый день мы воевали на

картах, выходя из автобуса, и уточняя детали на местности.

Сколько ездили и ходили не встретили ни одного населенного

пункта. Без конца и края трава выше пояса, такая, что ходить

145

146

не возможно, высокая и густая. Говорили наши офицеры, что

населения в области мало и нет возможности ее убрать, да и

нет столько животных, чтобы можно было скормить столько

сена.

А я, видимо, унаследовал от предков крестьянскую

жилку. Мне жалко было, что трава пропадет на корню. Ведь,

если рассудит здраво, весь достаток и все богатство человека

от земли. Существует круговорот. Корм, трава и сено, если

есть в наличии, то есть все, что необходимо для жизни. На

столе будет молоко, мясо, масло, сыр, кефир. Но это еще не

все, животные дают кожу, а это обувь и одежда. И это еще не

все. Животные дают навоз, а это лучшее в мире удобрение,

которое дает большие урожаи зерновых и овощных культур,

разумеется, и травы. А много зерна и сена, то можно много

прокормить животных. Вот так, все и идет по кругу. У кого

много, тому много и природа дает.

На второй день тактического учения нас привезли на

показные занятия. Где это, и что это за место? я не знаю.

Наблюдателей было очень много, в том числе и пограничники

с овчарками. Я разговорился с капитаном, начальником штаба

пограничной заставы. Мне давно хотелось иметь овчарку,

этого желала и моя жена Тамара Федоровна. Я

поинтересовался у капитана.

– Дружище, нельзя ли достать у вас щенка, – и добавил

для уверенности и весомости, – я заплачу сколько спросите.

– Ну, что вы, товарищ майор, мы не продаем. Но щенка

я вам могу дать просто так. Недавно ощенилась овчарка,

умница. Приезжайте через недельку, щенки подрастут, и вы

выберете себе сучку или кобелька, на ваш вкус.

Тактическое учение на картах и практические

показные занятия, проводимые училищем с войсками,

являлись, как завершающий итог летнего периода обучения

войск и наших курсов повышения квалификации. И участвуя

в этих учебных и боевых операциях, мне хотелось бы

146

147

нарисовать картину и подчеркнуть, риторическим разговором,

что важнее на войне. Вот спор нескольких офицеров.

– Самое важное на войне – это сила оружия. Она

сметает все, живое и мертвое и войска победно продвигаются

вперед.

– Так-то так, да не совсем. Самое главное на войне –

это доблесть солдат. Храбрости, мужеству, смелости не может

противостоять никакое оружие.

– Да нет, ребята. По отдельности вы оба не правы.

Только высочайшая доблесть вместе с современным оружием

одерживает победу на войне. Так и только так.

– Да, так-то оно так. Правильно говорите. Но доблести

и оружия мало на войне. Самое важное на войне – это ум. Он,

и только он, приводит войска и страну к победе. Военная

хитрость от солдата до маршала играет решающую роль, как

в бою, так и во всей кампании на войне.

Так что же важнее на войне? Сила оружия? Доблесть

солдат? Или солдатский и полководческий ум? Конечно, не

трудно догадаться и сделать правильный вывод. На войне все

важно. К победе приводят, используемые все вместе три

элемента: оружие, доблесть и ум. И многое-многое другое.

Когда я пришел из военного госпиталя, то все наши

офицеры слушатели курсов, сдали экзамены. А я не сдавал

тактику. Александр Яковлевич Митянин забеспокоился обо

мне.

– Идем, – сказал он мне, – начальник тактического

цикла мой однокашник по академии. Поговорим, и ты сдашь

экзамен. Нельзя же уезжать без оценки по тактике. Что скажет

начальник кафедры Кирющенко? Болели? Не могли? А еще

командиры?

Пришли мы на тактический цикл, а преподаватель,

который вел с нами занятия, уехал в отпуск. Вот тебе,

бабушка, и Юрьев день.

147

148

– Идем к начальнику цикла. – Пришли, поздоровались,

разговорились, как воевали, как учились.

– Надо, Валера, Николаю Ивановичу, экзамен сдать по

тактике, поставить оценку в ведомость, в госпитале был.

Валера, однокашник Митянина по академии,

посмотрел на нас, сложил улыбку на устах в бантик

– Как говорится, через ресторан. – И он закатился

смехом, мы тоже посмеялись. – Я, конечно, шучу, ребята.

Николай Иванович, я такой же преподаватель как ты. Мне не

удобно давать билет или задавать сейчас тебе вопросы.

Хотите, я в ведомость поставлю сейчас, при вас, четверку. И

на этом дело покончим? – А Митянин качает головой, машет

рукой и чуть гнусавым голосом, однотонно говорит.

– Ну, зачем же четверку, что тебе жалко пятерки? Не

все ли равно, что тебе писать в ведомости? А Николай

Иванович у нас разведчик и тактик, что надо.

– Пятерку? – Вскрикнул его однокашник. А ты

знаешь? Я – начальник тактического цикла, не знаю тактику

на пятерку.

– Ну, это дело твое. А мы тактику знаем на все пять с

плюсом. Мы – воевали. Мы – победители. А ты говоришь, что

не знаем тактику? – Высоким басом тянет Митянин.

– А ты знаешь, – продолжает запальчиво Валера, – сам

Жуков тактику не знает на пять?

– Ну, это ты загибаешь. Жуков, да не знает тактику. Как

же он победил? Кто же тогда знает тактику? – Не сдается

Митянин.

– Пойми, Саша, Жуков не тактик, Жуков – стратег. Он

армии и фронты двигает на шахматной доске. А оперативник

командует армиями и дивизиями на фоне фронта. А мы с

тобой, и вот с Николаем Ивановичем, должны уметь

управлять батальоном и полком на фоне дивизии. Батальон –

тактическая единица. А чтобы получить учебную оценку

148

149

пять, надо разработать карту на пять. А я много видел

разработок на картах, но не поставил не на одной пять

– Александр Яковлевич, прекрати спорить, – вмешался

я, – мне и четыре хватит за глаза. Я согласен на что угодно,

лишь бы не сдавать экзамен, как школяр. Уже, за прошедшую

жизнь, я столько раз сдавал экзамены, что и не сосчитать.

Мне они осточертели. В моей зачетке, когда я учился в

институте, было 96 подписей. А в военных учебных

заведениях, и воинских частях сдавал экзамены еще больше в

три раза. Моя жизнь – вся в печатях экзаменов. Помните, есть

у Твардовского сточки «Ну зачем мне орден, я согласен на

медаль». – Такая моя реплика удовлетворила всех. Мы еще

поговорили о том, да о сем, и распрощались на веки вечные.

А я был настолько доволен, что сразу же забыл обо всем на

свете.

Через неделю надо уезжать, а у меня не сделано очень

важное дело. Я еще не съездил на погранзаставу за овчаркой.

И вот, как-то, я отпросился у начальства. Мне выписали

командировочное предписание. Я ехал в приграничную зону,

запретную. И командировочного предписания туда не

въедешь. И ехать надо на двух автобусах, с пересадкой. При

этом, я еду в слепую, расспрашиваю таких же пассажиров,

как я. А такую погранзаставу не все знают. И, все-таки, я с

большими трудами и упорством добрался к обеду. Начальника

штаба, как выяснил, на месте не оказалось, пришлось идти на

квартиру. Капитан мне написал записочку к собаководу.

Щенки еще маленькие, ползали по сараю. Их целый выводок.

Один симпатичнее другого. Глаза разбегаются, какого щенка

мне взять.

– Товарищ майор, а вам кого надо, сучку или кобелька?

– спросил меня ефрейтор, как великий профессионал, как

знаток своего дела, подперев руки в бока.

– Дружище, – я пожал плечами, держа на руках двух,

повизгивающих щенков. – Я полный профан, не знаю и не

149

150

понимаю ничего в собаках, тем более в овчарках. Ты уж меня

просвети, посоветуй, кто лучше, девочка или мальчик. –

Слова кобель и сука, мне показались очень грубыми, они с

непривычки резали мое ухо. Если сказать сучка, кобелек, то

куда еще не шло.

– Товарищ майор, с одной стороны, кого возьмете. Все

хороши. А так, считается, что сука вернее хозяину, она может

кобеля увести. И останетесь без собаки.

– Вот как. Здорово. Я об этом свойстве не слыхивал.

Тогда я возьму и мальчика и девочку. Как? Можно?

– Но, товарищ майор, в записке написано одного

щенка. Как же я отдам двух щенков? Капитан меня ругать

будет. – Смущенно оправдывался и уговаривал меня

ефрейтор. А мне было жалко расставаться с одним из щенков.

Щенков я прижал к своей груди, а они тыкались мордочками

мне под мышки жалобно и доверительно. И в тоже время мне

было очень неудобно настаивать на взятии двух малюток. Он

солдат. Лицо подчиненное. Должен исполнить то, что

приказано. А я, как офицер, не могу злоупотреблять своим

командирским положением. Но я настолько был очарован

овчарками, что расстаться с ними уже не смог. И моя мысль

крутилась колесом. Ну, думай, безвыходных положений не

бывает.

– Хорошо. Я пойду схожу к капитану. Попробую его

уговорить. А вдруг, да он и разрешит мне взять два щенка. –

И я положил малюток на сено, а они поползли к моим ногам,

повизгивая, как будто не хотели уже расставаться со мной.

Они уже чуяли мой запах хозяина.

Ефрейтор оказался жалостливым человеком. Наблюдая

такую идиллическую картину, проникся чувством ко мне

доверия и уважения.

– Мне никогда не хочется отдавать собак в чужие руки.

Но я вижу, товарищ майор, вы настоящий человек. Вам

можно доверить щенков. Вы любите собак. Наши собаки

150

151

очень ценные, породистые овчарки, пограничные. Они из

питомника под Москвой, чистой породы, без примеси.

– Да, я об этом знаю. У нас в Минске овчарки

встречаются редко. Собственно, я даже и не видывал. На

улицах овчарок нет.

– Ну, ладно, возьмите уж двух щенков. Может быть,

простит меня капитан. Тем более, что мы сами овчарок для

границы не выращиваем, нам присылают обученных для

границы. А щенят раздаем, желающих приобрести собаку

очень много.

– Ну, спасибо, дружище, век буду помнить твою

доброту, – рассыпался я в искренней благодарности. Положил

щенков в коробку и поспешил на выход из сарая, с

драгоценной ношей, обрадованный такой неслыханной

удачей, приобрести сразу друга и подружку. Но вернулся

назад.

– Вот, на, возьми, дружище, на конфеты. – Я протянул

ему двадцать рублей. – Бери, не отказывайся. Это не плата за

щенков. Я знаю, что ты продавать не имеешь права. Это

подарок. Купишь коробку конфет. Еще раз спасибо. –

Ефрейтор, что-то говорил, даже возмущался, но я сунул ему в

карман десятку и побежал бегом к булыжной дороге. Скоро

должен подойти автобус. Время уже 16 часов, а мне надо

ехать на перекладных, на трех автобусах.

Привез я щенков в гостиницу и спрятал под кровать. С

рассветом я проснулся от толчка Саши Митянина. Под

кроватью повизгивали мои друзья.

– Николай Иванович, что это у тебя под кроватью? Не

как, щенки? Где ты их взял? – И он, встав на колени, вытащил

коробку. Тут проснулись все мои товарищи, жившие в этой

квартире.

– Ты мне одного щенка отдай, зачем тебе двух? – Сразу

решительно заявил Володя Разинкин.

151

152

– У меня две дочери, они давно просят купить им

щенка.

Так началась в моей квартире в Минске собачья

эпопея, и продолжается уже тридцать лет. Моя жена Тамара

Федоровна давно изъявляла желание приобрести породистую

собаку, именно овчарку, но не представлялась возможность.

Мне пришлось одного щенка уступить Владимиру Разинкину.

Я себе оставил девочку и назвал Вегой. Мои дочери были

очень рады щенку, носились и играли с ней, как с куклой.

Конечно, я написал стихотворение, посвященное

Инженерному училищу, ведь когда-то это училище было в

Ленинграде, и я учился в нем. В пятидесятом году жилые

помещения курсантов находились в Михайловском Замке, в

резиденции Павла Первого, убитого Зубовым табакеркой. А

учебные корпуса училища располагались на углу Садовой

улицы и Невского проспекта. Я всегда просыпался утром под

трели трамвая «дзинь-дзинь», который бегал по улице

Садовой под окном Замка. Пусть простят меня за нелестный

отзыв, но должен сказать, что какому-то старикашке, во

власти, выжившему из ума, пришло в голову, выселить

Инженерное училище из Ленинграда в Калининград, изломав

и искорежив историю и священные традиции, которые и

составляют народ и государство. Я не против перестройки и

строительства нового, но я против переименований и

уничтожения традиций. Построй сам свой город и люди,

сочтя достойным, воздадут тебе должное, назовут его твоим

именем.

ИНЖЕНЕРНОЕ УЧИЛИЩЕ

Мы были здесь, учились здесь.

Мы были там, где шли бои…

И вот я вновь, какая честь,

В училище, друзья мои.

152

153

Не все пришли домой с войны,

А плечах чувствуя усталость.

Где вы, Отечества сыны?

Какая участь вам досталась?

Кто пал на мине, от снаряда,

А кто в полете пал орлином.

Одни – лежат в Калининграде,

Другие – где-то пол Берлином.

Какие были те ребята,

Что шли по минам боевым…

Служила верно им лопата,

И стала памятником им.

Герои здесь, что смерть им, прах?

Холодный запах мавзолея?

Живые, павшие в боях –

Навек в училище музея…

Здесь, здесь, тогда мои друзья,

В старинном Замке, в жизни краткой,

Как мина, молодость моя,

Начинена была взрывчаткой.

Я помню, как в восторге ратном

Дрожал, придавлен славы грузом:

Здесь Грибоедов был курсантом,

С сам мудрец – старик Кутузов.

Кричу «Ура!» в порыве странном,

Туманит влага глаз сетчатку.

Представь, курсант, меня курсантом.

Иду в строю, рублю брусчатку.

Да я ли только этим горд?

Тогда в строю, казалось мне,

На нас глядел Великий Петр,

Ожив, от гула на коне.

Что слава русская для нас,

Душой рожденная в бою?

153

154

Скажи: – Взлети! Взлечу тотчас!

Скажи: – Сгори! Тотчас сгорю!

Забыть едва ли можно это,

Хотя все было так давно,

Какой зимой? Которым летом?

Но было, черт возьми, оно.

И тот огонь не перестал

Гореть сейчас в моей груди.

И не угас прекрасный вал

На рифах, отмелях в пути…

Я здесь, надолго ли, как с фронта?

Еще неделю не гостил,

А словно БАТ, после ремонта,

Я снова молод, полон сил.

Неужто, снова я курсант,

Азы опять зубрю и школю…

Иду из Замка в Летний сад,

Потом по Марсовому Полю…

Но так ли все, как было прежде?

И тот ли я? Какие ныне

Горят в душе моей надежды,

И вдохновленные святыни.

Приехал я из Калининграда и не успел рассказать

новости и свои впечатления Тамаре и дочерям, как

отправился на другой день в Пашково, воинский гарнизон под

Могилевом, 10 саперного полка. Там ждали с нетерпением,

некому проводить занятия со студентами на сборах. Так что

весь август месяц я провел в поле, проводил занятия по шесть

часов в день, и организовывал двухчасовую самоподготовку с

курсантами. Отрадно было, погода стояла превосходная, не

жарко и не холодно.

154

155

Я не буду описывать подробно, как ежегодно со

студентами выезжал в течение десяти лет, с 1967 и по 1977

год, и что делал в Пашково. Позволю себе коротко

остановиться только на личных событиях, или в которых я

участвовал, или которых я был свидетелем. В принципе

жизнь проходила однообразно. Провожу занятия с

курсантами в поле, хожу, бегаю, кручусь и верчусь,

командую, учу и воспитываю. К вечеру устаю и моей душе не

до творчества. К тому же, нет условий посидеть, подумать и

пописать. Работа для меня, прежде всего, как монотонный и

однообразный бег на тысячу километров. Где все исполняют

только одну команду: «Давай!» «Давай!»

Но выпадают воскресения, когда преподаватели не

участвуют в культурно-массовых мероприятиях. Тогда мы

занимаемся какими-то своими делами. Не раз выезжали за

гривами в лес и там проводили свое веселое мероприятие.

Собирали белые грибы, на лесной лужайке устраивали

костер, варили уху и пекли картофель, пили водку, пели песни

и плясали, играли в волейбол. А иногда выезжали на

священную реку Днепр, загорали и плавали. Об этих

мероприятиях у меня остались лучшие воспоминания. К

сожалению, таких дней было мало.

Я должен упомянуть, что один год в лагерях, после

окончания института, был муж дочери Татьяны, мой зять

Александр Григорьевич Загальский. Он по своей натуре

парень трудоголик. Поскольку, он закончил Энергетический

факультет, то, как электрик, иногда помогал работать на

электростанции ПЭС – 15, на электротехническом цикле

полковника Анатолия Тихоновича Касатова. На этом же цикле

преподавателем был майор Сергей Балуев, а у него были

жигули третьей модели. Так вот, Сергей брал с собой на

машину Сашу Загальского. Они дружили. И один раз

пригласил меня. Мы ездили на левый берег Днепра, на дугу

155

156

излучины. И Сергей мне пенял, почему я не

покровительствую своему зятю. Даже ни разу не похлопотал,

чтобы Сашу отпустили в Минск на побывку. Ведь он муж

моей дочери.

– Он в покровительстве не нуждается. – Ответил я. – А

потом, я вижу, что вы его опекаете или он вас опекает,

занимается ремонтом ваших электростанций в неурочное

время, и работает на них. Вот вы и хлопочине, если он

заслужил, чтобы его отпустили.

Одним из лучших мест для загара был дикий пляж, что

выше излучины Днепра, неплохо было полежать на травке,

покупаться, когда вода шевелит траву осоку, еще очень

чистая, еще не взбаламученная городом Могилевым. Туда

офицеры впервые выехали во главе с новым Начальником

военной кафедры Иваном Александровичем Мозжухиным.

Мы устраивались в отдаленном месте, за глубоким

озером, в котором хранились, по утверждению знатоков,

огурцы в бочках. Доставали огурцы только зимой на продажу,

и они будто бы были приятного вида и вкуса, как только что

засолены. Я щупал рукой, вода холодная, будто зимняя, как в

проруби.

Так вот, Иван Александрович, как правило, лежал и не

купался, у него больные ноги. Он весь день играл в карты,

страстный любитель попреферансить. Мне тоже нравится

играть в преферанс, но я дал себе зарок никогда не играть. А

когда-то я недолго играл неплохо. Меня в преферанс научил

играть ростовский еврей Мишка Котель. Мы были

командирами саперных взводов. Он большой любитель

сгонять пульку. Однажды, еще в Слуцке, в 1955 году, мы

играли в парке на досуге, и я, у своего учителя выиграл, а он

обиделся. Мне это не понравилось. Еще как-то играли в

товарном вагоне, по дороге из Бобруйска в Слуцк,

возвращаясь с учения. Партнерами были, командир саперного

156

157

батальона, подполковник Валентин Тимофеевич Сильченко и

опять же Мишель Котель. Я правильно назвал на этот раз его

имя. А он изменил его при поступлении в училище на свою

беду. При поступлении в военную академию из-за смены

имени его не приняли. Так вот, я их и на этот раз обыграл. Мы

играли всю ночь, пока ехали до Слуцка. Пили водку, курили

до посинения. Я вышел из вагона усталым и разбитым с

больной головой. При расставании обнаружились холодные

отношения. А спрашивается, зачем мне это нужно? И тогда, я

приказал себе не брать карты в руки. А Мишка Котель,

выходя из вагона, изрек сокроментальную фразу откровения.

– Поеду сейчас в отпуск в Ростов, женюсь на еврейке и

буду разводить еврейское племя. А ты как думал? Ха-ха-ха!

От евреев должны рождаться только евреи. Это заповедь

Моисея.

– Да я никак не думал. Мне что? Хоть жидов разводи.

Ха-ха-ха!

– Ну, ты брось, антисемитизмом заниматься.

– А ты брось национализмом заниматься? Потом,

Миша, ты в один смысл вкладываешь два слова, таких, как

семит и сионит. Это ты делаешь умышленно или по

незнанию? К семитам ты причисляешь только евреев, а на

самом деле, весь арабский мир семиты, а вот сионисты только

евреи. А ты наверно и семит и сионист? Ну и бог с тобой.

Это твое дело. – Мишель, мой друг, как съел язык, промолчал.

Однажды, перед отъездом в Минск, из лагерей а

Пашково, был устроен вечер в столовой. И как-то на перерыве

подзывает меня Иван Александрович Мозжухин, начальник

кафедры, поманив этак пальчиком. Мы были под градусами,

что называется на взводе.

– Пойдем-ка, погуляем, у меня есть разговор.– Он взял

меня под ручку, и мы направились по зеленой аллее на мостик

к ручью. – Вот что, Николай Иванович, ты мастер писать, а

157

158

мне надо написать историю кафедры. Я хочу создать

комиссию во главе с Иваном Ивановичем Пыльцовым, и тебя

хочу включить в нее. Ты в написании сыграешь важную роль.

– Конечно, Иван Александрович, я все сделаю, что

смогу. Только вы учтите, я как писатель, сумасброд. – Тут я

сказал, как брякнул с пьяна, и с дуру, вроде бы, в шутку,

чепуху, как при разговоре с приятелем. А надо знать с кем и

что говорить. – Поэты все придурки, экзальтированный

народ. Так что вы заранее извините, если я напишу какую-

нибудь глупость.

– Ладно, посмотрим. Но ты имей в виду, у меня рука

тяжелая.

– Знаю, знаю, Иван Александрович, в Слуцке вы на

проверке саперному батальону поставили двойку. Комбата,

Ефима Антоновича Гайдука, уволили из армии немедленно.

– Вот как? Ты это знаешь? А от куда?

– Я в то время служил в Слуцком саперном батальоне

взводным.

После разговора мы продолжали вечер, поднимали

тосты, и каждый говорил все, что приходило в голову. И черт

меня дернул тоже поднять тост.

– А я тост прошу поднять бокал за Начальника

кафедры Ивана Александровича. Желаю ему здоровья,

утраченного на войне. Ура! – Я знал, что Мозжухин застудил

ноги в бою, при захвате моста через реку Березину, около

города Борисова. Он, ведя бой, несколько часов простоял в

ледяной воде. За этот подвиг Мозжухин был награжден

орденом Красного Знамени. Я об этом писал в газете

«Советский инженер». Газета печатала такие материалы, по

инициативе редактора Николая Васильевича, о воинах,

награжденных высокими орденами.

А подполковник Володин Александр Васильевич,

начальник тактико-специального цикла, как мы называли его

за глаза, Суворов, перекрикивает меня со злой усмешкой.

158

159

– Николай Иванович, это открытое подхалимство.

– Но вы только что поднимали бокал и провозглашали

тост за тех, кто в армии делает карьеру. Значит, вы –

карьерист. Так что, вы и я, два сапога пара. При этом, есть

существенная разница. Вы третесь около начальника, чтобы

получить полковника, а я, человеку желаю, здоровья. – Эта

перепалка происходит при полном молчании всего застолья.

Все офицеры поглядывают на Мозжухина, а он молчит,

глядит в тарелку. А Володина, обвинение в карьеризме,

здорово заело. Хотя он только что сказал, что он за карьеризм.

Ему подошло время получать полковника, а на звание еще не

подавали. Он сидит рядом с Мозжухиным, притирается к

нему. У Третьяка на Военном Совете еще не был. Известно,

что напишет в представлении Мозжухин, то и утвердит

Третьяк. Он хочет получить полковника, а кто не хочет быть

полковником? Нормальное желание. Я в этом его не осуждаю.

Когда мы вышли на перерыв, то Володин подошел ко

мне.

– Николай Иванович, ты считаешь, что я карьерист?

– Я не говорил. Это вы, сами провозгласили тост за

карьеру.

– Ты здорово обидел меня.

– А вы еще больше обидели меня, даже унизили. И

мне следует вас вызывать к барьеру, как в старые добрые

времена.

– Так и давай стреляться, хоть сейчас. Я тебя

пристрелю, как собаку. Ты что думаешь? У меня рука

дрогнет?

– Да нет, Александр Васильевич, я еще из ума не

выжил. А у вас с мозгами не все в порядке. Видимо, надо

лечиться. Стреляться на пистолетах мы не будем. Я знаю, что

вы мужчина геройский. Орденов у вас много. Но как вы

воевали, я не знаю. Однако мне известно, что вы с

лейтенантских времен были адъютантом у командира

159

160

инженерной бригады. И, как Шамин, в атаку на высоте 233

под Ельней, не ходили. А про другие славные дела мне не

известно.

– Ты что? Намекаешь, что ордена у меня липовые?

– Ну, об этом вы мне как-нибудь расскажете, а я, не

помня зла, напишу статью, и она в газете будет напечатана.

Мы недолго пререкались, нас пригласили к столу. И

вечер пошел опять своим чередом. А что касается статьи, то

мне написать ее не удалось. Так случилось, что Александр

Васильевич ничего о себе не рассказал. Вскоре, он получил

полковника, уволился из армии. Работал, кажется, на кафедре

общественных наук, защитил кандидатскую диссертацию на

патриотическую тему. Мы встречались редко, он

малообщительный человек, не разговорчивый.

Еще на военной кафедре он мучительно бросал курить,

поэтому постоянно сосал конфеты. Иногда играл в волейбол.

Человек он принципиальный до нетерпимости, при этом,

думается, что очень справедливый, не терпел лжи и обмана.

Может быть, это породило в нем качество неуживчивости в

семейных отношениях.

Семейная жизнь у Володина не сложилась, как удачно

сложилась военная карьера. Два раза женился и два раза

развелся с женами, из-за неверности спутниц жизни. Получил

две квартиры у Третьяка в Минске и обе оставил женам.

Поэтому, можно сказать, что всю жизнь в Минске прожил он

на частных квартирах. Имел детей, но в одиночестве умер,

как безвестный и никому не нужный человек. Мне грустно,

потому что жалко его. Добавлю. Он обладал трезвым, но

нетерпимым умом, высокой работоспособностью, приятной

внешностью. Человек был скромный и выдержанный. Имел

больше достоинств, чем недостатков. Я был на его похоронах.

160

161

По приезду в Минск, в институт, сразу же включаюсь в

проведение занятий, новый круг на новом витке. Осенью

приходится перерабатывать конспекты в ходе занятий. Так что

дома приходится еще работать над собой. Вроде бы,

программа та же с небольшими изменениями. И учебный

материал по курсу знаю, однако, все приходится

перерабатывать заново. Мне хотелось бы сказать, что время

есть мельница, она все старое перерабатывает, разрушает или

даже уничтожает. А чувства вечные, они не стареют, было бы

здоровье.

Ты постой под яблоней нарядной,

Я с дороги вдоволь нагляжусь.

Знаю, на тебе – на ненаглядной,

Хочешь, снова, запросто женюсь?

Лес зеленый с желтым ярким знамем

И волос охапку в жгучий дым

Вижу, счастлив, я охвачен пламем,

Быть с тобою вечно молодым.

Жаль мне, разгоревших цветом вёсен.

Ты на сон грядущий потруби.

Только мне, не намекай на осень

И в саду деревьев не руби.

Ты пойми души мой теплый ветер,

Я не знаю, чем мне сад твой люб,

Только, больше жаль всего на свете,

Глаз рябиновых и алых губ.

Завтра буду я стоять в наряде,

А когда домой, встречай, вернусь,

Знай, я на тебе, – на ненаглядной,

Если ты захочешь, вновь женюсь.

161

162

Проходит день, год, десять лет, моя фамилия, имя и

отчество остались прежними, но я уже не тот. И время

совершенно другое. Изменились взгляды и понятия, не только

в моем сознании, а и в обществе. Жизнь определила новые

задачи. А я захаживаю в редакцию газеты. Редактор Николай

Васильевич всегда встречает с улыбкой и веселым

разговором. Он опять бросил курить и страшно мучается. А

Светлана Гульянц того больше. Она заказала, и ей привезли

из Ленинграда, специальные таблетки против курения. Я все

лето тоже курил. Светлана, добрая душа, подарила мне

десяток флакончиков двух сортов. Теперь мы в троем сосем

таблетки. Помогало. Не так хотелось курить, отвратительно

было, когда в рот и нос попадал табачный дым. А я легко

бросил курить, как и начал весной. Николай Васильевич

напечатал мои стихотворения. Вот они.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Пака иная почка дремлет,

Но сердце бьется днем в другой,

Хотя не будит солнце землю,

Но есть броженье под землей.

Еще без жизни сок в дубах,

Ветла дрожит от ветра сонно,

Но пни уже из-под папах

Глядят слезами удивленно.

Еще снега на косогорах

И ель безмолвствует с сосной,

Но отраженный мир в озерах

Нам улыбается волной.

Так знать зима летит с орбиты

И пробуждение растет.

К тому, что было, – нет обиды,

162

163

К тому, что будет – новый счет.

Было напечатано еще стихотворение, которое мне тоже

нравится. Не знаю, кто-то набросал к нему задумчивое

схематическое лицо девушки. Оно было, кстати, напечатано

рядом в унисон стихотворению, его тематическому

содержанию.

НЕ ТОРОПИ

Где та незримая граница,

Еще не легшая тропой,

Когда душа к весне стремится,

Но расставаться жаль с зимой.

Зачем, скажи мне, утром рано

Одна, уйдя за синий бор,

Ты улыбаешься туманам

Улыбкой хмурою озер?

Твоя весна скворцом в пути.

Не торопи цветеньем вешним.

Все будет то, что впереди:

Апрель, и свадьба, и скворечник,

И пенье августовских стай,

И даже горькое вино.

Не торопи… Не опоздай,

Не прозевай, что быть должно.

В 1970 году редактор газеты Николай Васильевич

решил напечатать статьи обо всех кавалерах, награжденных

ордена Ленина, работающих в институте. Заслуженно

отметить их подвиг на полях сражений в период Великой

Отечественной войны. Поскольку эта работа относилась к

военно-патриотическому воспитанию, то эту задачу

пришлось в основном выполнять мне. Так за зиму 1970 года я

163

164

написал семь статей, напечатанный на месте передовиц.

Ордена Ленина были удостоены кавалеры Федор Павлович

Даниличев, Евгений Иванович Матвеев, Олег Павлович

Ильин, Василий Петрович Петров, Петр Иванович Андронов,

Петр Андреевич Диков и последний в списке Иван Тихонович

Кирющенко – Начальник военной кафедры, уволенный из

армии в запас. Это работа мной, как и все другие в газете,

выполнена бесплатно, как общественная нагрузка. Я за свой

труд в газете не получил ни копейки. Как писал Маяковский

«Мне и рубля не накопили строчки…». И эта, вся большая

работа, была выполнена мной в личное мое время или за счет

моего сна.

Совершенно не заметно пришла весна, как будто я

спал всю зиму в своей берлоге, а ее солнечные вестники

постучалась в окно «Что ты спишь мужичок, ведь весна на

дворе». Прежде всего, 1 мая студентов отправили в оцепление

на площадь Энгельса, где состоялась демонстрация. Наш

цикл, полковника Шипицина, курировал строительный

факультет, так что со студентами, тоже и я, был на площади,

как и в прошлый год. Мне был выдан служебный пропуск №

000201 с правом прохода везде. Мы стояли напротив трибуны

с противоположной стороны. Это, пожалуй, лучшее место,

откуда большой обзор, видишь все происходящее на площади.

А после парада был веселый сабантуй.

Наступило время отпусков, и встал вопрос, куда

поехать или что делать? Тамара работает в школе. Отпуска

наши не совпадают. И я пошел в Дом офицеров в

туристическое бюро к Ивану Абрамовичу Савченко. Он мне

предложил путевку на центральную военную турбазу Красная

Поляна – Кудепста. Я взял путевку, купил билет на самолет в

кассе предварительной продажи.

164

165

А перед этим, в воскресение, сижу я дома, занимаюсь

писаниной. И вдруг, ко мне обращается студент

энергетического факультета Александр Загальский. Он

ухаживал за старшей моей дочерью Татьяной. А за Евгенией

ухаживал другой студент Владимир Куделько, кажется, с

одной группы. Так что ребята бывали у нас частенько.

Загальский подходит ко мне в парадной форме, черном

костюме, белой рубашке, в галстуке. Лицо у него красное,

глаза бегающие, губы подрагивающие, говорит он

заплетающимся языком.

– Николай Иванович, – обращается ко мне Александр с

запинкой и трепетом, – разрешите обратиться, – изрекает он

по-военному, а я в рубашке с погонами майора, – я прошу

руки вашей дочери. Я хочу жениться на вашей дочери Тане.

Я этого не оживал. Татьяна мне не говорила.

Загальский Саша захаживал к нам, приходил вместе с Таней и

один навещал Татьяну, но я на это не обращал внимания. И

Владимир Куделько приходил к Евгении. Ну, и что? Эти

приходы еще ничего не значат. Молодежь встречается, как

положено, да и только. А оно, вот как оборачивается дело. У

меня, неверно, тоже, как и у Саши, отвисла губа. Мне никто

на женитьбу и замужество не намекал. Я сначала не знал, что

сказать Саше. А потом сообразил, что надо об этом, прежде

всего, спросить саму Татьяну и поговорить с Тамарой

Федоровной. А она в школе. Татьяна спряталась в другую

комнату. Зову ее и спрашиваю, что ты хочешь выйти замуж за

Загальского? Она краснеет, стесняется, но твердо отвечает,

что она дала согласие выйти за него замуж.

– Тогда, вот что, мать придет с работы, и если она даст

согласие, то я не возражаю, выходи за Александра замуж. И

договоримся, что свадьба будет осенью. Я сейчас уезжаю в

отпуск. А к свадьбе надо подготовиться.

Тамара Федоровна дала согласие на замужество

дочери. И мы успокоились. И вдруг, мне завтра надо уезжать,

165

166

в шесть утра самолет до Адлера, как объявляют молодые, что

подали заявление в ЗАГС и расписываются. Вот так. Я сказал,

что ваша воля, я препятствовать не буду, но я, извините,

уезжаю, и вы обходитесь без меня. Тамара Федоровна до сих

пор пеняет, что она одна готовила свадьбу, а я ее бросил в эту

трудную и счастливую минуту. Да мне и самому не очень

приятная сложилась ситуация.

А я в свою очередь, был тоже счастлив, когда увидел

горы и море, при заходе на посадку. Прилетел в Адлер, доехал

до Сочи, и на автобусной остановке, стал искал возможность,

как добраться до Красной Поляны. Нашлись три женщины

попутчицы. Они не хотели ждать рейсового автобуса и

уговорили меня с ними поехать на такси. Договорились, не по

счетчику, он довезет нас за пятьдесят рублей. Кошмар. Я уже

не удивлялся, в это уже время на Кавказе все делалось за

деньги и по договору. Машинные счетчики не принимались

во внимание. Социализм на Кавказе никогда и не

существовал. Это не Белоруссия, не Минск. У нас порядок.

Ну, знаете, по такой извилистой и узкой дороге, с

темными поворотами из-за скал, над обрывистыми безднами,

внизу с ревущим потоком, я ехал впервые. Я не скажу, что это

мне доставило удовольствие. Со встречной машиной наше

правое колесо пролетало в полуметре от обрыва. А водитель

виртуозно гнал свою дребезжащую и дрожащую калымагу,

наподобие Волги, во весь опор. И казалось, еще немного и

она вот, вот рассыплется. Он не скрывал, что спешит, ему

надо обратно вернуться засветло. И вот, мы въехали в поселок

Красную Поляну, Кавказкого заповедника, Краснодарского

края. И надо было, отпустили машину, не доехали до турбазы.

А она в четырех километрах от поселка по асфальтной дороге

по серпантинам, на высоченной горе. Можно дойти

напрямую, но крутое бездорожье под 45 градусов.

166

167

Отправляться с чемоданом в горный путь немыслимо. Но

худа, как известно, без добра не бывает, вдруг подвернулся

турбазовский грузовик. Он в гору до турбазы тащился

полчаса, она прилепилась на склоне горы, как ласточкино

гнездо на стенке, образовавшейся площадке.

Вот, как всегда, беседа с новым заездом туристов. Ее

проводил сам начальник турбазы, еще молодой майор,

спортивного образца. Тут же были приезжие разделены по

желанию на две группы. Одни идут в поход, а другие –

остаются на десять дней на базе, и занимаются чем хотят. А

потом будут отвезены на две недели в Кудепсту, на берег

Черного моря. Я решил, что останусь на месте. В какие еще

идти горы, когда я и так в горах. Но я участие принимал во

всех мероприятиях. На другой день сходили в

тренировочный поход в горы, а обратно возвращались через

ресторан. Правда, он находился за распадком, мост, через

который, оползнем разрушило. В ресторане можно посидеть и

потанцевать. Место для турбазы превосходное, выше

всяческих похвал. Обзор с километровой высоты на 180

градусов, в даль, на вечно дымящую гору Аибку, через

ущелье, на дне которой бушует поток Мзымта.

На другой день, еще тренировочный поход, теперь

вниз, в поселок Красная Поляна, заселенный различным

народом, по национальности русскими, греками, абхазцами,

казаками и другими. По-русски – это большая деревня.

Грузины, черные и грязные, торгуют разливным вином из

двести литровых бочек в сарае, с наличием всяческой

антисанитарии. Какие у них грязные руки, что страшно

смотреть. Сами они черные и не бритые. Грузины тут же за

бочками в сарае и спят. Утверждают, что в Поляне жил

Горький, зашел с котомкой, когда босяком ходил по Волге с

Шаляпиным. Внизу можно было загорать, у специально

устроенной запруды под пляж. Обратно на турбазу

167

168

поднимались мы напрямую два часа, с заходом на дачу

Василия, сына Сталина. Ну, это не дворец, небольшой домик

типа скворечник, приклеенный к склону горы на камнях.

Вообще, Кавказ не дворцовый, а гористый и каменный. И

очень много на Кавказе экзотического примитива.

Половина моей группы ушла в поход. В один из дней, я

решил сходить на лагерную базу, на самой высокой горе в

заповеднике. Расспросил я инструкторов, как дойти и в одно

прекрасное утро отправился. А идти было все в гору и в гору.

Так что я пришел в палаточный лагерь в лес, с деревьями

длинными и тонкими, где-то после обеда, проголодался

здорово, а есть было уже нечего. Я у них заночевал, кругом

снег, холодно. Хотя у костра ребята и девчата балдели до

глубокой ночи. От всего этого, я пока не получил

удовольствия. На утро группа отправились в маршрутный

поход, с ними пошел и я. И потом, об этом, не пожалел. Мы

шли в горах, как и на Кольском полуострове, около Норвегии,

по холмам, вершинам и долинам, но не обитаемым. Местами

попадались остатки каменных фундаментов, некогда бывших

строений. В одном месте даже росли кипарисы. Это явные

признаки первобытного жилья аборигенов. В долинах

зеленела трава, и на солнце улыбались цветы, покачивая на

ветру изящными головками. Цветов было много, только что

не попались эдельвейсы.

Мы поднялись выше облаков и пришли на

метеостанцию. Дальше идти некуда, кажется высота 2238.

Под ногами вечные снега, где-то здесь проходила оборона,

докуда дошли немцы во время войны. Надо лишиться разума,

чтобы решиться на завоевание этих гор. Вечностью гор

овладеть нельзя и сегодня, если ты это не сделал сто и двести

лет назад. Российский народ, он народ равнин, плоскогорья и

168

169

гор. Его покорить невозможно, пока на земле есть хоть одно

дерево, и одна гора, одна река и одно озеро.

А солнце палит неимоверно сильно. Многие смельчаки

разделись, и в одних кедах ходят по снегу. И я чувствую себя

превосходно, обновленным и молодым. У меня сохранились

чудо фотографии, с фоном скалистых отрогов БОЛЬШЕГО

КАВКАЗА. Я и сейчас смотрю на них, на горы, и у меня душа

замирает, и не верится, что я там был и ощущал всю

романтику своим телом и воспринимал разумом. Я чувствую

себя счастливым человеком, подумать только, ходил по горам

на Кольском полуострове, по горам Иссык-Куля, а вот теперь

на вершинах Кавказа. «Кавказ подо мною, стою я один в

вышине у края стремнины…». Думаю, что я когда-нибудь

доберусь и до Крымских гор. Я не покоритель вершин. Я

просто любитель гор и морей. А судьба коварная дама, иногда

предоставляет возможность, и я разумно ею пользуюсь.

Я вернулся на главную турбазу на следующий день, а

еще через день нас отвезли на турбазу в Кудепсту к морю. А

уезжая, катясь на автобусе с горы в Красную поляну, я

пропел:

Дождливой майскою порой,

Зачем страдал, зачем любил?

И у Ачишко под горой

Зачем я сердце схоронил?

В Кудепсте жить, ну это, вообще, – чудо. Тут все

совершенно. Цивилизация в полной мере, прекрасные

комнаты, коттеджи, спортивные площадки у самого берега,

роскошный пляж, ларьки, магазины, ресторан. Я днями

купался и играл в волейбол в одних плавках. Участвовал в

летней спартакиаде турбазы МО СССР «Кудепста» и был

награжден грамотой команды победительницы. Я сморю и

169

170

вижу, что грамота подписана полковником Ямпольским Я. А.

Но радости жизни краткие, они скоро кончаются. Жил бы у

моря вечно, возможно все приелось и наскучило бы. Питался

бы пряниками да конфетами, т о, наверно, смотреть было бы

тошно на них. Так что все – хорошо, когда всего

хорошенького – помаленьку.

Конечно, я написал много стихотворений, целый

сборничек, как всегда в большинстве своем, только для себя.

Но кое-что сейчас напечатаю. Не самые лучшие стихи. Самые

лучшие стихи всегда еще не написаны. А может быть,

никогда и не напишутся.

На склонах гиблых, эдельвейсы, –

Твои лиловые мечты,

Мои прекрасные принцессы.

Душой холодные цветы.

Растут под жарким солнцем юга,

Где вечен снег, где стынет вьюга.

Туда нога, к вершинам гор,

И горца даже не ступает,

Туда, уставший лишь орел,

Полет небрежно совершает.

На нас, с той смелой высоты,

Глядят холодные цветы.

Там на скале угрюмой, мрачной,

От выступа, где я стоял,

Он в двух шагах, в щели прозрачной,

Свой свет лиловый разливал.

И я, карабкаясь по круче,

Рукой тянулся к гневной туче,

А выступ каменный дрожал,

И бездна гибельно кричала,

Но эдельвейс немой стоял

Принцессой гордой величаво.

170

171

И боль, и радость по полом,

Как я завидую орлам.

Хочу упомянуть строчки, которые в какой-то мере

отражают прекрасную панораму, наблюдаемую с

удовольствием постоянно. Турбаза по правую сторону

ущелья, на юго-восточном склоне, приютилась на горе

Ачишко. Эта сторона ущелья обитаемая, а вот левая, за

горным потоком Мзымта, с горой Аибкой, совершенно дикая.

И она кажется мне другой необитаемой планетой, возбуждает

и будоражит мою душу.

Гора Аибка под снегами

Уперлась в звездный океан,

По склонам темным вечерами

Ползет задумчиво туман.

И дума по небу летит

И устремляется в ущелье.

Там вечность – в камне спит,

И дремлет вечное мгновенье.

Во мне она – живет мгновенье. Пришло время, как

всегда, уезжать. Я опять сел на самолет и через три часа

вышел в аэропорту в Минске. Привез цветов, огурцов, яблок,

а в городе Минске, этого добра сколько хочешь. При этом

значительно дешевле, чем в Адлере. Меня в аэропорту

встретила Тамара Федоровна с дочерями Татьяной и

Евгенией. Я по ним соскучился и был очень рад их держать в

своих объятиях.

Но офицерское жизнь такова, а дело такое, встретился,

поцеловался, порадовался и будь здоров. Три дня пожил дома,

и до свидания. До следующей встречи. Я опять уехал, как и в

прошлые годы на сборы со студентами в Могилев. В этом

году я пробыл на сборах два месяца. Рассказывать как жил,

171

172

что делал неинтересно. Проводил занятия, да и все. Ничего

новенького.

А вот по приезду в Минск, меня сразу же встретил

полковник Иван Иванович Пыльцев, как хорошего приятеля.

Он очень дружелюбный человек. Улыбался во всю

ивановскую.

– Ха-ха-ха! Привет Николай Иванович, я тебя жду.

Основную часть истории, я уже намарал, тебе надо

отредактировать. – Он интересно открывал большой рот, и

язык держал на боку, даже когда произносил слова. А щеки в

это мгновение поднимались к сверкающим глазам. И зрачки,

на белых лунах, метали громы и молнии. Не вольно казалось,

что из глаз сыплются искры и обжигают тебя.

С одной стороны, он настоящий командир, волевой и

решительный, очень смелый, умный и хитрый мужчина. Его

пехотный полк брал с боем озеро Балатон в Венгрии. Вот,

еще когда он командовал полком, а я в то время был всего

лишь красноармейцем. Я его иначе не могу представить, как

Андрея Болконского перед полком в Бородинском сражении.

В шинели при ремне, в папахе, лихо на бок посаженной на

голове. С другой стороны, он не зазнайка, услужливый

человек.

– Знаешь, Николай Иванович, хорошо напишем

историю кафедры, вероятно, ты будешь вознагражден. Имей в

виду. Я в запасе, ничего не получу, числюсь лаборантом,

получаю сто рублей и тем доволен. Я думаю, что ты

получишь повышение. Ну, как же, это очень важно. К

увольнению в запас надо стать полковником. Ха-ха-ха! – Он

начало речи, и конец часто сопровождал смехом. А я его

шуточки не принял всерьез, пропустил мимо ушей по-своему

тугодумию и глупости, правдеца и справедливца. Эти

качества я получил в наследство от отца. Иван Яковлевич был

172

173

ходячей правдой и справедливостью. А мои стихотворения

редактор, по-прежнему, печатал. Вот еще одно.

СЛЕПОЙ МУЗЫКАНТ

Товарищи, тише. Нет, нет, не ошибка.

Вы слышите звуки? Волшебный язык.

А это играет на старенькой скрипке

Слепой музыкант, бородатый старик…

Однажды, мы ночь отходили. Под утро

Шли мимо деревни одной небольшой.

Шли молча, угрюмо, шли трудно и нудно,

С гранатой у сердца, готовые в бой.

Как вдруг у дороги, под тоненькой липкой,

Под грохот солдатских сапог в этот миг

Печально, с надрывом заплакала скрипка,

Играл нам слепой бородатый старик.

Как в порох искра от алмазного кремня

Нам в души проник этот песенный стон.

В атаку готовы, – не страшно и в землю.

Как будто вдохнул в нас уверенность он.

На лицах отвага, на лицах улыбки,

На подвиг порыв – и высок и велик,

Его разбудила печальная скрипка,

Слепой музыкант, бородатый старик.

Мы бой разыграли, как песню по нотам.

Победным и праздничным бой этот был.

От танков отрезали вражью пехоту,

Ударили с фланга по штабу и в тыл.

И снова полки, проходившие мимо

Лесной деревеньки, услышали крик.

Победную песню играл нам, счастливый,

Слепой музыкант, бородатый старик.

Вот годы прошли, пролетели, как птицы,

173

174

Но утренний бой тот, еще не забыт.

И я, до сих пор не могу надивиться,

Как прежде, в ушах моих скрипка звучит…


Я сделал две антикарьеристкие ошибки, которые

стоили мне очередного воинского звания подполковника.

Первая состояла в том, что я не учел, не намотал на ус,

историю кафедры заказывал начальник кафедры Иван

Александрович Мозжухин. А он, видимо, хотел, чтобы

история была сделана под него. Он действительно сделал

много для кафедры, второй раз приходит на кафедру, служил

на ней уже лет пятнадцать. А вторая ошибка состояла в том,

что ко мне подошел секретарь, нашей партийной

организации, подполковник Мурашко Валентин Анатольевич.

Он меня, как бы поставил в известность, от имени партийного

бюро, что история должна быть написана правдиво, не в

угоду начальника, без подхалимства, не преувеличивая вклад

начальника в развитие кафедры.

– Коля, ты смотри там. Я читал проект истории, там

начальник вознесен до небес. Его хоть сейчас ставь вместо

Брежнева, и присваивай звание героя Советского союза.

– Конечно, Валентин Анатольевич, будет написана

правдивая история. Я понимаю, не беспокойся.

Я знал этого человека с давних времен, еще когда он

был командиром химического батальона в Старых Дорогах.

Меня с ним познакомил, мой приятель, начальник

химической службы 5 бригады спецназ, майор Пушкин, на

сборах руководящего состава округа на полигоне в

Колодищах.

Мне надо было поставить в известность Мозжухина о

том, что сказал мне Мурашко, но мне, вдруг, показалось, что

докладывать не красиво, и будет выглядеть, как донос. К тому

же, я работал в редакции, как правдист, и пожелание его, да и

174

175

всеобщая обстановка, совпадали с моими взглядами. Мне в

голову не приходило, что у секретаря был тайный замысел

навредить мне скрытно и коварно. Все очень просто, если я

не угожу Мозжухину, написав не под него историю, тогда мне

должности старшего преподавателя не видывать, как своих

ушей. Значит, эту должность получит он. У нас равные

должности. Я не обратил на него внимания, что он на глазах

перед Мазжухиным прямо-таки стелется, суетится вокруг

него на собраниях и совещаниях. Он зарабатывал старшего

преподавателя. Должность на 10 рублей больше, чем у нас

сейчас.

Ну, секретарь, конечно, первостепенная личность на

выдвижение. Таким образом, Мурашко убирал меня, как

конкурента, моими же руками. Вот тут-то, и не хватило мне

ума понять его интригу. Простота – хуже воровства. Избави

нас бог от друзей, а от врагов мы сами избавимся.

Отредактированная история у меня и сейчас хранится.

Начальник кафедры ее не принял и меня исключил из состава

комиссии. И я остался на бобах. Это я понял слишком поздно,

когда обсуждали проект истории на заседании кафедры. Тот

же, Мурашко, выступая, рассыпался в любезностях по адресу

начальника кафедры. Говорил прямо противоположное, что

мне говорил. Уверял аудиторию офицеров, что история

написана правдиво и правильно, и в ней заслуженно отмечен

вклад Ивана Александровича в развитие кафедры. Я,

мгновенно поняв предательство, съел свой язык. У меня в то

время, еще сердце не болело. Я не знал, что такое ИБС и

брадикардия, стенокардия, пульс был 55…60, а давление 120

на 60. Сердце работало бесперебойно и устойчиво, как

белорусский трактор. Поэтому, удар подлости я принял с

улыбкой на устах. Но это, с его стороны, было подлое, но не

последнее предательство. Разумеется, что после этого, я

относился к нему терпимо холодно. О второй подлости

175

176

расскажу потом, как-нибудь, к слову. Как я ненавижу интриги

товарищей по службе и работе.

А сейчас мне хочется перейти от грустного к веселому,

тем более, что для этого есть повод. Наступал новый 1976 год.

Мое самочувствие прекрасное и удивительное. Редактор ждал

от меня новогоднее стихотворение. И вот оно.

У нас под окнами былинный

За золотой решеткой сад,

Встречая праздник, свой старинный,

Оделся в сказочный наряд.

Плывут деревья журавлями.

Все в кружевах, белым-бело.

А звезды синими горстями

На плечи сыплют серебро.

Снежинка крутится и вертится,

Садится тихо на порог.

Немало глаз сегодня встретится

И перекрестится дорог.

Как с высоты у светлой елки

Назад оглянемся на миг,

Взгрустнем, о чем-нибудь, недолго

И устремимся в путь на пик.

Кружитесь, милые снежинки,

И сыпьтесь звездочки из глаз.

На диске крутится пластинка.

А мы танцуем дивный вальс.

Все преходяще, друг, на свете:

И молодость, и красота.

Вперед, мой конь, пака нам светит

Любовь, надежда и мечта.


Пролетела зима в трудах и заботах, как один день. У

студентов я принял все зачеты и экзамены. И должен

176

177

признаться, что я сознательно и разумно оценок не жалею. Я

считаю, что есть разница между двойкой и тройкой, человек,

что-то знает, то есть понимает, и ничего не знает, то есть не

понимает. А вот, между оценками тройкой и четверкой, и

между четверкой и пятеркой, разница не большая. И если

ученик понимает больше, чем на три с половиной, то я

ставлю четверку. Всегда в оценке учителя должно

присутствовать поощрение ученика. И вообще, при общении

с человеком, разговоре, беседе, говорящий должен поднимать

достоинство собеседника, тогда и ты, что-нибудь будешь

стоить.

И очень опасно занижать свойства собеседника и

противника. Недооценка его: он – большой или маленький,

сильный или слабый, бедный или богатый, умный или

глупый, жестокий или добродетельный, тайный или

открытый, – несет обязательно отрицательную нагрузку для

тебя. В этом случае ты будешь обязательно нокаутирован в

самое сердце.

Меня чиновники всегда критиковали за завышение

оценок, с самого начала, с момента как я стал лейтенантом и

взводным. Первый раз, начальник штаба майор Мыльников

Александр Васильевич, все мои оценки, мной, выставленные

моим подчиненным, снизил на два балла. Общую оценку за

взвод он мне выставил плохую, вместо оценки хорошей, не

принимая экзамен. Во взводе много было ребят из средней

Азии. Некоторые по-русски говорили плохо. Но это ничего не

значит. Главное то, что они понимали, что надо делать.

Стреляли в мишень хорошо. И этого с них достаточно. А со

временем и другому делу, необходимому научатся.

На совещании офицеров командир батальона

подполковник Гайдук Ефим Антонович подвел итог боевой

подготовки. Еще в армии не было после войны школярства.

Моему взводу оценка была выставлена двойка. Ну, я,

177

178

правдоискатель, на совещании офицеров об этом и рассказал.

Как Мыльников взводу поставил оценку. Вот разгорелся сыр-

бор. Очень долго на меня сердился Мыльников. Но что с меня

взять? Взводный, только и всего. Дальше фронта не угонят,

меньше взвода не дадут.

Пришла весна-красна, настало время отпусков. Ясно,

что отпуск, это лучшее время жизни у человека. Я уже понял

и научился правильно использовать этот отрезок своей жизни.

Первые десять отпусков, за десять лет, я использовал

бездарно и загубил свою молодость и здоровье, в

бессмысленных поездках на родину, в угощениях и пьянстве с

родственниками и знакомыми. Теперь меня не купишь

маковыми пирогами, подавай мне море и горы. Я опять

отправился в Дом офицеров в туристическое бюро. Отпуск у

меня длинный, почти два месяца. И я у Ивана Абрамовича

выпроси две путевки. Одну взял на май месяц, на турбазу

Кичкине, в Крыму, у Ласточкина Гнезда. А другую путевку на

июнь – на турбазу Приморье, в Бесарабии. Это двести

километров западнее Одессы и примерно сто – от города

Белгород-днестровского, где живут молдаванки и перессы.

Меня привлекают путевки на турбазы, потому что

отдых у моря и в горах. Хочешь иди в поход на десять дней в

горы, а нет – лежи у моря на пляже, купайся и загорай на

здоровье, до чугунной черноты. Питание и койка под крышей

у тебя есть. Чего же еще больше надо? За бутылкой вина в

магазин всегда можно сбегать, была бы хорошая компания в

туристической группе. Живешь на турбазе и не знаешь, ни

нужды и ни горя. И, во-вторых, что не маловажно для

бюджета, стоимость путевки на двадцать дней сто двадцать

рублей.

Из Минска я долетел на самолете до Симферополя, а

дальше поехал по старой поговорке, язык до Киева доведет.

Потом на перекладных, до станции, а там, на троллейбусе до

178

179

Ялты, и опять на автобусе до Кичкине. На троллейбусе ехать

мне очень понравилось. От наблюдаемой панорамы за окном

я получил истинное удовольствие. Горы проплывали за

окном, как кадры в кино в натуре. Они навевали на светлые

мысли, спокойствие чувств и умиротворение души.

Троллейбус шел мягко, и плавно покачиваясь. Я ощущал

величие природы и гений человеческого разума,

сотворившего дорогу и самокат. На какой-то вершине стояли

минут двадцать, невозможно было ехать, стоял стеновой

туман, как под тучами ночная мгла. И я все эти кинокадры на

дороге пережил с восхищением, и в них, убедительнее и ярче,

ощущая и понимая себя. И вдруг, с вершин гор увидел

равнинную полосу, с туманным горизонтом, гладкое море,

действительно черное, и душа моя затрепетала, сердце

забилось, как у влюбленного в прекрасную даму.

Как я отдыхал в Кичкине, уже раньше описывал.

Остановлюсь только на том, как я уезжал на турбазу

Приморье. Надо было такой невезухе случиться. Я подолгу

под темной скалой в холодной воде купался и получил,

скажем, так, радикулит. Поясница болит, я не могу ни сесть,

ни встать, а утром проходной автобус подбирает отпускников

и отвозит в Симферополь. Я не могу дойти до ворот. Нашлась

сердобольная дама из Киева, кажется из Военного проекта,

сбегала за медсестрой, а та заморозила мне спину, жидкостью

из большой ампулы. Мало того, эта дама сопроводила меня до

аэропорта в Симферополь. Я ей несказанно был благодарен.

И чтобы отблагодарить ее за подвижничество, я тут же ей

купил билет на вертолет до Сочи. А сам полетел в Одессу.

В этот священный город я приехал впервые. Ее надо

было назвать Санта Одесса. Рейсовый автобус до города

Белгород-днестровского, идет поздно вечером. И я весь день

ненасытно шатался по улицам Одессы, изучал ее вдоль и

179

180

поперек. Посидел на Приморском бульваре, походил по

лестницам. И вспомнил присказку, типа монолога.

Они бросили бомбу на улице Ришелье. Они разрушили

памятник Ришелье. А кто такой Ришелье? Ришелье – это

почетный гражданин города Одессы. Не ручаюсь в точности

сказанного, не берусь сказать, откуда взялась эта присказка,

почему она у меня на языке?

В Белгороде все утро сидел на Днестре и к обеду

добрался до турбазы Приморье. Автобус почти все время

катил по побережью, да по виноградниковым полям.

Виноградниковые плантации тоже для меня невидаль.

Турбаза Приморье, Одесского военного округа, простецкого

типа, над небольшой кручей лимана, вдали с песчаной косой,

примыкает к туберкулезному санаторию. Турбаза состоит из

одного небольшого трехэтажного здания и нескольких

домиков деревенского типа. Меня поместили в комнату с

тремя койками одного. Я там и прожил все двадцать дней в

одиночку, как отшельник. По направлению медсестры ходил в

санаторий на процедуру, лечил поясницу. На пляж на

песчаную косу к морю ходил через поселок, в котором

женщина продавала вино по двадцать копеек граненый

стакан. Здесь была глухая периферия, было только море, а

мне чего-то все время не хватало, видимо, и у моря надоедает

лежать. Человеку нужен не только хлеб, но и зрелища. Так

что, вскоре, я снова был в Одессе и на самолете улетел в

Минск. Я был перегружен впечатлениями.

Я больше не хочу, и не буду описывать, как я проводил

занятия в лагере, в Пашково под Могилевым. Служба есть

служба. Это мне буквально не интересно описывать. Однако

хочу упомянуть два события, связанные с проверкой боевой

подготовки войск. Как-то послали меня проверять саперный

180

181

батальон 120 Рогачевской дивизии, которая квартирует в

Уручье, под Минском. Ее часто называют придворной

дивизией. Мне весь городок ее знаком до каждого строения. Я

часто там бываю на занятиях, а студентов вожу в музей

дивизии, ее боевой славы.

Один раз, я проверял в саперном батальоне знания

личным составом многих инженерных дисциплин. В том

числе и знание офицерами расчетов по подрыванию грунтов,

при образовании окопов под технику, и практический подрыв

грунта. Полигон у них в километре от трансляционной

телевизионной вышки. Взрыв получился удачный, песчаный

грунт довольно легко выбросило взрывом, образовалась

приличная воронка, после небольшой доделки можно было

использовать под окоп для танка. Я поблагодарил офицеров и

уехал на обед. Проверяющие офицеры, естественно, жили в

гостинице, питались в военторговской столовой.

И вот, захожу я в зал столовой, для офицеров

проверяющих, сажусь за длинный стол, еще не заказал обед,

как входит четырех звездный генерал, весьма пожилой,

щупленький, с неглубокими, но резкими морщинами на

продолговатом, простодушном и спокойном лице. На нем

генеральская шинель, но чувствуется, что полевая, не первой

свежести, потертая, погоны примяты, пообвисли. Это был

генерал Арико. Генерал Арико не в пример генералу Третьяку,

командующему округом, высокому и стройному,

официальному и жесткому, выглядел домашним, даже родным

дедушкой.

Все офицеры повскакивали с мест. Я его, по крайней

мере, узнал, видывал вскользь в штабе округа. Это был

начальник штаба Белорусского военного округа Арико. Он

был председателем комиссии по проверке 120 дивизии. Так

что, из прямого начальника, высокого ранга, он временно

превращался для меня в непосредственного начальника.

Каждый офицер комиссии был ему подотчетен. Хотя доклады

181

182

принимал о результатах проверки не он, а полковник, от всех

старших проверяющих родов войск. В том числе и от меня.

Я сразу вспомнил, как разговаривал с Арико по

телефону, будучи в Гомельской области на разминировании,

просил о помощи, взорвать бомбу. Припомнил, и когда Арико

не утвердил мой акт на списание трех тонн взрывчатых

веществ одним документом, израсходованных на постройке

аэродрома в Новых Дорогах. Меня заставили составить

несколько актов, по мере расхода ВВ. Для чего капитан из

Минска специально приехал в Слуцк с готовыми образцами

актов.


– Сидите, сидите, ребятки, – торопливо сказал

генерал, махая обеими руками перед собой. – Обедайте,

обедайте. И я с вами за кампанию пообедаю. – Он стал

глазами искать место, где бы ему сесть, сняв фуражку и

направляясь к вешалке. Подлетела официантка, а может

заведующая, молодая дама, разодетая в белоснежный халат и

сахарную папаху.

– Товарищ генерал, вам сюда, в генеральскую комнату.

– Нет, нет, спасибо, милая. Я пообедаю за общим

столом с офицерами. Посмотрю, как, хорошо ли вы их

кормите. Работают они круглосуточно, а какой домашний уют

у них в казарме да в столовой? Каждому офицеру необходимо

тепло женских рук.

Я к генералу был ближе всех офицеров, он стоял

передо мной, буквально лицом к лицу. И поэтому, я первый

предложил ему стул.

– Товарищ генерал, садитесь, пожалуйста.

– Нет, нет. Не беспокойтесь. Сидите. Я вон там, на

краешке, на свободном месте устроюсь. И обедайте спокойно,

не обращайте на меня внимание. – И он потер свои костлявые

руки. – Как дела? Дивизия готова к бою?

Вот такая произошла встреча с генералом Арико, моим

крестником, как я называю, по разминированию, через

182

183

двадцать лет после разговора по телефону. После

индивидуальной проверки частей, полки вышли на учения, за

железную дорогу на полигон. На подобных маневренных

учениях я еще не присутствовал. С ходу, полки вышли

навстречу прорвавшегося противника, и заняли оборону по

высотам, перед заболоченной равниной с канавами. До

подхода противника, инженерные подразделения успели

землеройными машинами отрыть первую траншею. Наши

мотострелки окопались. В результате боя, остановили

противника. Противник тоже, в самом натуральном виде,

окопался вдоль дороги. В дальнейшем полки 120 дивизии

накопили силы и средства, перешли в наступление, и

ликвидировали прорвавшего противника. Здесь, в деле, я

впервые увидел гусеничные бронетранспортеры

мотострелков. Они летели по болотистой местности со

скоростью 60 километров в час, и за считанные минуты

достигли траншеи противника. Атака получилась

неожиданной и скоротечной. И обеспечила успех наступления

полков дивизии. В деле, практически, участвовал один полк, в

котором я и был посредником от инженерных

подразделениях. 120 дивизия – это одна из лучших

боеспособных дивизий полного состава в округе. Я это знал и

раньше. Личный состав отлично обучен и даже вышколен на

различных показных занятиях и учениях. Впрочем, в

саперном батальоне оказались и наши лейтенанты, бывшие

студенты военной кафедры. Командир батальона очень

доволен молодыми лейтенантами.

По-моему, если не изменяет память, дивизией

командовал генерал Зайцев. Когда посредники и

проверяющие приходили в походную столовую обедать на

учениях, то официантки, выполнив заказ, кормили нас, как

обычно, но отказались брать деньги за питание. За двадцать

183

184

пять лет службы в армии меня впервые в военторге кормили

за так, от имени генерала.

– Генрал Зайцев приказал кормить посредников

бесплатно.

Уволился в запас начальник военной кафедры

полковник Мозжухин Иван Александрович. Он человек

заслуженный. Он участвовал в освобождении нашей земли от

немецко-фашистких захватчиков по прямой дороге от Москвы

до Кёнигсберга и войну закончил в Чехословакии под Прагой

12 мая 1945 года. Награжден двумя орденами Красного

Знамени, двумя орденами Отечественной войны 1 степени,

орденом Красной звезды и многими медалями. И, все-таки,

пришло время, или кому-то понадобилось место, и его

уволили, невзирая, на блестящую хвалебную оду, за вклад в

историю кафедры. И отличная история военной кафедры, где

он заслуженно восхвалялся, не удержала Моэжухина на стуле

начальника кафедры. А я не подписав, хвалебную историю, в

которой Мозжухин восхвалялся, проиграл. Повышение я не

получил.

Позволю себе сделать некоторое отступление. В это

время Министром обороны, при Брежневе, был маршал

Гречко. Во время войны генерал Гречко командовал армией, а

полковник Брежнев, был начальником политического отдела

этой армии. Армия воевала под Ростовым, на так называемой

Малой земле. На этом примере видно, как судьба играет

людьми или люди играют судьбой. Брежнев был

подчиненным у Гречко, а теперь Гречко стал подчиненным у

Брежнева, генсека ЦК КПСС.

Не хотелось бы быть предвзятым, но я должен сказать,

что многие офицеры в это время, обсуждали вопрос,

184

185

затрагивающий национальный имидж Гречко. Не прикрыто

было видно, что в армии почти все командиры частей, или

большинство, имели фамилию, оканчивающуюся на букву

«о». Или на высокие должности выдвигались только лица

украинского происхождения, с фамилиями при других

окончаниях. Национализм процветал налицо, но говорить об

этом было нельзя. Тебя тут же пришибут поленом

антисионизма, антисемитизма или национализма. Очень

вредоносная штука эта, наци. От национализма гибли и

гибнул все большие страны и цивилизации.

И на деле получается, у какой национальности в руках

власть, та и в трубу трубит, та господствует и жирует.

Национальный вопрос становится сложным и щепетильным.

Он бы не стоил выеденного яйца, если бы кучки

националистов не объединялись в доморощенные

национальные общины, кланы, партии, республики для

захвата власти в государстве. Государство было бы монолитно

и стабильно, если бы государство, хотя бы в лице сената,

запретило национальные образования. Но деление общества

по каким-либо признакам, это отлично понимали до нас, и в

наше время Ленин и Сталин знали это, очень выгодно для

властелинов государства. Разделяй и Властвуй. С помощью

деления общества на классы, эти господа пришли к власти, а

делением на нации, они получили в руки сыромятный кнут и

дубовую дубину управления государством. Но знали ли эти

господа или нет? я не знаю! что их корабль, перегруженный

навозным национализмом, после них смерти, непременно

опрокинется. Но думаю, что им известна была фраза

любовницы французского короля, «после меня, хоть потоп»,

повторенная в наше время Шарлем Деголем. И господ это

устраивало.

185

186

Кому-то было надо на Брежнева вешать ордена, а

армию превращать в украинскую армию, по меньшей мере, в

армию с украинским командованием. Советскую армию,

Российскую армию, как и перед войной 41 года, в смысле

командного состава, опять обезоружили. Так или нет, но

вырисовалась такая картина сейчас. И этот факт нельзя

опровергнуть. Фактически перед новой Национальной

революцией 1991 года, перед враждебной перестройкой для

народа, Советская армия, представляла из себя, трупную

труппу на сцене театра страны, у разбитого корыта Враги

государства, внешние – американские и внутренние –

национальные, объединились, проникли во все властные

структуры, сделали переворот и разрушили государство,

образовав, пятнадцать княжеств. Так что все это дело, рук и

ума личностей, а не условий и ситуаций, которые создаются,

вроде бы, случайно.

А известно со времен римского государства, со времен

до нашей эры, что государственная власть, командование

армии, должно иметь национальную государственную

принадлежность. Римское государство пало под ударами

варваров, потому что государственная власть и командование

легионов выродилось. Выходцы из граждан Рима, заменились

выходцами из рабов. Это одна из главных причин падения

Рима. Да и все другие империи в истории человечества

разрушены раствором национализма при интернационализме.

При нас погибли крупные национальные империи Англии,

Франции, Германии, и другие государства помельче. И только

империя США не будет никогда подвержена разрушению, в

ней отсутствуют национальные образования. Вечная слава ее

просветителям и вождям.

Это моя точка зрения, и господствующая в

общественном мнении в то уже далекое время. Каждый волен,

иметь свое понимание время и событий в истории. Тем более,

186

187

результаты перестройки, Национальной республиканской

революции 1991 года, видны уже сейчас, и можно написать

сценарий спектакля. Но этого не позволит сделать сейчас

национальная власть евреев, захватившая все средства

информации, и создавшая под себя силовые структуры. Но

это состояние временное. Если деление общества на классы и

национальности позволяет какое-то время успешно управлять

государством, то богатство и бедность не есть рычаги

правления, а являют собой две бочки с порохом. Постоянный

Отстрел различных республиканских вождей, замедляет

перемены, падение новой власти. Известно, что Ленин

отстреливал, и Сталин отстреливал, и Ельцин отстреливает

своих противников и претендентов на власть до сих пор, пока

живой. Сталин – хороший учитель, а Ельцин – хороший

ученик.


Вместо сапера, полковника Мозжухина Ивана

Александровича, на военную кафедру Политехнического

института, начальником пришел танкист, полковник Седых

Анатолий Васильевич, с генеральской должности командира

танковой дивизии в Полоцке. Конечно, по слухам, тут тоже

играет роль како-то родство. Седых хорошо знакомый

Министру обороны маршалу Гречко, даже больше, говорят в

народе, вроде бы, «кум». В том смысле, что Гречко его

назначил командиром дивизии, Гречко и снял его с

должности, как не выполнившего боевую задачу.

Общеизвестно, Танковая дивизия, которой командовал Седых,

по тревоге, на новых танках, была брошена своим ходом,

маршевым порядком, из Полоцка до Берлина. Вся дивизия

застряла на маршруте и на место назначения не прибыла. Так

говорили офицеры между собой. Я документы не читал, такие

вещи не обнародуются, но пересказывали слова Гречко. Будто

бы он, направил потом инспекцию для очередной проверки

боевой подготовки дивизии. Дивизии опять была поставлена

187

188

двойка, как и за марш до Берлина. После таких событий на

кафедру и пришел полковник Седых Анатолий Васильевич. В

чем конкретно он виноват, я не знаю? А молва может

приписать всевозможные небылицы. Но других офицеров, за

такие или подобные провалы, увольняют в запас.

В принципе, как и все мы, полковник Седых, двойной

человек, с резко выраженным поведением и решением. Так,

на совещании он всех офицеров раскритикует и приземлит

настолько, что дальше некуда, решительным, волевым и

командирским голосом. Озадачит так, что за всю оставшуюся

жизнь не выполнить всех его требований и половины.

Хорошо, что частично офицеры привыкают к разносам, и не

все, и не всё принимают близко к сердцу. А иначе можно было

бы сойти с ума, послушал его.

Но он совсем другой человек, когда только заходишь к

нему в кабинет и разговариваешь с ним. Он тут совершенно

другой человек. Добропорядочный, добродушный,

понимающий, чуткий и внимательный человек. И если ты

попадешь в переделку, то он выступит и защитит тебя, даже

на ректорском Совете. В смелости и порядочности ему не

откажешь. Вот и верь слухам? Но я отмечаю, что по

характеру, как я его понял, он человек не однозначный. А

хорошо это или плохо для меня не имеет значения? Главное,

что я понимаю.

Однако, однажды, кто-то, ему подсказал, или по чьему-

то наущению, он издает распоряжение по кафедре, офицерам

на службу приходить к 8 утра и находиться до 8 вечера, с

перерывам на четыре часа по середине. То есть, рабочий день

разорвал на две части. Как он до этого додумался, такой

умный человек, я не знаю. Я, это, элементарно не выполнил.

Хотя бы потому, что живу очень далеко от института. Город

Минск – это не военный городок. А на наш цикл, после

188

189

увольнения Шипицина, пришел молодой майор из штаба

округа Аркадий Алексеевич Смирнов. Он доложил Седых о

мое самовольстве, который незамедлительно меня вызвал к

себе.

– Товарищ полковник, по вашему приказанию, майор

Скатулин прибыл. Здравия желаю, товарищ полковник.

– Здравствуйте, Скатулин. – Он протянул мне руку

через стол, только легонько потрогал. Поглядел мне в лицо и

спокойно сел. – Вы, почему не выполняете мое распоряжение

по вопросу рабочего дня офицерского состава? Вы читали

мой приказ?

– Так точно, товарищ полковник, читал. – Я

остановился.

– Тогда объясните мне, в чем дело? – Теперь он

выжидает.

– Дело в том, товарищ полковник, что вы, не имеете

права, разрывать на две части, как рабочий день, так отпуск

офицера. Есть приказ Министра. Это не положено. – Он

изменился в лице. Видимо, таких дерзостей ему еще никто не

говорил. А я, вовсе не заносился. – Безразрывный отпуск,

насколько я знаю, был установлен еще Сталиным, а потом

повторен был Министром обороны маршалом Малиновским,

и т. д. А незаконные правила, как вам, наверно, известно не

хуже меня, разрушают психику человека и подрывает

авторитет власти. – Я говорил, не делая перерыва. – Ваше

распоряжение, находится вне правового поля, следовательно,

оно является грубым нарушением социалистической

законности. – Этой фразой было модно прижимать

распоясавшихся чиновников. Я тут же решил его еще одной

фразой добить окончательно. – Редактор газеты Советский

инженер, Николай Васильевич Андреев говорит, что вы

можете иметь по службе большие неприятности, с далеко

идущими последствиями. – Полковник Седых Анатолий

Васильевич, слушал меня с неподдельным интересом, и я

189

190

заметил, как меняется его лицо. – Я должен вам определенно

добавить, что кто-то вам подсунул идею раздельного рабочего

дня для офицеров преподавателей. И этим вас уже подставил.

– Тут я остановился, и стал ждать, что скажет Седых.

– Да, пожалуй, вы – правы. Тут есть издержки. Надо

подумать.

– Потом, Анатолий Васильевич, посудите сами, –

назвал я его по имени и отчеству, как-то машинально и

безотчетно, как я всех любил называть при разговоре. И

взглянул на него повнимательней, но читать лицо его по

буквам было затруднительно, простенок окна бросал на его

голову тень. Но он всем туловищем надвинулся на стол, как

бы приближаясь ко мне. – Посудите сами? Офицеры живут не

в военном городке, в ста метрах от казармы, а разбросаны по

всему городу, за десятки километров от института. Вот вам

Третьяк выделил квартиру на Юго-западе, далеко от

института, вы отказались. Вам ректор дал квартиру за садом.

Все просто. А преподаватель подполковник Степаненко

отказался от далекой квартиры, Третьяк его уволил из армии.

Мне он выделил квартиру в Чижовке. Я отказаться не мог, да

и не хотел, а наоборот, рад был, крыша над головой впервые.

Но трачу время на поездку два часа в день и более,

двенадцатую часть суток. За год получается, что я в дороге

один месяц. Это бездарная растрата моей жизни. Как сказал

Маяковский «Это еще одна растрата, среди охвативших,

страну растрат».

Полковник сидел молча, терпеливо выслушивал мое

повествование, иногда похоже слегка кивал головой, как бы

соглашаясь со мной.

– У вас квартира рядом. Вы можете сходить домой,

пообедать, поспать и придти, десять минут ходьбы, а мне что

делать эти четыре часа? Искать квартиру со свободной

женщиной? Или вы мне дадите другую квартиру рядом с

институтом?

190

191

– Ладно, Скатулин, я разрешаю вам работать по своему

плану.

Мне показалось, что он понял, что на военной кафедре,

он имеет дело с образованными офицерами, которые знают

порядки и правила. И могут об этом сказать ему в лицо. Но не

всегда он принимает доводы. Он много офицеров уволил в

запал, не согласных с ним. После этого разговора, подошел ко

мне мой начальник цикла майор Смирнов Аркадий

Алексеевич.

– Ты знаешь? Начальник кафедры разрешил тебе

работать в одну смену. Николай Иванович, ты на меня не

обижайся. Ладно?

Аркадий Алексеевич был костромской парень, в

принципе простой и хороший человек. Мне нет никакого

смысла на него обижаться. Я его упомяну еще не раз.

А пока опять наступила время отпусков. Самых

счастливых дней в жизни. Но прежде, чем я об этом расскажу,

я хочу привести здесь напечатанные стихотворения в газете.

Одно из них было опубликовано 26 октября, а второе 22

декабря 1972 года, посвященные 50–летию Союза ССР. Это

мой славный и бесплатный труд. В нем моя душа и сердце.

РАВНЕНИЕ НА СЛАВУ ОТЦОВ

Шуршит листва, и тихо воды плещут,

И ветер веет над землей свободной.

Во имя светлой жизни подвиг вещий

Бессмертен славой в памяти народной.

Она взметнулась из глубин сражений,

Застыла гордо – в мраморе солдат…

Лицом к лицу при встрече поколей

Сердца потомков трепетно стучат.

191

192

О мать! О Родина! Священная святыня,

Страна героев, мужества бойцов,

Как и в бою, в труде державном ныне

Сыны равненье держат на отцов.

СЛАВЛЮ И ВОСПЕВАЮ

Тогда…из Тбилиси, из Киева, Грозного,

Из Минска тянулась руками свобода.

И сжались ладони в Москве краснозвездной

В кулак пролетарский, в созвездье народов.

И вот эта сила, рабочих Планеты,

На стройке союзной, где мускул наш крепок,

Вздымала трудом нас до каждой победы,

На грани ступеней восьми пятилеток.

Она, эта сила, волшебного царства,

Из ста родников нас питала полвека,

Крепила и армию, и государство,

Работать заставила атом и реки.

И я, малой каплей в потоке всплываю,

За хлеб золотой в сраженьях, в работах,

Всей силою голоса славлю и воспеваю –

И равенство наций, и дружбу народов.

Пусть вечно пылают зажжённые факелы

В сердцах наших юных и пламенных:

Любовь и Свобода – на вехах и бакенах,

И Братство и Дружба – на знамени.

А на Новый год, тоже было напечатано стихотворение,

и мне хочется тоже здесь привести. В нем также отражено

мое миропонимание, и в нем я собственной персоной.

192

193

МОЙ НОВЫЙ ГОД

Мой новый год – мой перевал.

Пониже – в прошлом начинал

В сегодня зримое – поход.

Ура! Кричу я среди ночи:

Карабкался бесстрашно год

По каменистым горным кручам

Взволнованно на перевал.

Гляжу и вижу зорю-диво,

Как всю страну девятый вал,

На гребень вымахнул счастливо.

– Ребята, музыку! – Споем!

Не подведет. – Гармонь исправна.

Она играла под огнем

В руках отцов еще недавно.

Она вчера с размахом шири

На Целине, в Тайге, в Сибири –

Играла в поле на покосе,

И нет ей, нет, скажу, износу.

Был трудный год, а легких – нет.

С природой вынесли сраженье:

За хлеб, за воду, стих и свет.

Вот где рождались поколенья,

Любовь, Добро – и все по Ленину,

И Партия моя, и мой Народ.

И потому, так мы уверенно,

Спокойно так идем вперед.

И в новогодний – этот бал

Споем, товарищи, споем!

Чтоб мир услышал и узнал,

Нам есть, что петь, и есть о чем.

193

194

Кому понадобилось и зачем все это разрушать? Вот и

все, пора после праведных и тяжких трудов отправиться на

отдых. И я решил без сомнения опять поехать на турбазу. На

этот раз взял путевку в священный город Севастополь. В

Севастополь, в город Русской Славы, я приезжал с экскурсией

в 1966 году, когда был в санатории в Феодосии. Приезжал с

экскурсией и из турбазы в Кичкине. Но пребывание краткое, и

за два часа ничего не успел рассмотреть и запомнить, а

главное, не влился город в мой разум, как Черное море. И вот

теперь я приехал по железной дороге на севастопольский

вокзал.

Ничего не знаю, и все спрашиваю, как доехать и как

найти турбазу Черноморского флота. С великими

трудностями, на двух транспортах и на такси добрался до

памятника Нахимову. Это место мне уже знакомое. И вот я, на

Графской пристани, я называю Адмиральской, у арки с

колоннадами, около памятника затопленным кораблям.

Северная бухта плещет волнами, в которой стоит часть

Черноморского Военно-морского флота. По середине

противолодочный корабль Москва. Он стоит, как остров

буднично, создает впечатление уверенности, незыблемости и

вечности. А когда-то, как я узнал потом, тут получил

пробоину крейсер Киров и затонул. Трагически погибли 300

моряков. Я был у памятника на кладбище и отдал им честь.

Сажусь на морской трамвай и плыву на Северную

сторону, а там сажусь на Икарус, и здравствуй, Турбаза, улица

Симонок, 62. Конечно, вся турбаза состоит из двух десятков

примитивных летних сараюшек по периметру, в центре с

одноэтажным кирпичным, жилым зданием и столовой.

Ухоженный садик с красными розами, спортивные площадки,

танцевальная площадка, летний кинотеатр, и хозяйственный

двор с машинами и складами дополняли турбазу. Ничего

примечательного. Но зато, турбаза расположена на

194

195

полуострове, между бухтой и морем, на горе, с трех сторон с

круговым обзором. Меня поместили в здании, в приличную

трех кроватную комнату. Внутри с темного коридора туалет и

умывальник. Эти условия меня устраивали вполне.

После обеда я тотчас же отправился обследовать

окрестности. Но меня в проходной дед предупредил, что

сейчас мертвый час и положено отдыхать лежа. На другой

день была сформирована туристическая группа, а на третий

день и в ближайшие, мы отправились в тренировочные

походы по окрестностям. Начали с того, что прошли по

уцелевшим казематам, по артиллерийским окопам, в которых

сняты орудия, а бетонные лафетные основания и стенки

стояли в целости. Вся система обороны обращена на запад в

море, над пятидесяти метровым обрывом, по дуге

полуострова до самого равелина на мысу. Стенки обрыва

почти отвесные и по ним, от моря наверх, атакующим не

подняться.

В тоже время, орудия из-за массивных брустверов

контролируют море до горизонта. А со стороны бухты

устроены казематы для боеприпасов и орудийной прислуги.

Так что этот полуостров являлся непреступной крепостью. Он

сыграл свою роль во всех войнах Севастополя с

противниками. А выбрал это место для крепости и построил

оборону Севастополя со стороны моря, не кто-нибудь, а сам,

Александр Васильевич Суворов. Кстати замечу, что когда я

был в Одессе, то там мне сказали, что морской лонжерон,

многокилометровое углубление в море, по которому корабли

выходят из порта и заходят, тоже открыл Суворов. Поэтому,

он и является основателем порта Одессы. Вот ведь как.

Суворов – большой человек. Поэтому, я думаю, Суворов

является основателем и нового Севастополя.

Побывали мы и на старом морском кладбище, оно

недопустимо заброшено, и находится на грани исчезновения,

195

196

рядом с поселком. Уцелел один памятник, стоящий на

орудийных ядрах, с посвящением памяти погибшего корабля

с командой. У остальных надгробий каменные глыбы

валяются вкривь и вкось. Весь скат в два километра от

казематов до бухты усыпан осколками от снарядов. Видимо, и

трава растет на трупах русских моряков. И на этом,

старинном кладбище, похоронена русская слава. Вот как мы

любим Родину. Правда, в силу глупой подлости и

предательства Хрущева, Суворовская земля была уже не

русская, а украинская. Так что русская слава закатилась. И у

кладбища уже не было родины, оно уже было безымянным и

чужим. Мне было горько и стыдно стоять у этих старинных

русских могил.


Были мы и у другого кладбища на берегу в глубине

бухты. Там все современное и содержится в порядке. Там

лежат все выдающиеся личности, морские полководцы, в том

числе, адмиралы Корнилов и Нахимов, и генерал Тотлебен.

Кажется, он придумал первый или первый применил траншеи

и саповые подкопы. Я – сапер. Сапа – это окоп, вырываемый

по направлению к противнику. Слова Сапа, а в последствии, и

сапер, образовались от слова сопеть. Сопеть приходилось при

тяжелом дыхании, во время работы под землей солдату, когда

они устраивали подкоп. Можно сказать, что это отверстие в

земле. Оно представляет собой своеобразный метрополитен,

только для ползания на четвереньках Я подробно упоминаю

потому, что я считаю себя наследником Тотлебена. Я горжусь

изобретением Тотлебена. Я 32 года прослужил в армии в

инженерных войсках, то бишь, сапером. И немало сапом

покопал траншей, окопов. При этом еще, я был

преподавателем фортификации. Я горжусь Тотлебеном, он

мой собрат по оружию. Я его наследник. Мы жили в разные

времена, но занимались одним и тем же. Раньше я только

196

197

прославлял Тотлебена на занятиях, а теперь я положил цветы

на его могиле.

В поход на турбазе Севастополь я не ходил, мне жалко

было расставаться с морем и с городом. Я желал, как можно

больше посетить исторических мест, везде побывать на

экскурсии. И вообще, представить всю панораму

Севастополя, изучив на местности, в воображении с птичьего

полета. Я скажу, что каждый день, я любовался морским

пейзажем на запад, и городским видом на юг. Каждое утро я

спускался по размытым оползням и песчаным плесом бежал

на городской пляж. По пути попадались, вымытые волнами из

оползней, десятки громадных снарядов, подобно поросятам,

черные от времени, но не ржавые.

Прибежав на пляж, я прыгал в ледяную воду, она

утром была 13 градусов. Ревел и молотил руками и ногами,

что было сил. От пляжа до турбазы где-то километр, бежал

бегом и согревался. Умеренный завтрак, туристов не

перекармливали, частенько дополнял фруктами. И теперь

уже, со знакомыми из своей группы, шел на пляж.

Устраивались на лежаках, за двадцать копеек. Читал, играли в

карты или шахматы, естественно купался, когда не было

шторма. Однажды я рискнул при волне в два метра заплыть.

Оказалось, что выбраться на берег очень трудно. Волна

откатывает от берега дальше, и не хватает сил на волне

подплыть к берегу. Итак, сделав десяток бросков, с полным

напряжением, почувствовал, что силы иссякают. Принял

решение экономить силы, тихонечко поплыл на край волны,

где у нее бурунья шапка гаснет, еще не докатив до берега. А

на берегу людям дела нет, до того, что кто-то дурачится на

волнах.

Когда я выбрался на берег, выполз на песчаную отмель,

то не мог встать на ноги. Мне было неловко и стыдновато

пляжников, что взрослый муж допустил такую глупость. Я

197

198

отполз от волны и лег на песок. Обзывая себя не лестными

словами. Плавать на волне надо уметь. А это не каждому

дано. У меня знакомый тридцатилетний сын поварихи

Валерий, родившийся на берегу моря, в любой шторм не

купается на сыпучей волне. А пловец он отменный.

После обеда, довольно обеспеченного для души и тела,

приятный сон в прохладной комнате, а затем до ужина игра в

большие шахматы, под восклицания болельщиков, что весьма

заразительно, и игра в волейбол, опять под крики знатоков.

Шахматами, концертами самодеятельности, и другими

играми обычно занимался начальник клуба, иллюзионист,

циркач и баянист. Он интересный затейник, умелец,

талантливый организатор. Мне очень жаль, что не помню его

фамилию.

А спортом по вечерам, соревнованиями и утренней

физзарядкой занимался молодой парень, Костя Левковский,

выпускник Минского института физкультуры. Я с этими

ребятами, физкультурником и иллюзионистом, очень

подружился. А вечером кино или художественная

самодеятельность группы, пришедшей из туристического

похода. А потом танцы под баян и радиолу. Так что, отдых на

Севастопольской турбазе, был активным, и мне очень

понравился. А что нам надо в отпуску? Хлеба и зрелищ, и

только.

Я решил, что по возможности приеду еще в город

русской славы. Однако, на следующий, 1973 год, мне

предложили путевку в Кабулети, под Батуми, Аджарская ССР.

Это Грузия. Турбаза Закавказского военного округа. И я не

смел отказаться. Кажется, что южнее земли на море в

Советском Союзе и нет. Надо там побывать, посмотреть на

турок и турчанок, ну, конечно, грузинского происхождения,

или наоборот. Говорят в хороший день, виден Анатолийский

берег. Поезд меня довез прямым ходом до грузинского

198

199

городка Самтредиа поздно вечером. А маршрутный поезд до

Батуми, через Кабулети, идет только с рассветом. Я большую

часть бархатной ночи прогулял по улочкам городка. Он на

меня произвел приятное впечатление провинциальной

ухоженностью, улочки чистые, кирпичные домики за

заборами в садах.

А вот сверкнуло мечущими лучами, как грузинскими

кинжалами на сцене театра, будто в море упавшее солнце. И

душа моя затрепетала. Не отсюда ли мои далекие предки,

прибывшие за золотым руно из-за семи морей? Кто знает,

откуда пришли наши предки на в Устюжну?

Постройки турбазы составляли каменные бараки,

более комфортабельные, чем в Севастополе досчатые

сарайчики. Так что я устроился вполне прилично. Соседом

мои оказался полковник авиации из Москвы. Мы приятно

провели двадцать дней. Много гуляли по городку и по его

набережным. А поскольку у меня еще продолжался отпуск, я

решил остаться на второй срок. Начальник турбазы

подполковник запаса Черноморец, к месту фамилия, выдал

мне новую путевку. Хотя выдал со скрипом, когда я

пригрозил, что поеду за путевкой в Тбилиси. Путевку он дал,

но я пожалел, что не поехал в этот чудный город, когда мне

представлялась возможность побывать в другом мире. Так в

город Тбилиси я никогда и не попал. А представлялся случай

побывать.

Во время действия первой путевки, я с группой сходил

в пеший туристический поход. Это путешествие было

незабываемое. Кажется, нас отвезли на автобусе от поселка

Кабулети в горы километров за тридцать. А дальше мы шли

до поселка Чахати, в котором наш инструктор рекомендовал

купить виноградное вино. Он уверял, что дальше в горах нет

дорог и нет населенных пунктов, где можно купить вино. И

только, когда придем в Кинтришский заповедник, высоко в

199

200

горах от бурного потока Кинтриша, есть несколько саклей, и

там можно купить настоящую чачу, виноградный самогон.

Вино купили мы, но оно оказалось передержанным, с

большим содержанием уксуса. Фактически добродушные

грузины нас обманули. А есть легенда о хлебосольности

грузин. Всучили нам за деньги вино, которое и собака пить не

будет. По знакомству, инструктор был из этого поселка. А вот

чачу, на самой высокой горе, горские грузины, нам продали,

не говорящие грузинки по-русски, по дешевке, кристально

прозрачную и крепкую, что захватывает дух. У первобытных

людей соль без обмана, а у цивилизованных хлеб с мякиной.

Когда мы поднимались наверх, часа через четыре, то

навстречу нам бежали в канавках, арыках, ручейки с

прозрачной водой. Такие же ручейки бежали и в селении,

рядом с разбросанными в беспорядке строениями. Между

ними бродило несколько коровенок, удивительно маленьких,

собирая редкую растительность. Мне объяснили, что это

горные коровы. Они способны карабкаться по кручам.

Постройки, как дома, являли собой сарайчики из тонких

бревен, без перекладки мхом или паклей. Многие сарайчики

стояли на столбах. Две девочки играли в фантики,

сторублевые бумажки. Было ясно, что здесь деньги не имели

никакого значения.

Первую ночь мы ночевали в школе, двухэтажном

строении, на полу расстелив палатки. Через щели я наблюдал

горы, поросшие высоким кустарником, чем лесом. Но самым

удивительным был мост через горный поток и вымощенный

тротуар вдоль шумящего потока. Это был шелковый путь

предков из Европы в Азию. А теперь уже, давним давно с

годами, заброшенный и затерявшийся в горах. Мост арочный,

стоящий на двух береговых опорах, сложенный из клиновой

брусчатки, обтесанных камней. Были безграмотные

200

201

инженеры, не кончавшие институтов, не знавшие расчетов, но

были они мастеровые умельцы, что меня, сапера, обученного

строить мосты, привели в неописуемый восторг. Я не утерпел

и срисовал этот мост на память. По этому пути и этому мосту

шагали вьючные ослики и горные кони. И вот, это все, что

осталось от прошлого времени, от творений ума и рук. Путь

этот стал никому не нужен. Но горы и люди, да горные потоки

остались на земле, а они и есть вечность и только они

бессмертны. А мы, не более того, что ходячая плесень на

земной поверхности, сейчас есть и скоро не будет нас. Как

жаль, что мой разум может об этом подумать Но, я счастлив,

что я мыслю, чувствую и созерцаю. Я, все-таки, еще есть,

живой и совершенный по данному природой времени. А

поскольку я могу иметь разум, то неужели я, не смогу

преодолеть вечность? чтобы стать навсегда бессмертным. А

собственно, зачем это? Я дитя природы. Видоизменяемость –

это свойство энергии. Бессмертна только видовая туманность

энергии. А вот разум, все-таки, думается, распространен по

Вселенной, на уровне бытовой жизни. Разум бессмертен, как

и сама туманная энергия. Разумная туманность энергии, равна

во Вселенной всей материальной энергии. Вся материя

Вселенной, может быть, видом разумной энергии. И только

так и не иначе. Не нужны доказательства. Иначе не было бы

разума. Постулатов только два, если это есть, значит, все есть.

И наоборот, чего нет, того нет. Умой руки, засмейся, или

отвернись и заплачь. Но и это есть.

Инструктор смеялся, что тут недалеко до Турции, она

за Шавшетским хребтом.

– У меня и соседей, за Чуахеви, есть около самой

границы, а может и за границей, дачи с виноградниками. Мы

ходим в сторону Турции так далеко, что никто и не знает, как

далеко. Куда идем и сколько идем, вся земля наша.

201

202

Я этому не удивился. Земля эта не обитаемая. Горы

представляли собой, отдельно стоящие, чаще всего

четырехгранные пирамиды или круглые конуса, поросшие

зеленой растительностью, и витавшие вершинами в облаках.

Какая тут граница? И что такое граница? Это черта, за

которую разумному зверью переходить нельзя. А для

остальных живых существ это закон не писан. Но этой черты

на в этих горах нет.

А когда мы поднялись на снежную шапку, выше

хуторского селения, то под нами оказались волнистые

покрывала молочных облаков. Мы пришли к пещере, из

которой бежал первичный ручеек, и рядом лежала

окаменевшая ладья, гигантская глыба, похожая на Ноев

ковчег. Мы по нему полазили, и не обнаружили признаков

ковчевания, ни былого признаков присутствия людей и

животных, а так же богослужебных предметов культа, кроме

застывшей в камне материи. А ведь эта, безмозглая глыба,

была или будет обязательно материей, из которой может или

будет извлекаться материальная мысль. Постулат. Иначе,

зачем она? Дай, только время, а все остальное будет. Мы же,

люди, придумаем любой красивый миф или складем вещую

легенду.

Я позволю себе порассуждать. Кто придумал время,

прошедшее, настоящее и будущее. А ведь у природы таких

времен нет. У нее одно время – это изменчивость, переход из

одного состояния в другое. Время – истина – не имеет

текучести и остановки. Время постоянна величина и равна

«О». Вот от нее и надо танцевать, делать отсчет. При этом

условии мы впишемся во Вселенную.

Кавказ есть Кавказ. Погода не балует в горах теплом.

Мы почувствовали на горе Ноя стылость, вечную мерзлоту,

необходим был допинг. Как хорошо, что у нас был прихвачен

с собой чайник чачи. Благодаря совету инструктора, который

202

203

я думаю, имел к продаже чачи какое-то отношение. Он

обозначал явный интерес к закупке чачи. Я не хочу накатить

на него бочку с дегтем. Наоборот, я благодарен ему. Он дал

мне возможность отведать этого настоящего напитка, чистой

чачи, незамутненной, настоем табака или навоза для

крепости. Я не побоюсь похвалить этот удивительный

напиток. Именно там, в горной цивилизации, без примеси

куриного помета, карбида, и есть настоящая чача. Я позже

заходил в Кабулети в притон, но там была не чача, а горькие

помои.

Мне хочется отметить, что в школе, у подножья

вершины, в ущелье у потока, всего во всех классах шесть

учеников и одна учительница. У детей не было ни бумаги, ни

ручек. Конечно, по-русски говорить детей не учили. Им этот

язык не нужен. Я подарил свою ручку одному сметливому

мальчику. Я видел, как он хвастался своим сверстникам, и те,

с завистью рассматривали шариковую ручку. Я повторюсь,

что там, в горах, банкнота в сто рублей ничего не стоит,

значение имеет вещь, как ручка, топор. И уходя, я понял, что

мир горцев, стал частью моего мироощущения и оставил след

в моем головном компьютере. Надо же какими людьми

населены горы? А ведь и Сталин родился в таких горах, и

учился в такой же школе, семинарии, у такой же

учительницы, или вон у того маленького жилистого мужчины,

что стоял на тропе, перед подъемом домой в саклю.

Я хочу отметить, что с трудом, прилагая большие

усилия мускулов, ползал по горам. Но видел однажды, как

только что, со мной беседовавший старик у моста, шустро

бежал по тропе вверх, с той же скоростью, что и по равнине.

Он весело, по камням и уступам гиблой кручи, прыгал, что

горный козел. Правда, старик был очень худощав и жилист.

Его сухое морщинистое лицо, было похоже на рыбацкую сеть,

а руки и ноги – на веревочные плети. Он был легок, как

203

204

птица. Несмотря, на девяносто лет, у него годы не лежали на

плечах, как каменные глыбы. А я был молодой, но, взглянув

на себя со стороны, вдруг обнаружил, что мешковатый, не

поворотливый, тяжелый на ногу. Я человек медвежьей

породы. Надо серьезно заняться собой, физическим

самовоспитанием. Но так ли надо, как мне хочется?

Я увез с собой часть Кавказа в своем сердце и в

разуме, а часть себя оставил на Кавказе навечно. У меня есть

два фото. Одно из них, как только группа вернулась из похода.

А второй снимок сделан на экскурсии. Я ездил на экскурсии,

в том числе, и в Батуми. Побывал в удивительных местах на

побережье. Что примечательно, так это то, что береговой урез

не прямая линия, как во многих местах с песчаными

пляжами, а каменистые мысы с бухточками, над кручами с

растительностью и постройками. Вообще, весь берег можно

застроить санаториями. Очень красивое место Цихис-Дзири.

А санаторий я видел всего один в Кабулети для летного

состава, над пляжем, из каменного щебня. Странно, а ведь это

наша земля? Почему она малообитаемая?

Мне сказали, что мандарины здесь выращивают на

горных склонах, и собирают фрукты только русские

женщины, да студенты. Грузины здесь ничего не делают,

разве что торгуют. Вот тебе и на. Тут рабы и рабовладельцы.

И действительно, во всем Кабулети, как я заметил, все

грузины получали пенсии и зарплаты, от мала и до велика. А

в Кабулети никаких производств нет. И никто нигде не

работал. Все грузины живут в трехэтажных коттеджах. Очень

много легковых автомашин в Кабулети. Но грузины ли это?

Грузины чистые, обычно рыжие, а это черные люди. Скорее

всего, это турки. А у нас в Белоруссии запрещалось строить

даже одноэтажные дачи. Вот тебе, бабушка и Юрьев день. Так

кто же мы? Невольно возникли враждебные мысли, как ветры

дующие с гор в паруса, несовершенного разума. Грузия не

204

205

плохо устроилась, за спиной и на шее России. А когда мы с

полковником прогуливались, скажем по городу, то мы

обратили внимание на железнодорожных путях вокзала сотни

специальных вагонов для перевозки цемента. Некоторые

вагоны разгружали русские женщины. Так вот, оказывается,

из какого материала построен город Кабулети. Это грустно.

Очень грустно. Грузия – это чужая страна и чужой народ. Он

– это, еще одна плесень на теле российского народа.

Кстати, когда мы были в Батуми, то экскурсовод

поведала, что каменный щебень выбрасывает в море река

Чорох. Она дробит горные породы в реке, в нашей и горной

части Турции. А морские волны несут к Батуми и высыпают

щебень на прибой. Река настолько много дробит щебня, и

выносит в море, что прибрежная часть берега растет не по

дням, а по часам. Щебень берут и на стройки. Мы прошли по

бамбуковой роще. Она так же поведала, неслыханную мной

новость, что если уничтожить маточное бамбуковое дерево,

то погибнет вся роща, какая бы большая не была. Ходил я и

на болото за Кабулети в бамбуковый кустарник. Ребята резали

хлысты на удочки.

1973 год я хочу закончить стихотворением, конечно, на

военно-патриотическую тему, хотя событий было много и

других, которые надо бы упомянуть. Но я, видимо, никогда не

концу плакать и прославлять красноармейцев, погибших на

войне. Мне жаль до слез своего родного брата Ваню,

сложившего свою голову под Ленинградом. Не оставил ни

жены, ни детей. Сгинула родовая ветвь с лица земли. Но

людям он оставил наследство.

НАСЛЕДСТВО

По-над Свислочью древней, средь дикого мака,

205

206

Меж дубов броневых, и берез с синевой,

Он убит наповал вражьей пулей в атаке,

В миг лесного рассвета, зари огневой.

Он не взял ничего: ни земли осиянной,

И ни лунных ночей, и ни глаз голубых,

Ни искры, ни подставки к свече оловянной,

Ни улыбки не взял он, ни ветров седых.

Он оставил потомкам, как дар, как наследство

Все, что мог, все, что должен – богатство несметно:

Золотую Победу России святой,

Боевую Победу страны молодой.

Он оставил любовь нам святую к Отчизне,

Словно солнца лучи и зеркальный ручей.

А сыновья любовь стоит пламенной жизни.

Стоит милых твоих бледно-лунных очей.

Он оставил нам мужество сердца, как Знамя,

Как хрустальный песок, как неведомый камень.

А ведь мужество смелых, бесстрашных, родимых,

Стоит песен и слез дорогих и любимых.

Он оставил нам подвиг дорог не пройденных,

Жажду мысли и чувств, книгу дел не свершенных.

Но, а подвиг, отважных и храбрых сынов,

Стоит нежных живых негасимых цветов.

Потому мне и кажется часто, друзья,

Что он в нас, а мы в нем, как и в каждом есть я.

Он убит – я печалюсь и мрамор целую,

И свои боевые Знамена склоняю,

А наследством священным горжусь, торжествую,

В память – дело его – жизнью всей продолжаю.

Я обучаю студентов военному делу и передаю новому

поколению свое наследство, свой опыт, уменье, знание и

понимание, и славу тех сынов нашей Родины, что погибли на

войне. А работа в газете, как общественная нагрузка, не

206

207

отягощает меня. Я пишу статьи и стихи, а Николай

Васильевич Андреев печатает их. В 1974 году была

напечатано несколько статей, в том числе, и про полковника

Кузнецова Николая Васильевича, орденоносца Красного

Знамени. Что интересно, так это то, что он проходил с боями

по югу Белоруссии, по маршруту Старые Дороги – Слоним,

будучи командиром танковой роты. Большая подборка

стихотворений была напечатана к освобождению Белоруссии

с восьми рисунками майора Аносова Эвальда Борисовича,

моего приятеля. А к празднику было напечатано в нашей

газете стихотворение. Хорошо, все-таки, поэту иметь свою

газету.

ПОБЕДА

Встают над Родиной рассветы,

Цветит сады, бурлит весна –

Сегодня праздник день Победы

Счастливо празднует страна.

В места святые поколений,

Горят где факелы всегда,

Шагает гвардия сражений,

А с ней и армия труда.

Сияет празднично отвага

И Блещет доблесть наяву:

За Космос, Сталинград и Прагу,

За целину и за Москву.

А у иных звенят медали

Достойной славой партизан,

Сверкают плавками металла

Огнями сдавшихся Саян.

Медали, ордена и знаки

Страна дала сынам своим,

Их подвиг боевой отваги

207

208

Гремит в соседстве с трудовым.

Друзья, наследники героев,

С кого примеры брать вам есть,

Как делать жизнь, КАМАЗы строить,

И как беречь Отчизны честь.

И пусть в душе твоей тревога,

Не заслужил наград пока,

Но не грусти – работы много,

А до геройства – три шага.

Бессмертный труд – источник света,

Рассеет над Планетой мрак.

Так пусть же здравствует Победа –

Побед грядущих наш маяк.

Такой бескомпромиссный оптимизм теперь сеет в моей

душе тревогу, и печалит мой благородный разум. Вот так-то.

Как-то в один из сентябрьских дней меня вызывает

полковник Лебедев Борис Петрович, и как всегда, с улыбкой

доброжелательной, повествует какую-нибудь новость.

– Николай Иванович, давай иди скорее в штаб округа,

в инженерное управление, на инструктаж. Проводит сам

Третьяк. Поедешь на проверку войск. Я уже дал твою

фамилию, и пропуск на тебя заказан. Давай, дуй. Там все

узнаешь.

– Есть, товарищ полковник, дуть в штаб округа.

– Что понравилось слово? Хе, хе, хе, ха! – Борис

Петрович захныкал. Он не смеялся громко на раскат. – Ладно,

давай. – И он подал мне руку, пожимая формально,

флегматично, легким прикосновением, как Калинин, по

рассказам стариков, когда вручал ордена награжденным.

– Есть, Борис Петрович, уже иду. – Вот так. Всегда,

отправляют на задание, как на пожар. Или лучше сказать по

военному. Всегда, как в армии, сходу в бой. Я пришел в штаб,

208

209

и меня уже подгоняли в бюро пропусков. Не очень большой

зал был полон офицеров. И я, где-то в серединочке, занял

скромненькое местечко, подальше от глаз начальства, за

широкими спинами чинов и рангов. Говорят, что поближе к

начальству теплее, можешь получить орден или оплеуху по

шее, а подальше, когда сидишь, ничего не получишь, зато

сидеть спокойнее.

На сцене двигаются военные чиновники, между столов

и стульев, как вдруг команда, у меня за спиной на проходе.

– Товарищи, офицеры! – И пауза. Зашуршала одежда и

обувь по ковру, захлопали сидения. И все замерли. Не слышно

ни звука. – Товарищ Командующий, офицерский состав

собран для инструктажа по вопросам инспекторской

проверки войск…– И далее, что-то в этом роде. Слышу

басовитый, но мягкий голос Третьяка. Как я слыхивал, что

Третьяк не любил, когда его называли генералом, а требовал,

чтобы величали командующим.

– Генералов в округе много, – говорил он. – А

командующий войсками округа один. Это – я. И всем

называть меня Командующим. – Это со слов знатоков. Земля

пользуется слухами.

– Товарищи офицеры! – И опять шорох одежды, и

хлопанье сидений. А Третьяк поднимается на сцену. И

начинается обычная процедура инструктажа. То-то

проверить, так-то проверить, требования ужесточить, не

давать поблажки, ни каких скидок. Я по списку попадаю в

комиссию Начальника штаба округа генерал-лейтенанта

Кончица. Я в это время, можно сказать к моему стыду, не знал

даже, кто у нас начальник штаба. В штабе округа своя жизнь,

а на кафедре – своя. Наша комиссия едет в Осиповичи с

инспекцией, проверять артиллерийскую дивизию. Я никогда в

ней не был и не знал о ее существовании. Раньше там стояла

4 танковая дивизия. А в ее саперном батальоне служили два

моих однокашника, по Ленинградскому инженерному

209

210

училищу, Миша Черняев и Яша Праг. Но Хрущев дивизию

расформировал, и я своих братьев по оружию потерял.

Мы – офицеры, приехали на штабном автобусе в

Осиповичи, и сразу же нас подвезли к штабному классу, и

позвали на новый инструктаж, уже самого председателя

комиссии, генерал-лейтенанта Кончица. Класс мне показался

почему-то гробницей, окна небольшие, потолки низкие, пол

загроможден мебелью. Я еще более почувствовал неуютно,

когда заговорил генерал, восседая один за длинным столом,

покрытым красным полотнищем с черными пятнами, будто

после пыток истязаемых, несчастных людей. И в тон этой

мрачной обстановке гремел волевой голос начальника.

Предшественник его, генерал Арико никогда не повышал

голос на подчиненных и не угрожал.

– Я не потерплю беспорядка со стороны членов

комиссии. За любое нарушение буду строго наказывать.

Отчисление из комиссии, арест и увольнение из армии по

пункту Е. – Почему-то он начал угрожать и читать нотацию,

как цыган цыганенку, еще не провинившемуся. –

Скрупулезно выявлять все недостатки и о проверке

ежедневно докладывать начальнику штаба комиссии. –

Генерал назвал фамилию полковника, который на первом ряду

припрыгнул, неловко повернулся к залу и закивал головой,

как артист на сцене, несколько небрежно, а, повернувшись к

генералу, поклонился. – Докладывать письменно. – И он

погрозил пальцем. Каждое слово пролетало над офицерами и

ударялось в потолок, как артиллерийский снаряд, встречаясь

над жертвой, разрывалось на каленые осколки и осыпало

седые и облысевшие головы офицеров, еще не мыслящих

провиниться.

– Я, – генерал обвел все взглядом, – потомственный

генерал. – Он приподнял правую руку и снова сделал паузу,

смотря каждому офицеру в глаза, видимо, пытаясь прочитать,

210

211

какое впечатление произвели его слова. Конечно, все

офицеры хранили молчание, дышали сапом, через нос. – Мой

дед был генералом. И мой отец был генералом. И я, – он

опять сделал паузу, – как видите, ге-не-рал. – Он еще долго

давал наставления, как проводить инспекторскую проверку

правильно. – Я артиллерийский генерал. Я курирую эту

дивизию. И хочу, чтобы она имела высокую боевую

способность и боевую готовность. Вы, не только проверяйте,

но и учите. Если не у вас, то у кого артиллеристам учиться? –

И генерал Кончиц, начал повторяться, свои угрозы. – Я не

потерплю нарушения дисциплины и порядка членами

комиссии. С нарушителями и не точно исполняющими мои

приказы, буду безжалостно расправляться. Одни будут

отчислены, другие арестованы, а третьи уволены из армии, по

пункту Е. Все члены комиссии постоянно держите связь с

полковником. Все понятно? Свободны! – Все встали и

направились к выходу. Через день инструктаж повторился.

Почти в том же порядке. Но при выходе словесный кинжал

вонзился в меня однозначно и бескомпромиссно.

– Да, минутку. Стойте. Скатулин. Кто тут Скатулин?

– Я, товарищ генерал, майор Скатулин.

– Что это у вас в докладных записках, как докладывает

полковник, тишь да благодать? Что солдаты и офицеры все

знают и все умеют, все отлично, и поучиться им нечему у вас?

Не поверю. Если я пойду проверять, то поставлю саперам

двойку. И вам не здобровать. Смотрите, у меня! – Вот так, я

удостоился порицательной аудиенции генерала Кончица.

– Извините, товарищ генерал, есть недостатки, и я в

докладной указывал. Спросите у товарища полковника.

– Извините, товарищ генерал, видимо, его докладная

затерялась, поищем, найдем, а то он напишет другую записку.

– Что это ты на меня бочки катишь? – зашипел

полковник в дверях. – Помалкивать надо. Мало ли, что

говорит генерал. Стой и молчи.

211

212

Я проверял инженерную подготовку. Она в самом

запущенном состоянии. Инженерный городок для обучения

практически составлял жалкое зрелище. Обозначенное место,

обсыпавшие траншеи и сгнившие колышки и только.

Дивизионный инженер подполковник разводил руками.

– У меня саперный взвод числится только на бумаге. А

с орудийной прислугой занятий никто не проводит на

инженерном городке. Солдаты только тем и занимаются, что

работают и ходят в наряд.

А что же мне делать? Мне, инспектору? И я провел с

представленными расчетами артиллерии занятие, по отрывке

и оборудованию артиллерийского окопа, и принял зачет.

Оценочный лист подал полковнику. Он махнул рукой.

– Ты думаешь, что мне это нужно. У меня артиллерия.

Через два дня генерал собрал комиссию и стал

разносить в пух и прах, что докладные содержат только

положительные оценки.

– Приказываю всем писать по две докладные записки.

Одну с положительными результатами проверки, для доклада

наверх, а другую для меня, со всеми недостатками для

разбора проверки на совещании с офицерским составом

дивизии. Полковник разберется, что куда записать и как

записать. Понятно вам? Или нет? Свободны! – И тут он

сломал карандаш о стол. Слышно, как щелкнул костяной

хруст. И он карандаш кинул в угол.

Понятно, конечно, чего не понять. Чего хорошего, а

недостатков в подразделениях можно найти сколько угодно.

Армия должна жить по классическим уставам, а живет по

приказам старших начальников. Солдат задергали,

замордовали и затуркали. Давай! Давай! Служить по уставам

очень легко, потому что жизнь регламентирована

распорядком дня. А если каждый день работа, да через день

212

213

на ремень в наряд, и все бегом, то служить тяжело. Если

отсутствуют уставные требования в подразделениях, то

офицеры, не могут навести, уставную дисциплину и порядок.

Да если еще учесть, что на гражданке бестолковый порядок,

то армия, как зеркало общества, влачит жалкое

существование. Тогда появляется беспредел отношений, всем

известный, знаменитый бедлам – дедовщина. Через несколько

дней, была объявлена тревога, и часть подразделений выехала

на Осиповичский полигон. Я выехал с пушечным полком, на

одной из батарей. Я был артиллеристом во время войны,

заряжающим на 85 миллиметровом орудии. И такого

большого калибра пушки, я видел впервые. Всякие ракеты

видал. Но никогда не видел близко стрельбу «катюш» или

«град». А тут увидел, потрясающее зрелище. Единственное,

что мне не понравилось, так это то, что на батарее голосовая

связь, нет электрификации, проводной связи с экранами,

между командиром батареи и пушками. Это тоже затрапезная

дедовщина.

Не знаю, правда, или нет, но на батарее говорили, что

при стрельбе на 10 километров, снаряды ложились с

отклонением. С вышки, наблюдавший генерал Кончиц, за

результатами, оказался в зоне разрыва снарядов. А вообще,

артиллеристы на батарее работали хорошо. Но очень большое

впечатление произвела работа многоствольной артиллерии.

Хорошо шумели и свистели, а так же сверкали огненными и

дымовыми хвостами ракеты. Не приведи судьба попасть под

артиллерийский залп огня.

На этом, моя миссия участия в инспекционной

комиссии, закончилась. Я отпросился у полковника, и с

первым автобусом уехал в Минск. На разборе не

присутствовал. Мне слушать басни разбора проверки, было

не интересно и не нужно. Поскольку на проверку

инженерного дела, в артиллерийской дивизии, направлял

213

214

меня генерал Абашин, он со мной лично беседовал и давал

наставления, то я ему представил доклад. Я зашел сначала к

начальн6ику штаба полковнику Момот Борису Ивановичу.

Мы побеседовали. Борис Иванович человек очень

доброжелательный, общительный. Он здоровый, грузный

детина, с большой и умной головой, с редкими и седыми

волосами, но с глуховатым, носовым и ровным голосом.

– Ну, как, Скатулин, дела? Много ли наставил двоек и

пятерок? – Смеется. – Чему ты там артиллеристов научил? –

Я все подробно доложил, в том числе, за что получил взбучку

генерала Кончица. Что меня вынудили и заставили написать

много несущественных недостатков по инженерному делу.

– Знаю, знаю. Мне уже все известно. Артиллерийский

полковник доложил мне по телефону. Принимаются меры.

Дивизионный инженер пенсионного возраста, увольняется на

пенсию, в запас.

– Мне жаль, товарищ полковник, что такое случилось.

Неужели я в этом виноват?

– Брось, Скатулин, ты тут не в чем не виноват.

Инженер на увольнение запланирован давно. Ему надо было

дослужить несколько месяцев. Вот и все. Пойдем к генералу.

Генерал сидел, как мне показалось, в затененном

кабинете, за своим столом, как всегда с надвинутым темным

чубом на лоб. Я доложил, как положено, а он молча протянул

руку, выйдя из-за стола. Может вышел на встречу из

вежливости, а может размяться.

– Ну, ладно, хорошо, товарищ Скатулин, разберемся.

До свидания. Желаю успехов в работе и жизни. – Довольно

сухо сказал Абашин, глядя куда-то в окно, и думая, о чем-то

своем.


А Борис Иванович Момот, в свою очередь, перебивая

меня, докладывал генералу все, что ему известно. И рисуя,

неизвестные мне картины, приводил меня в смятение. Так

214

215

что, при разговоре, я почувствовал, что нахожусь за броневым

щитом, пулей не пробиваемом. А могла беседа моя с моим

генералом закончиться несколько печально, скажем с

упреками и порицаниями. К примеру, что ж ты, товарищ

Скатулин, с грязью смешал всю инженерную службу в

дивизии? Где твой патриотизм? Не смог поставить

инженерное дело на высоту? Не защитил тружеников войны

от нападок. Если не на должном уровне, инженерная

подготовка артиллеристов, то виновато, прежде всего,

артиллерийское командование, а не инженеры. Это надо

уметь доказать. Надо доказать, что занятия артиллеристы

планируют, а не проводят. В дивизии отсутствуют требования

командира дивизии, и нет контроля со стороны штаба. Наш

генерал Абашин, наверно, знал Кончица, и понимал, что я не

мог раскрыть рот, поэтому меня и не ругал. Наверно генерал

отлично знал, что личный состав занимался работами на

стройке, а не боевой подготовкой.

И, все-таки, я чувствовал себя скверно. Но после драки

кулаками не машут, а мне хотелось махать в свой адрес. А я

упрекал себя, что поддался на уговоры артиллерийского

полковника. Мне тогда в голову не приходило, что

артиллеристам надо было свою службу возвысить, а другие

рода войск зачернить. Недостатки нужно указать, но не своего

рода войск, а других, саперов, связистов, автомобилистов. Вот

где зарыта собака. А офицер, на то и командир, говорил я

себе, что на шахматной доске должен просчитывать ходы. А я

этого сделать не сумел. Интриганство, все-таки, движущая

сила. А генерал-то Кончиц, хитер. Провел меня, как нечего

делать. У него в трех поколениях закладывалась властная

хитрость, а во мне наивная доверчивость заложена в десяти

поколениях, крестьянского парня.

215

216

И не смотря, на такой урок, на генеральском уровне,

меня снова проучил на кафедре секретарь партийного бюро

во второй раз, подполковник Мурашко Валентин

Анатольевич. Ну и хитрый, хохол. Расскажу по порядку. Не

думая ни о каком повышении, я занялся на цикле

изобретением средств, машин программированного обучения.

И за полгода работы создал приборы, типа угадалок, на пять

вопросов. А перед этим, я единственный преподаватель на

военной кафедре, составил программы принятия зачетов по

подрывному делу и минно-взрывным заграждения, на

машинах программированного обучения.. Учебные группы

нашего цикла, ходили для сдачи зачетов, в институтский,

единственный класс, программированного обучения Работа

была выполнена гигантская. За такую работу надо повышать

по службе или давать медаль.

Позже я создал свой класс программированного

обучения на военной кафедре. Я, прежде всего, разыскал по

городу и организациях материалы, закупил их. Составил

схему. Разработал конструкцию машин, и их изготовил

вручную. Спаял схемы, собрал 24 машины и установил их в

классе. И я не знал, что где-то в кулуарах кафедры, и, видимо,

по настойчивым хлопотам начальника нашего цикла,

подполковника Смирнова Аркадия Алексеевича, был

поставлен вопрос на выдвижение меня на должность

старшего преподавателя. Я об этом не знал. А Мурашко знал.

И он хотел, чтобы эту должность, начальник кафедры, отдал

на общевойсковой цикл полковника Рудакова Михаила

Андреевича. На этом цикле был и Мурашко. Своя рубашка

ближе к телу. Он, свое секретарство, передал своему собрату

по циклу, майору Акатову, а начальник кафедры, должен

прислушиваться к совету секретарей партийной организации.

Но как сделать, чтобы новый секретарь получил повышение?

Как я потом понял, на общевойсковом цикле сговорились. На

216

217

всех партийных собраниях и офицерских совещаниях, вдруг,

не с того и не сего, начали поливать меня грязью, обвинять в

несуществующих грехах. Дескать, и машины, которые я

сделал, не заслуживают внимания. И я, вообще, такой да

сякой. С одного цикла, об этом интенсивно выступали, с

пеной у рта, по пять человек. Аркадий Смирнов выступал в

защиту меня по несколько раз, но они его буквально забивали.

– Всякое дело можно загубить и опорочить. – Уверял

Смирнов с трибуны. – Скатулин сделал хорошие машины и

нужные машины. И у Скатулина можно найти много

недостатков, как и у каждого из нас. Но он сделал машины, и

работает в газете, проводит большую военную и

патриотическую работу. А вы, хулители, что сделали? Что вы

на него нападаете? – Но его голос пропадал в пехотном гуле

голосов. У них был сговор. И руководил этим сговором

Мурашко. Я, было, однажды попытался выступить, но и меня

забили крики с места моих противников. Так я и не получил

повышение. Должность подполковника была отдана на

общевойсковой цикл. Акатов получил подполковника. У них

стали все офицеры старшие, а у нас на инженерном цикле ни

одного старшего преподавателя.

Так что я, не рожден для интриганства. Не зря говорят,

что рожденный ползать, летать не может. Меня запросто

обошли и тут. Мне не на кого и пожаловаться, как на самого

себя. Получается так, что меня часто окружают хитрецы,

жулики, пройдохи, интриганы, а я – лопоухая и доверчивая

простота. Не зря говорят, что простота хуже воровства. Не

везет, так не везет. Зато мне везет в проведении отпусков. Да

наплевать на всех интриганов.

Но прежде, чем я опишу свои походы на турбазах,

остановлюсь на истории покупки легкового автомобиля. Я

записался в очередь на покупку легкового автомобиля, где-то

в пределах пятидесяти тысяч человек в очереди.. Дожидаться

217

218

очереди, подумал я, не хватит и десяти моих жизней. И тогда

я написал письмо Министру обороны. Через некоторое время

приходят два ответа. Одно из канцелярии Министра о том,

что моя просьба передана в Центральный Военный торг.

Хорошо. И вот приходит письмо за подписью начальника

Центрального Военторга генерал-майора, что мне выделен

«жигуль», что мне необходимо обратиться в Окружной

Военторг. Я потираю руки, радуюсь и печалюсь. Это было

накануне Нового года.

Черт бы побрал. За неделю до этих писем, мне

позвонили из гражданского автомобильного магазина, и

сказали, что мне выделен автомобиль «Москвич», как

участнику войны без очереди, и я должен срочно заплатить

деньги. Что я и сделал немедленно. Мне очень хотелось иметь

свой автомобиль. А Военторг выделил тоже автомобиль. А на

два автомобиля у меня денег не было. Вот ведь как

получается. Я хотел Жигули, а купил Москвича. Мое

настроение было испорчено надолго, если не навсегда.

Я открыл для себя туристические базы. Мне в

предыдущий раз понравился Севастополь. И я решил, что

отправлюсь и в следующий отпуск в Севастополь. Я так и

сделал. И должен признаться, мне Севастополь так

понравился, что я в последующие годы в город Русской славы

съездил восемь раз только на турбазу. Восемь отпусков в мае,

июне я пролежал на пляже в Севастополе. Я исходил пешком

и частично изъездил на машине почти весь Крым. Я все места

и перечислить не могу, где я был на экскурсиях и в походах.

Один из главных маршрутов: Бахчисарай, Розовая долина,

Юсуповский дворец, Большой каньон, Чайный Юсуповский

домик, Соколиное, Горно-лесной заповедник. И Черная речка,

гора Ай Петри, Парковое, Орлиное и Симферополь. А на

машине проехал от Армянска по западной части Крыма до

218

219

Евпатории, Севастополя, Ялты. Был не раз в Джанкое,

Симферополе, на Ишуньских позициях

и Перекопе. Конечно, в самом Севастополе побывал на

Диораме, Панораме, Сапун-горе, и многих маршрутных

экскурсиях. А Северная сторона и центр города, образно

говоря, это мой родной дом. Не раз играл в волейбол на

знаменитой площадке, у Графской пристани и у памятника

Затопленным кораблям. Я каждый год присутствовал на

праздниках Военно-Морского флота, проходившего в

Северной бухте. Как правило, смотрел я этот морской парад с

горы на Северной стороне. Панорама изумительная, бухта и

город, как на ладони. Тем более, что мы усаживались группой

в укромном месте и пили на природе прекрасное вино из

катакомб Массандры, или из Севастопольских погребов.

Так что не зря говорят, что если в службе не везет, то

повезет в любви. Я не расстраивался особенно, что

интриганы меня обошли. А Аркадий Алексеевич Смирнов,

настолько переживал хитрости и жульничество, что стал

хвататься рукой за левую часть груди, не выдержал и подал

рапорт на увольнение, хотя мог бы высидеть полковника, у

него такая должность.

Но говорят, что чудес не бывает, но чудо случилось.

Бывают чудеса, да еще какие. Вдруг, не с того, и не с сего, как

с неба, посыпались звезды. И одна большая звезда упала на

мои погоны. Как-то подходит ко мне подполковник

Перепелицин Николай Степанович, трясет за плечи и

торжественно молвит.

– Ты участник войны, в штабе округа, а специальном

издании, я нашел об этом сведения. Вот приказ, тебе

присвоено воинское звание подполковник. Так что с тебя

приходит сто грамм. Я этим вопросом занимался. Мне

присвоено воинское звание полковник. Можешь поздравить

меня.

219

220

– Вот спасибо! За радостнейшую весть. В свою

очередь я тебя тоже поздравляю. Ну, Коля, ты сделал для меня

величайшее дело. Еще раз спасибо.

Конечно, Перепелицин этим занимался по своей

инициативе, на кафедре нет должностного кадровика. Однако,

на совещании офицеров официально полковник Седых

Анатолий Васильевич зачитал приказ о присвоении воинских

званий и поздравил. Но если бы мне тогда присвоили звание

подполковника, без интриг Мурашко, то сейчас бы я получил

полковника, которого мне пришлось ждать еще несколько лет.

Ходила такая присказка, дескать, комендант Мурманска был

полковником пятнадцать лет, а писарь – ефрейтором был

двадцать пять лет. Мне хотелось бы быть полковником

двадцать лет. Но надо было еще с лейтенантских времен идти

по трупам, но батюшка меня этому не научил. А власть

посадила в тюрьму, как только я захотел свободы, самовольно

ушел с работы. Может быть, лучше быть тем, кем ты есть.

Хотя по Наполеону, у каждого солдата в рюкзаке

маршальский жезл. Не может никто быть тем, кем желает

быть, но Фортуна или Судьба предоставляет случай или

возможность, достигнуть успеха, или свалиться с высоты на

дно. И, все-таки, как говорили древние, руководит нами

полководец, а правит – император, мы –предполагаем, а Бог –

располагает. Но стоит иногда рвануть рубаху на груди.

За последние годы меня навещали и величайшие

несчастья в моей жизни. Утраты естественные, но боль от

этого не меньше. Я до сих пор, спустя 50 лет, переживаю

смерть матушки Екатерины Павловны. Я помню ее, как

только что ушедшую из мой жизни. Я ее держу в своих

объятиях будто сегодня, как в ту снежную декабрьскую ночь,

на Орельской дороге, выходя из Устюжны, при прощании,

когда я ушел на войну в 1944 году. Я не могу забыть ее

220

221

плачущее лицо и трепещущее слабое тело. После прощания

дома, она не утерпела и догнала бегом на дороге, чтобы снова

поститься.

– Коленька, милый мой сынок, прощай. Дорогое мое

дитятко, прощай. Мы больше никогда в жизни не увидимся.

– Матушка, полно тебе меня хоронить, что ты

говоришь? Не всех на войне убивают.

– Знаю, мой сыночек, если тебя не убьют, как Ваню, то

я умру. Не выдержу вас долго ждать. От Ленюшки дано писем

нет. Где он? Что с ним? Тоска меня изведет, я и умру. Прощай,

сынок, прощай. Помни мать свою, не забывай. Я тетя люблю.

Пусть любовь моя, тебя хранит. Господи, сохрани тебя

господь. – Он перекрестила меня, еще несколько раз

поцеловала, а я с трудом вырвался из ее рук и бросился

догонять товарищей. Но повернулся, и увидел, в снежной

пелене, моя матушка бежит за мной. Вот и все. Бежит и

бежит. И до сих пор, бежит и бежит.

Осенью 1974 года только приехали из Могилева, как

мне пришла домой телеграмма, что умерла Дора Максимовна,

вторая жена моего отца, Ивана Яковлевича. Я не могу назвать

ее мачехой, потому что я с ней не жил. Но батюшке она была

второй женой. И я поехал на похороны, чтобы утешить отца.

Он стал не погодам стареньким. Жизнь его не баловала. Он

воевал в первую мировую войну. Из его рассказа я

предположил, что его 144 Можайский полк, в составе всей

дивизии, в Брусиловском прорыве, попал в окружение. Всю

дивизию в составе 12 тысяч немцы взяли в плен.

А потом, всех Мамаевских бед, и не пересчитать,

которые свалились на него. Гражданская война, разруха, неп,

переезд на хутор, смертельные налоги, куча детей и два деда,

коллективизация, переезд в город, финская война, и опять

война с Германией. И опять в доме, хоть волком вой, нет ни

хлеба, ни картошки. Да что это такое? Что за жизнь? Сколько

221

222

можно издеваться над русским мужиком? Но, увы! Такова

жизнь.

На следующий год в августе месяце я занимался

машинами программированного обучения. Начальник цикла

Смирнов меня отправил пораньше на кафедру в институт, еще

до окончания лагерей, заняться подготовкой к новому

учебному году. И вдруг, получаю известие от сестры Галины

из Вологды, что умер мой отец Иван Яковлевич. Сердце мое

разорвалось от горя. Все, связь моя с прошлым миром,

оборвалась навсегда. Поколение вымерло, на очереди я. Отец

последнее время жил у дочери. Я поехал в Вологду. От сестры

Галины, братьев Леонида и Олега, которые приехали раньше

меня, узнал, что отец завещал похоронить его в Устюжне,

рядом с могилой, первой жены, Екатериной Павловной.

А как его туда отвезешь? На чем?

– Коля, надо исполнить последнюю волю отца. Я

настаиваю на этом. Похороним отца в Устюжне.

– Я не против, как вы решите, так и сделаем.

Пришлось мне идти к командиру военной бригады,

местного военного гарнизона, с просьбой выделить мне

машину, для перевозки почившего отца. Леонид и Олег

поехали на машине, а я с Галиной полетел на самолете из

Вологды в Устюжну. Так же отец просил произвести

отпевание в церкви. Что было и исполнено. Я был в военной

форме подполковника. Мне не удобно было заходить в

Казанскую церковь во время отпевания. Не принято было, и

осуждалось посещение членами партии и офицерами

культовых заведений. Я ждал на улице, но батюшка, еще

молодой человек, отпевание затянул на два часа. Поет и поет,

и нет конца и краю. Пришлось мне зайти в церковь и

послушать отпевание. Но как только батюшка увидел меня, то

с новой силой запел. И продолжал отпевать еще час.

Похоронили мы отца 23 августа 1975 года на Казанском

222

223

кладбище, города Устюжны. Могила № 2873, рядом с могилой

нашей матушки, Екатерины Павловны, ушедшей из жизни 10

мая 1945 года. Годы жизни Ивана Яковлевича 1894 – 1975.

Годы жизни Екатерины Павловны 1896 – 1945. Закончился

виток жизни предыдущего поколения.

Я хочу отдать должное, что на похоронах активное

участие приняла семья Большаковых. Это наша двоюродная

сестра Рая, и ее муж Семен Большаков. Они разделили наше

горе, поминки устроили в своем доме на улице Коммунаров.

В нашем доме никто не проживал, он был необитаем. Мы

простились и расстались навеки с прошлым поколением.

Прошлое поколение шло впереди нас, а теперь осталось

позади. Тогда мы были с ним рядом, теперь остались одни, и

позади, идущего нового поколения. Я хотел расстаться и

оставить все иллюзии жизни своей в Устюжне, но, увы! Не

смог. Тело свое, печали и думы свои, я увез в Минск, к своей

семье, Тамаре, Татьяне и Евгении, а сердце мое, осталось в

Устюжне. Иллюзорная часть меня похоронена на Казанском

кладбище. Я мужчина, но слабый человек, я плачу.

Один год в отпуск я отправился с внуком Александром,

которого мы звали Аликом, на своем Москвиче 2140. Мы, как

всегда, устроились на турбазе «Севастополь». Приехали без

путевки, поэтому, я обратился к начальнику турбазы Ивану

Александровичу Ланчуку, с просьбой поставить нас на

котловое довольствие в столовую. Он нам разрешил, мы

заплатили деньги только за питание, а ночевать устроились в

палатке, во дворе за клубом. Постельная принадлежность

была у нас с совой. Через месяц, моя дочь Евгения, со своим

мужем Владимиром и дочерью Натальей, присоединились к

нам. Они прилетели на самолете из Минска, а я их в

Симферополе подобрал, и привез на турбазу. Мы все вместе

побывали на многих экскурсиях Севастопольского района.

223

224

Отдохнули незабываемо. И через двадцать дней, счастливо,

своим ходом на автомобиле, вернулись домой в город Минск.


А на другой год в Крым на машине я отправился с

женой Тамарой Федоровной и Аликом. Мы решили

прокатиться по западному побережью Крыма. С расчетом, что

если найдем подходящее место, то там и остановимся. Но

оказались, что по побережью повсюду глухие и не

питательные места. И только в Евпатории нашли подходящее

место. На перемычке между озером Сасык и Каламитским

заливом, на зрительном расстоянии от Евпатории, оказалась

автомобильная стоянка. В пятидесяти метрах от моря рядом с

автомобилем поставили большую палатку. Тут же на газовой

плитке готовили еду, а обедать ходили в столовую. Весь день

на море. Ходили и на озеро, там черные грязи и соль.

Купались в соли и намазанные грязями приходили в свой

лагерь. Правда, надо сказать, что на море иногда донимали

медузы, во время плавания. В очень жаркую погоду вода

теплая и при ветре на берег, плавало этой твари очень много.

Противная слизь и крапивная жгучесть отравляли нашу

жизнь. Банка морской соли у нас до сих пор хранится дома,

напоминая о прекрасно проведенном отпуске на Черном море.

Не только плохое, но и все хорошее когда-нибудь

кончается. Мои годы, мое богатство, не обременяли меня и не

тяготили. Мне пошел пятидесятый год, жизнь еще не

кончалась. Но срок службы в армии подошел к законному

пределу. Я, в принципе должен быть уволен из Армии: по

возрасту в 45 лет, чину, занимаемой должности В газете я

напечатал на военно-патриотическую тему последнюю

статью 6 мая 1977года. А редактор Николай Васильевич

уволился со своей должности и стал просто сотрудником

газеты. Я заметил, что его здоровье пошатнулось. Он

значительно старше меня по возрасту. А вскоре он совсем

224

225

ушел из редакции. И как-то мне Светлана Гульянц, вечная

сотрудница газеты, сказала, что Николай Васильевич ушел в

иной мир, оставив нам о нем светлые воспоминания.

Однажды я поспорил с Аркадием Алексеевичем

Смирновым по поводу методики преподавания с

использованием плакатов. Этот крупный разговор он доложил

начальнику учебной части полковнику Григорьеву Виктору

Михайловичу. К этому времени кафедра имела два профиля

подготовки офицеров запаса. Профиль танкистов курировал

заместитель начальника полковник Кужелев, а инженеров –

полковник Григорьев. И вот как-то в аудитории Смирнов и

Григорьев взяли меня в оборот, с двух сторон стали

воспитывать. Они оба моложе меня, не участники войны, но

закончили военно-инженерную академию, а у меня

образование менее приоритетное, военное училище и

гражданский институт. У них превосходство. Однако у меня

тоже есть превосходство, можно двери открывать ногой. У

меня выслуга лет на пенсию уже 33 года. За 25 лет службы я

получу пенсию 50 процентов денежного довольствия, и плюс

по три процента за остальные 8 лет службы, 24 процента. В

общем получается, что пенсия моя составит 75 процентов

денежного довольствия ежемесячно, в пересчете на деньги

около 200 рублей.

В конце пустой полемики Григорьев предложил мне

уволиться из армии. Дескать, ты дверь открываешь дверь

ногой, выслуга у тебя есть. Вот так, ни много, ни мало.

Катись колбаской – по малой Спасской. Не спорь с

начальством. Начальство народ крутой. В любом споре все

решает власть. Начальник – господин, подчиненный – раб.

Вот невезуха, сколько раз я покидаю место прежней

службы, и всегда с барабанным боем. Я нужен, только пока

нужен, а нет, выкидывают вон, как мусор. Тем более, когда

нет покровителя или защитника. А я хочу уйти из армии по-

хорошему. Ведь практически в споре я только высказал свою

225

226

точку зрения на вопрос методики. И престижа Смирнова и

Григорьева не унизил. Но машина заработала, колесо истории

прокрутилось. Меня вызвал начальник кафедры, полковник

Седых Анатолий Васильевич. Он не в пример моим коллегам

начальникам, довольно любезно и доброжелательно со мной

побеседовал. Я уже созрел на увольнение в запас.

– У вас выслуга лет на пенсию есть на все возможные

75 процентов. Вот я просмотрел ваше личное дело. Возраст

ваш тоже пенсионный. Как вы смотрите на увольнение в

запас?

– Положительно, Анатолий Васильевич,

положительно. Я думаю, после пятидесяти лет есть еще время

пожить на свободе.

– Есть просьба, чтобы вы поехали в лагерь в Могилев,

хотя бы на один месяц июль, у нас не хватает преподавателей,

а вместо вас замену не пришлют так быстро.

– Я согласен, Анатолий Васильевич. Только как быть,

приказ будет в июне, а вы планируете меня в лагерь на июль?

– Все будет нормально, два месяца я имею право вас

держать в армии и выплачивать денежное содержание. Сейчас

вы едете в отпуск, на май, июнь месяц. Потом поработаете

месяц в лагере, и рассчитаетесь. К этому времени все

документы на вас будут готовы.

Приказ об увольнении состоялся в июне месяце 1977

года. Мне вручил начальник кафедры полковник Седых

Анатолий Васильевич благодарственное письмо за своей

подписью и секретаря партийной организации подполковника

Акатова. Позволю себе упомянуть, что он именно и получил

воинское звание подполковник, за которое боролся Смирнов с

Мурашко, чтобы мне была отдана должность подполковника.

Кроме того, мне преподнесли благодарственную грамоту «За

безупречную службу в Вооруженных Силах Союза ССР», за

подписью заместителя главнокомандующего сухопутными

войсками генерал-полковника Якушина.

226

227

Уволен в запас приказом ГК. СВ. № 0477 от 27. 6. 1977

года по статье 59 пункт «А» (по возрасту) с правом ношения

военной формы одежды. Приказ, видимо, за подписью

Якушина.

Я особенно этими наградами не восторгался. За

тридцать три года службы в Советской армии могли бы

повесить мне на грудь и орден. Так нет же. Я считаю, что у

властей предержащих, ума не хватало оценивать труд

чернорабочих. Сами-то они имели широкий жест увенчивать

себя наградами и почестями. До работяг им было дела мало.

Помню, как-то прислали на кафедру один орден для награды

«За безупречную службу». И тот взял себе по старшинству

Борис Петрович Лебедев. Подтверждаю, что он получил этот

орден заслуженно. Но ведь кроме него на кафедре еще

восемьдесят офицеров и половина из них участники войны,

сплошь седые труженики. В конце-то концов, что им жалко

этих железяк? Здорово отблагодарили и осчастливили меня

благодарственной грамотой. Но ладно, и на том спасибо. А

вообще похвальных грамот у меня штук тридцать. Это

которые я получил за офицерскую службу. А за

красноармейскую службу грамоты утеряны.

Я получил пенсионное удостоверение № ИМ 42614,

где написано, что мне назначена пенсия 198 рублей 80 копеек,

за выслугу 32 календарных лет. Хотя на самом деле выслуга

32 года и 8 месяцев. Да плюс еще не учтена почему-то

льготная выслуга во время войны и в Воздушно-десантных

войсках, в которых я прослужил 7 лет, где выслуга на пенсию

идет один год за полтора. Но я не в обиде, что написали

писаря, то и ладно.

Во время войны ходила байка. На вокзале обратился

ефрейтор к молодому лейтенанту.

– Товарищ лейтенант, извините, пожалуйста, я попал в

затруднительное положение. Одолжите десятку, как только

227

228

доеду до места службы, так я вам вышлю почтой

незамедлительно.

Ефрейтор получил десять рублей и записал адрес

лейтенанта. Прошло немного немало времени, переводом

получил лейтенант десять рублей с благодарностью. А в

часть пришел приказ о присвоении звания старшего

лейтенанта. Через год пришел приказ о присвоении звания

капитана. И так, через несколько лет бывший лейтенант стал

полковником. После последнего звания «лейтенанту» пришло

письмо с помаркой, «больше не располагаю возможностью

присваивать воинские звания. Ефрейтор Иванов». Так что

писарь, великая сила. А известно, что написано пером, то не

вырубишь топором. Когда-то Твардовский устами Василия

Теркина сказал, на что мне орден? Я согласен на медаль. На

медаль и то не к спеху.

Но у меня не оказалось такого высокого покровителя в

чине ефрейтора. Я прошел трудный и тяжелый путь от

красноармейца до полковника. Если бы меня спросили,

жалею ли я, что лучшие годы, сознательные годы жизни я

прожил солдатом? Или спросили бы, что я счастлив, что

прожил всю жизнь солдатом? Я отвечу однозначно, я доволен

своей судьбой. Я горжусь, что я был красноармейцем и что я

– офицер Советской Армии.

В военном Комиссариате мне выдали военный билет

№ 013361, 10 августа 1977 года, офицерский личный № А–

224374. Так же выдали мобилизационное предписание о

приписке к воинской части, при сборном пункте в школе. В

военном билете так же указано, рост – 178 см. Окружность

головы – 58 см. Размер противогаза – № 3. Размер

обмундирования – 54/4. Размер обуви – 44-ш. А потом

военкомат сделал еще одну отметку, когда мне исполнилось

60 лет. Снят с военного учета 31. 12. 1987 года по достижении

предельного возраста. Получается, что 43 года я был

военнообязанным.

228

229

В военном билете указано прохождение службы в

Вооруженных Силах Союза ССР с 22. 12. 1944 года по 1. 08.

1977 года.

– На должностях рядового и сержантского состава с

12. 1944 по 05. 1951 года. В войсковых частях 199 ОЗАД, 83

ОСБ, 724 ОСБ, 227 ОСР, военное училище ЛВИОЛКУ.

– Командир взвода с 05.1951 по 12. 1957 года. 193

ОСБ.

– Заместитель командира роты по технической части с

12. 1957 по 11. 1960 года. 193 ОСБ.

– Помощник начальника штаба батальона с 11. 1960 по

03. 1961 года. 193 ОСБ.

– Инструктор по специальной подготовке с 03. 1961 по

05. 1961 года. 22 Отдельная рота специального назначения.

– Помощник командира роты – инструктор по

специальной подготовке с 05. 1961 по 11. 1962 года. 22 ОР

спецнас.

– Начальник специальной инженерной службы –

инженер с 11. 05. 1962 по 03. 1967 года. 5 бригада спецнас.

– Преподаватель военной кафедры БПИ с 03. 1967 по

1. 08. 1977года. Белорусский политехнический институт.

Так же в военном билете отмечено, участвовал в

боевых действиях с 22. 12. 1944 года по 9 мая 1945 года, с

составе 199 отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона,

1 корпуса ПВО, Карельского фронта. Практически это дело

было в районе Петсамо – Луостари, на дороге между

Линохомари и Никелем, и в сторону Киркенеса, на Кольском

полуострове.

229

230

Мне выдали паспорт № !!– ВН № 748746,16 августа

1977 года. Город Минск, Отдел Внутренних дел Заводского

Райисполкома.

Я получил Удостоверение участника Великой

Отечественной войны № 953057.

Я очень горжусь и очень дорожу, что я был участником

Великой Отечественной войны. Я радуюсь тому, что у меня

было очень много товарищей по военной службе. Они со

мной делили и радости и беды. Мы вместе пировали Победы

за победным застольем. И делились последними патронами и

последней горбушкой хлеба. Я так же горжусь и радуюсь, что

у меня хорошая семья, отличная жена Тамара Федоровна, и

отличные дочери Татьяна и Евгения. Я – счастливый человек.

Но это не все. Это не последний мой час. До полночи

еще далеко. Часы мои пробили вечерний час.

– Вперед, мой верный конь...

– Светить всегда, светить везде...

230

231

Преподаватели военной кафедры БПИ г. Минска. Справа в

первом ряду с книгой Н. И. Скатулин. Затем: Лаврентьев,

Король, Голяков, Долбня И.Я., Воробьев, Мозжухин И. А.,

Олейник Е.Е., Митянин А.Я., Нижегородов, Пшеничный,

Матюшенко, Лях Н. Л., Шипицин Н.Ф

Во втором ряду слева направо: Перепелицин Н., Рогалев,

Смирнов А.А., Галкин Н.В., Михневич, Касатов А.Т.,

Васюков, Балуев, Мазанов Н.Ф., Мурашко В.А., Селиванов

И.С., Павлов М.И., Рудаков М.А., Володин А.В.,

231

232

В третьем ряду справа налево: Михайлов Н.Н., Шамин В.С.,

Валюженец, Муравьев, Пупов – Попов, Апатенок К.Ф.,

Аносов Э.Б., Жолнерович, Сертич И.И.(югослав), Рогозин,

Томилин Н., Параскун Н., Волков Н.М., Рапопорт, Голяков.

В четвертом ряду справа Верлыго и Кошкин А.Ф.


Королевский замок в Калининграде. Справа Н.И

Скатулин, А. Митянин, двое мне неизвестных

товарищей по курсу, и В.В. Разинкин.

232

233

Жена НИС – Тамара Федоровна и теще Мария

Николаевна Кашина

233

234

Крым. Большой Каньон. Турист Н. И. Скатулин

234

235

Крым. Большой Каньон. Турист Н.И. Скатулин

235

236

Мой Брат Леонид, отец Иван Яковлевич, сестра

Галина, брат Олег.

236

237

Учебный взвод студентов Военной кафедры БПИ

на занятиях в Уручье. В центре майор Скатулин

Николай Иванович

237

238

Офицеры военной кафедры БПИ на встрече ветеранов

238

239

Николай Иванович Скатулин в образе «Пилат думает»

239

240

Ладошка автора книг Николая Ивановича Скатулина.

Компьютерный отпечаток. Прошу принять за личную печать

автора.

240

241

Правая нога автора книги Николая Ивановича

Скатулина. Прошу принять за личную печать автора

241

242

Литературно-художественное произведение.


242

243

Мемуары

Скатулин Николай Иванович

В авторской редакции

Любовь и Ненависть – 8 книг. Проза. Мемуары.

Книга седьмая Диверсант спецназа

Сдано в набор 25.11.2003 г. Формат 60*84/16

Уч. печ. л.х. Уч. изд. л. х. Тираж 50 экз.

Издательство «Скатулин – НИС». 18.11. 27

Минск, ташкентский проезд,2/35–83..


Напечатано в типографии» Скиф»

РФ. г. Смоленск, ул. Дружбы народов, 13.

243

Document Outline

КОМАР КОМАРОВИЧ

ДОРОГА ОТЦОВ

За перевалом лет и дат

Текущая Вечность

Он пришел. Вы его же просили?

Он пришел… и убит. Кем сражён?

Я БЫЛ НА РОДИНЕ

Иду знакомым переулком

Лес зеленый с желтым ярким знамем

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

СЛЕПОЙ МУЗЫКАНТ

РАВНЕНИЕ НА СЛАВУ ОТЦОВ

СЛАВЛЮ И ВОСПЕВАЮ

Кому понадобилось и зачем все это разрушать? Вот и все, пора после праведных и тяжких трудов отправиться на отдых. И я решил без сомнения опять поехать на турбазу. На этот раз взял путевку в священный город Севастополь. В Севастополь, в город Русской Славы, я приезжал с экскурсией в 1966 году, когда был в санатории в Феодосии. Приезжал с экскурсией и из турбазы в Кичкине. Но пребывание краткое, и за два часа ничего не успел рассмотреть и запомнить, а главное, не влился город в мой разум, как Черное море. И вот теперь я приехал по железной дороге на севастопольский вокзал.

НАСЛЕДСТВО