# сержант

USER wbk

1

Николай Иванович Скалулин

1

2

Н И К О Л Й С К А Т У Л И Н


Л Ю Б О В Ь И Н Е Н А В И С Т Ь

Мемуары

Книга третья

СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ

СЕРЖАНТ САПЕРНОГО БАТАЛЬОНА

ССБ

МИНСК – 2003

УДК 882. 5-1

ББК 84/4Бен/-5

С42

2

3

Николай Скатулин

С42 Любовь и Ненависть. Книга третья. Сержант

Саперного батальона Проза. Мемуары. Николай

Скатулин – Мн. УП «Скатулин – НИС», 2003 – 290с.


....985-464-486-3

УДК 882.6-1

ББК 84/4Бен/-5

....985-464-486-3 * Николай Скатулин, 2003.

* Оформление УП «Скатулин – НИС»,

2003.

Ура! Да здравствуют саперы. Я, кажется, стал

человеком. Как только мы прибыли в Колу из Мурманска, то

сразу же помылись в бане, получили полный комплект новой

одежды: белье, полотенце, обмундирование, сапоги, шинель,

пилотку, ремень и вещевой мешок. И это, еще не все. Мы

получили по полному комплекту постельной

принадлежности. Наволочки под матрасы и подушки,

3

4

которые набили душистой соломой, пахнувшей ржаным

полем России. Правда, первое время спали на соломе,

покрытой плащ-палатками. Как я был счастлив и рад до

понимания блаженства. Это можно судить потому, хотя бы,

что я, никогда еще в своей, в восемнадцатилетней жизни, не

спал на простынях, если исключить мое пребывание в

Устюженской тюрьме три месяца. В тюрьме обеспечивали

нормально постельной принадлежностью. Я теперь, из

пещерного состояния перешел в цивилизованное общество. Я

покрываюсь простыней с одеялом.

Мне не приходила в голову безумная мысль, что я,

рядовой красноармеец, когда-нибудь, буду спать на белой

простыни, и под одеялом. Такое может только присниться.

Но вот, наяву мы стали людьми. И питание относительно

нормальное, три раза в день. И всегда, утром и вечером,

горячий чай. Столовая, правда, убогая, сарайного типа, но

столы и скамейки нормальные. А нары, в деревянном клубе,

что был во время войны, мы сделали сами по периметру стен.

Рядом со сценой поставили, как всегда, вместо печки,

двухсотлитровую бочку. А по середине клуба поставили

скамейки со столами.


К нам пришел командир взвода, в качестве учителя

саперного дела, пожилой человек с залысинами, старший

лейтенант. Он немного грузный, в светлых очках, спокойный,

не торопливый и рассудительный человек. Он проводил с

нами занятия с конспектом в руке. Часто говорил, не глядя, на

обучаемых подчиненных. Прослушав полчаса, я определил,

что это учитель истории, ходит по классу, читает лекцию.

Иногда он не пользовался конспектом, клал тетрадь на стол.

Он нас учил, как командир взвода, всем наукам, не как

учитель в школе, только математике, физике или химии.

Одним словом, что он - командир взвода. От скуки - на все

руки. Он учил всем военным универсальным наукам:

строевой и минно-взрывным заграждениям, подрывному

4

5

делу и тактике, огневой и переправам, мостам и дорогам. А

так же всем уставам: внутреннему, и гарнизонной и

караульной службы, химзащите и оказанию первой помощи

при ранении. Таких универсалов на гражданке не бывает. А

зарплата у него всех меньше офицеров, стоящих выше его, но

не проводящих занятия. А он, по-моему, должен получать

несколько зарплат, как офицер, как учитель, как воспитатель,

и как командир. Он проводил занятие восемь часов в день и

уходил неизвестно куда. Редко проводил сам с нами

самоподготовку. Он нас оставлял на попечение старшины

Огнева. А старшина жил тут же, с нами, и строго с нас

требовал выполнять распорядок дня. У него не забалуешься и

не сачканешь. Он лично сам проводил все мероприятия по

распорядку дня, в том числе и утреннюю физзарядку в одной

белой нижней рубахе на морозе, приседая на снегу.

Мне хотелось бы сказать несколько слов о той

местности, на которой буду служить два раза, по несколько

месяцев, в разных воинских частях. Не зарекайся, что ты не

приедешь сюда или туда еще и еще раз. Жизнь моя доказала

обратное. Но это только касается меня. Потому что,

например, великий философ Эммануил Кант, как я потом

узнал, не выезжал из своего города Кёнигсберга никогда. Так

вот оно, мое суждение, о городке Кола, суждение местных

жителей. Старожилы в Коле говорят, что освоение человеком

Мурманского Заполярья началось с Колы. Будто бы пришли

мужики и воткнули в землю Кол, палку с заостренным

концом. И сказали:

- Здесь будет наше первое поселение - Кола.

Очень красивое и удобное место. И имя красивое, чуть

ли не Коля. Небольшая треугольная равнина, начиная от гор,

словно нос корабля или заостренный кол, врезается в залив.

Этот заостренный мыс, делает залив самым узким местом,

5

6

образуя горловину. В этой прорве, во время прилива и отлива,

вода несется с бешеной скоростью. Во время войны саперы

устраивали в этом узком месте переправу. Таскали паром на

тросах через залив. Через эту переправу проходил

наикратчайший путь снабжения фронта. И если паром с

грузом, машинами, повозками и товарами, попадал в пик

прилива и отлива на середине залива, стометровой прорвы, то

не редко он струйным течением опрокидывался. И тогда

грузы тонули и разбивались, а люди часто погибали. Когда

происходит полный прилив, то вода немного не доходит до

строений на мысу, а при отливе, залив превращается в

неширокую реку, вернее в залив. На суходоле, во время

отлива, устроен деревянный причал, на нем установлены

электрические моторы с лебедками. Они и таскали паром. Но

сейчас переправы нет, она снята, после последнего

переворота парома. Когда мы прибыли, то мостовая

пристань, вместе с будкой стояла на месте. Парома не было.

Залив объезжали через Мурмаши, в двенадцати километрах от

Колы. Кстати, во время войны на фронт мы ехали на

машинах через Мурмаши. И тогда снежная горная дорога

была расчищена.

Когда мы приехали в Колу, то на мысу стояли пяток

строений. Мне кажется, что мы оборудовали две казармы,

столовую и санитарную часть. И пошли занятия, как

говорится, день и ночь. Голова пухнет. От одних переправ

можно сойти с ума. Переправы: вплавь, на подручных

средствах, на бревнах, плотах, плащ-палатках, на лодках

деревянных и надувных, на легком переправочном парке

ЛПП, на тяжелом парке ТПП, по мостам. Сначала теория, а

потом практика. Оказывается, что сапер - это не Яшка

артиллерист, где была материальная часть пушки да огневая,

а потом ПУАЗО. О минно-взрывных заграждениях и

подрывном деле я расскажу потом, а так, вообще, для меня

был темный лес. В армии нет большего универсала, чем

сапер. Это единственная военная профессия, в которой

6

7

сосредоточены все военные профессии, от а, до я. Знал бы, то

ни за что не пошел в саперы. Очень тяжелая служба и не

благодарная.

Пробыли мы в Коле до марта месяца. Правда,

последний месяц жили в каком-то бараке с одними рамами,

но на солнечной стороне, на какой-то улице города. За это

время произошло немало событий. К нам в учебный взвод

прибыли сержанты из пехоты, из запасных маршевых полков,

из Мордовии, из лагерей. Они стали командирами отделений

и курсантами, как и мы: Крошилов, Беляев, Варламов,

Твердохлебов. Александр Твердохлебов был назначен

заместителем командира взвода. С Сашей Твердохлебовым и

Колей Беляевым я подружусь и прослужу вместе несколько

лет.

Один раз я стоял на посту на эстакаде переправы в

прорве. В будке был продовольственный склад. Там был пост.

Я его охранял, как часовой. Ночью был отлив. В сторону

Мурманска обнажилась суша, образовав, с каменьями холмы

и озерки. Я услыхал, что в одном месте сильно булькает, как

будто купается мужчина. С рассветом увидел, что это в воде

барахтается тюлень: черный, гладкий, блестящий, с умными

глазами, хлопает ластами, как курица крыльями, крутится,

словно говорит людям:

- Люди, беда случилась, помогите, что вы не видите?

Долго бился, но выскочил из лужи и, все-таки, ушел в

залив. А накануне старики одного тюленя закололи штыками,

весом под пятьдесят килограмм. На кухне для нас жарили

мясо тюленя. Тюлень состоял наполовину из жира. Рыбий

жир самый настоящий, да плюс запах сверх рыбий такой, что

отравляет запахом все кругом до рвоты. А мне опять выпала

доля топить баню, которая стояла на самом берегу залива, на

скате. Баня - это звучит громко. Сарайная полуземлянка с

двумя бочками.

7

8

А после обеда доктор так разошелся, задыхаясь от

рыбьего запаха, что остатки тюленины с кухни выкинул вон

своими руками. А посуду и столы заставил драить с песком и

мылом. А потому, мы тюленины и наварили в бане в котелках,

ну и наелись, что потом месяц от нас пахло рыбой за версту.

На новом месте к нам пришел новый командир взвода,

старший лейтенант и теперь занятия пошли кое-как. Он с

нами не занимался. Я хорошо подружился с сержантами,

особенно с Крошиловым. Мы иногда весь день играли в

шахматы, пока не было начальства. У меня было несколько

партий маленьких пластмассовых шахмат, найденных в

немецких окопах и землянках. Эту игру в шахматы я полюбил

навсегда. И считаю, что лучшей игры для молодого человека,

как шахматы, для тренировки и развития ума, нет. Думать

полезно, а тем более, когда увлекательно и интересно.

Но все течет, все меняется. Пришел приказ,

отправиться на сборы. В начале марта мы покинули Колу и

убыли на сборы, учебных взводов, саперных батальонов

Беломорского военного округа. И подумать только, я узнал,

что мы поедем по старой военной дороге, по которой я ехал

во время войны в Петсамо. Я признаюсь, что меня охватил

ужас, я не хотел возвращаться на старое место. На то место,

где воевал. Правда, маршрут изменился, поехали мы на этот

раз не на автомобилях, так как стало известно, что дорогу по

горам занесло снегом. Мы поехали в порт, в Мурманск, на

пассажирский причал, морского вокзала. Пришлось

смириться, что сделать? Судьба. Признаться меня

притягивала романтика морского путешествия. Этого мне еще

не доставало, покачаться на волнах Баренца.

Мы на морском вокзале в Мурманске пробыли ночь в

ожидании нашего однобокого парохода, кажется, под

названием «Ястреб». Тут я вспомнил, как в первую неделю,

только что, попав, в саперы, меня с двумя товарищами,

Николаевым, Черемухиным, командир отправил в порт,

охранять инженерное имущество. Поместили нас в

8

9

небольшой бригадирской конторке. Выдали нам сухой паек,

живем, сухарики жуем, караулим, изредка выходим на улицу.

Холод и сырость ужасная.

– Никто ваше имущество здесь не украдет, - заверил

грузовой начальник. - Здесь закрытая зона. Даже без

разрешения вашего начальства, вас отсюда не выпустят.

Спите спокойно.

А мы в новом обмундировании топим каменным углем

печурку. Я боюсь запачкать брюки и шинель. Надо, как зеницу

ока, беречь военное и народное имущество. Так гласит устав.

А устав - закон. Да и не хочется быть грязным. Мне

осточертело целый год ходить в военном рванье, пропахшем

порохом и грязью. И вдруг прибегает мой напарник, Вовка

Николаев, с котелком сахарного песка в руке, запыхавшийся и

возбужденный.

- Колька, давай, пошли скорее. Там, у

железнодорожного полотна, женщины выгружают на причал

из вагонов сахар лопатами. Вот я набрал. Сказали, что бери,

сколько хочешь. Пошли быстрее. Дают - бери, а бьют - беги.

И мы в троем, от грузовых блокгаузов, направились к

разгрузочной площадке. Я эти блокгаузы увижу еще через

несколько лет, когда их будут заполнять репатриантами,

нашими пленными красноармейцами, привезенными из

Европы. Чтобы не попасть в неприятное положение, я как

старший караула, обратился к женщинам с просьбой:

- Девочки, а можно ли нам набрать по паре котелков

вашего сахару. У вас так его много. А у нас так его мало.

- Мальчик, - сказала ехидно с издевкой, самая молодая

дама, лет под двадцать пять, спортивного образца, шустрая в

движениях и бойкая на язык. - Можно, мальчик, набрать,

сколько хочешь, если и меня возьмешь с собой. И тогда, я дам

тебе все, что пожелаешь. Я не жадная. Вот лопата сахару. Вот

я сама.

9

10

Она помолчала, улыбаясь на всю ивановскую.

- Как я, нравлюсь? Ох, уж, и расцелую я тебя. Не

пожалеешь. Всю жизнь помнить будешь.

- Варька, бесстыдница, что ты богохульствуешь,

охальная девка. Смотри, ребята-то, молоденькие, небось, не

целованные. А ты? Как ты с ними разговариваешь?

- А я тоже молодая. Я тоже не целованная. Вот и

хорошо, что они не целованные. Сливочки-то я с

удовольствием слижу. И он на меня поглядывает. Вот этот

парень, что побольше ростом.

- Ну, так что? Можно взять сахарку?

- Бери, бери, не забудь и про меня. Я приду.

- Полно, Варька, скабрезничать, да измываться над

парнем. Парня, вон в краску ввела.

- Да я не скабрезничаю. Я же сказала, что я не жадная.

Дам я ему, сколько захочет. Вот, вся я его, целиком.

- Вера, да ты тоже от нее отстань. Она же молодая.

Путь развеется. Варька не упускай своего суженого. Теперь

хорошие ребята на счет, - сказала другая женщина.

- И то, Варюша, правильно. Хоть одна ночь да будет

твоя. А где ты парня найдешь? На улице хороший парень не

валяется, разве, что пьяный моряк. - Так разговаривают

женщины, да сахар гребут лопатами, как речной песок, на

стройке. Есть чему подивиться, сахар гребут лопатами.

Сахарный песок желтоватого цвета, говорят

кондитерский, а сладкий такой же, как обычный сахар. А ведь

надо же, столько сахару я не видывал, да еще, чтобы сахар

гребли лопатами? Это вообще умопомрачительно.

- Ну, так я приду. Не испугаешься? Я научу тебя

любить. Не пожалеешь, всю жизнь помнить будешь.

- Приходи, приходи, будешь гостьей. - Что я еще мог

сказать? Конечно, шутит прекрасная дама, да и только.

10

11

Ну, уж мы поели сахарку. Сначала из котелков ели

сахар ложками, прямо - сырняком, затем разбавленный водой,

а потом вареный и жженый в котелках на печке. Ели до

одурения, пока не затошнило. Я не думал, что сахаром можно

объедаться.

Легли спать, а что делать? Света нет. На посту мы не

стоим. За имуществом только приглядываем. Задремал я, и

чувствую в блаженном полусне, что где-то в ногах шуршит

мышь. Чего доброго прогрызет дырку в шинели.

Приподнялся я на нарах на локте и вижу в темноте женский

силуэт, и лицо

белым пятном. Я пошевелился и хотел, было, встать с нар. Но

силуэт махнул рукой. Дама разделась и тихонечко на коленках

поползла на нары ко мне под новенькую шинель. Ну и

Варька, пришла таки. Вот девка, так девка. Не надо

умасливать, да уговаривать. Сама пришла.

Это я предался воспоминаниями. Что было, то было,

да уплыло. А теперь, сижу я на полу, привалясь к стенке, на

морском вокзале, города Мурманска, у второго выхода, что на

причал, как и все мои товарищи. То ли дремлю, то ли сон

вижу, то ли предался сладким воспоминаниям. И не знаю, то

ли это все было, то ли мне приснилось. Но Варьку-то я

помню. Ох, и дама горячая.

Сижу на полу и думаю, что надо бы выйти во двор, да

боюсь, место сразу же займут, и останусь я стоять. Народищу-

то на вокзале - тьма, не пройти, стоят спина к спине. А запах

портянок и телесного пота такой ядовитый, что можно

одуреть. Что в отхожем месте пересыльной камеры, воняет

самой, что ни на есть мерзостью. И куда люди едут? И что им

надо? Я, конечно, их понимаю. Я только что был дома, в

Устюжне, что между Москвой и Ленинградом. Как там люди

плохо живут. Они бегут от голода. Спасают свои души. Если

нет, нечего кушать, то надо куда-то бежать. Так было у моей

11

12

матушки. Но она никуда не могла убежать с дочкой на руках и

умерла с голоду. Последняя надежда, на краю света, в городе

Никеле, может быть удастся спастись, этим людям, от

голодной смерти.

И вот слышу, как мои сладкие воспоминания

прерываются повелительной, жесткой командой, которая

подлежит немедленному, непререкаемому исполнению.

Привычка подчиняться даже во сне - вторая натура.

- Взвод, встать! Выходи строиться на причал!

И вот, погрузились мы на кривобокий пароход

«Ястреб». Слыхивал я, что это пленный немецкий пароход.

Да нам-то, какое дело. Сколько немцы перетопили наших

пароходов? А этой каракатицей не компенсировать. Но ездим

и ладно. Или плаваем. Трюм забит людьми битком. И на

подвесных нарах и под нарами люди. Я устроился на верхней

палубе. Но натерпелся я в этом морском путешествии, вот

так, по горло. Зимой Баренц бушует злыми гигантскими

волнами. Страшно смотреть, как нос парохода падает в

черную морскую яму. Кажется, все, он уже никогда не

вынырнет. А то, ложится лежебок на бок на морской волне. И

думаешь, вот опрокинется. Я хорошо знаю, как в непогоду

пересекать даже реку Мологу на утлом суденышке. Прозевай,

не справься, ляг по волне и тебя опрокинет. А там уж твое

дело, спасайся, кто как может. А на злобно бушующем

Баренце, вдали от берегов, о каком спасении может идти

речь. Но «Ястреб» опять и опять поднимает нос и упорно

идет вперед. Но страх это одно, а ужас в другом. Укачивает

так, что желудок выворачивает наружу, хотя он уже пустой.

Глотку с языком хоть пестом забивай в горло. Слезы

сыплются из глаз. А в трюме женщины и дети плавают в

непотребном дерьме. А угольный запах из трубы смешанный

с морской влагой приводит в шок. Я сунул нос в трюм, и меня

тут же вырвало. Невольно хочется крикнуть:

12

13

- Высадите меня, я пешком пойду сто верст. - Хотя

лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Первое непривычное

морское путешествие мне запомнилось на всю жизнь. Как

моряки живут на море, я пока не знаю. Может быть, как у

меня, привычка исполнять команды или жить в море, есть

вторая натура? Поживем да увидим. У моряков тоже своя

судьба.

Высадились мы в порту, мне уже хорошо знакомом,

Линохомари. Повезли нас на машине, по единственной

дороге, мимо моей первой батареи, мимо четвертой нашей

батареи. Моя душа замерла, воспоминания отключились. Мне

было больно и обидно, что я вернулся сюда. Я не хотел

никогда сюда возвращаться. Я простился с одиннадцатым

километром, с Петсамо, с Северным Сиянием. А теперь меня

привезли на двадцать девятый километр, в Луостари. Как мне

не хотелось уезжать с юга, из Кандалакши. Лучше отвезли бы

меня в Японию, а там бы я кричал: - банзай!

- Да здравствует Северное Сияние, - сказал, однако, я. -

Я покачаюсь снова на тебе, на твоих серебряных струнах. И

может быть, что-нибудь сыграю доброе и разумное. А может,

кто знает, теперь доберусь до Млечного пути, а там побываю

и на Сириусе, в центре нашей космической Вселенной.

Матушка моя, видимо, судьба моя, идти по второму кругу, по

своему Млечному пути.

Дорога Линохомари-Никель и на Киркенес проходит

через бурную реку и мимо поселка Луостари, который на этой

стороне и за рекой. Нас перевезли на ту сторону реки и,

обогнув холм, высадили и расположили досчатых

сарайчиках. Видимо, тут кто-то жил. В одном из сараев

магазин военторга, вместе с прекрасной девицей. И опять,

живите, как хотите, в самых, что ни на есть военных суровых

условиях. Устроились в сарае кто как, сидя и лежа. И на

другой день мы приступили к достройке казармы, остов

которой стоял из жердей у деревянного моста. Здесь у саперов

13

14

пилорама, там доски. И вот мы сколотили из досок

помещение, сарай сараем, метров сорок длиной и шириной

метров десять. И крышу сделали из досок. Потом снега

нанесло, и как положено, весной он растаял, и стала водичка

подтекать на наши нары. Проснешься, и видишь, как капает

на тебя, и видишь, сквозь крышу Северное Сияние. А апреле

месяце солнце уже припекало. Но лучше летом у костра, чем

зимой на солнце. А боевая подготовка идет своим чередом,

восемь часов занятий каждый день неукоснительно. Строили

мы, этот величественный сарай, после занятий, на досуге, в

личное время.

Я настолько занят, что мне некогда заниматься

воспоминаниями, мечтами или фантазиями. А я люблю

строить воздушные, ледяные и золотые замки и крепости.

Витать в облаках - это, пожалуй, самое мое любимое занятие

на досуге. С первого дня, у нас четыре или пять взводов,

таким образом, целая учебная рота. И командир роты у нас

капитан Попов, архангельский парень, тридцати с гаком лет.

Он маленький, ниже среднего роста, подросток. Небольшое,

чуть кремовое лицо, с правильными чертами, карие глаза,

чистый брюнет, с черными волосами. Все эти картинные

показатели, делали его симпатичным мальчиком, если бы не

чин капитана. Девочки от такого парня без ума. Но он был

холостяк и не торопился жениться. Мне кажется, что он всю

зарплату оправлял родителям, у которых была большая семья.

Так мне казалось. Уж очень он был положительный человек,

и грамотный офицер капитан Попов до совершенства. Такому

человеку хотелось подражать, копировать его. Голос у него

спокойный, но твердый, мысль рассудительная и четкая. Я

даже не представляю, из какого он саперного батальона, какой

дивизии. Может быть из нашего батальона. Но я его не

встречал. Роты батальона жили по разным местам. Я с ним

встречусь по службе не один раз, на протяжении нескольких

лет. Капитан Попов не раз проводил активно занятия с

курсантами, и сам лично принимал экзамен по минно-

14

15

взрывным заграждениям и подрывному делу. А он мог бы

этого и не делать. В каждом взводе есть офицер, который

обязан проводить все занятия.

Но капитан Попов был учитель географии, и у него

была потребность учить людей уму да разуму. Замечу, что

потом, на вторых сборах, а я, буду сержантом, командиром

учебного отделения, то, капитан Попов, будет вести с нами

политзанятия. И часто, вместо политзанятий, будет вести урок

географии. И я изучу на этих занятиях карту всего мира, с

характеристикой многих стран. Капитан Попов своей

географией раздвинул мой кругозор. После общения с ним, в

какое-то мгновение, или на минуту, я почувствовал себя

взрослым человеком. Вспыхнувшее сознание придает

человеку ощутить себя и понять себя. А получить такое

удовольствие можно только от чтения книг и от общения с

умным человеком.

Я всегда люблю изучать местность, на которой живу.

Ландшафт местности меня привлекает своей неповторимой

красотой. И если осмотреться кругом в Луостари, то пейзаж

настолько картинный, что невольно просит кисти художника.

Но, увы, я в этом пока ничего не смыслю. И кроме, как в

книгах, картин не видывал. И ни один учитель на картины не

обратил моего внимания. А поселок Луостари, с птичьего

полета, превосходная картина. В небольшой долине река

делает два колена. И на ней два моста. Один мост

металлический однопролетный, с верхними фермами на

центральной дороге. И второй мост на втором колене реки

перед сопкой. Слева за мостом и на право дорога

поднимается в гору левее скалы, нависшей над рекой, и

похожая на голову медведицы, в штаб 31 стрелкового корпуса.

Вот тут и располагается 724 ОСБ, отдельный саперный

батальон, корпусного подчинения, на базе которого и

проходят наши сборы.

15

16

Но мы пока никого не видим. Мы живем одни, как

отшельники в Тмутаракани, около финно-норвежского угла.

Здесь кроме девочки из магазина в военторге, нет ни одного

гражданского лица. Река и горы, как застывшее море, после

ураганного волнения, да небо вокруг, вот и все, что можно

видеть и чувствовать. Здесь леса нет, только карликовые

березки да кустарник. Саперы лес возят из-за Никеля, с

пограничной заставы, за сто пятьдесят километров. Я один

раз ездил за лесом. Там стоят молодые красивые боры, как у

нас под Устюжной.

Кроме города Никеля и военных гарнизонов здесь

жизни нет. От Кандалакши до Мурманска и до Никеля

гористая и каменистая безлюдность, но богатая, карликовыми

березками, черникой, грибами и морошкой. А что в чреве,

внутри земли, я пока не знаю. Но так, в земле, все есть. И

никель, и свинец и золото.

Я опять отмечу, что живем мы хорошо, лучше жить

невозможно. Мы сколотили казарму сарайного типа,

поставили две бочки, вместо печек. Сколотили нары в два

яруса. Набили соломой матрасные и подушечные наволочки.

У каждого по две простыни и по байковому одеялу. Жизнь

просто чудо. Что еще надо? Это не лягушатник. Тут воздуха в

казарме сколько угодно, гуляет ветер. Я, вообще, от природы

зяблик. Это я потом узнал, лет через десять, что у меня

пониженное давление, 120 на 60, и ниже, а так же

пониженный пульс до 50-60 ударов. А иногда пульс 40, как у

Наполеона. А потому и зяблик. Но на этот раз повезло, я

сплю на верхних нарах у печки. Да плюс, я еще поверх одеяла

набрасываю шинель. Укроюсь с головой и живу в своем

микроклимате всю ночь.

16

17

Я должен доложить, что я опять избранный секретарь

комсомольского бюро первичной организации роты, как и на

батарее, во взводе. В Устюжне, когда меня осудили за побег

из неволи, то у меня отобрали комсомольский билет. Но

никто меня из комсомола не исключал на собрании. А в

артиллерии меня приняли и выдали комсомольский билет. А в

комсомол принимали лучших людей. А секретарями

избирали достойных комсомольцев. Не знаю, как было на

гражданке, а в армии было только так. В армии каждый

человек на виду и видно, что он стоит, без блата и княжеских

титулов.

Я - комсомолец, дисциплинированный воин и

исполнительный красноармеец. Это мой долг быть таким

перед Родиной. Я сознаю, что человек не постоянная

величина. Он все время растет и совершенствуется под

воздействием общества и закона. Жаль, что начальники,

которые пишут характеристики и аттестации, не понимают,

что человек не постоянная величина. Часто человеку

приписывают недостаток и повторяют его из аттестации в

аттестацию, словно это его третья нога. В роте я секретарь

комсомольского бюро, а это, что-то, да значит. Я - доверенное

лицо своих товарищей и командиров. Я этим горжусь и

хвастаюсь.

Штаб 31 стрелкового корпуса, передислоцировался с

нагорного плато в Луостари, в город Мурманск во второй

военный городок. И перед отъездом политотдел корпуса

собрал всех секретарей и членов комсомольских бюро

воинских частей Петсамо-Никелевского гарнизона. Дело

было в конце апреля, уже временами довольно тепло. Штаб

располагался в больших палатках и домиках. Мероприятие

было очень большое. Это было не совещание, а

комсомольская конференция. В повестке дня были доклады

начальника политотдела, заместителя по комсомолу. А потом

выступления с мест, лекция на международную тему и

17

18

внутреннее положение в стране. И был обед со ста граммами

водки, концерт и кино. Поскольку мы, это я и члены бюро,

рядом располагались со штабом, то возвращались домой, с

горы, в казарму пешком с песнями. Должен заметить, что в

штабе магазин военторга и в нем свободно продавалась

водка. Так что мы, этим не преминули воспользоваться.

Когда-то еще удастся выпить, на какой-то праздник, законно,

с позволения начальства. Мы выпивали законно по сто грамм,

и никаких ЧП не было.

Я до этого видел только один раз, и одного генерала

Короленко, командующего первого корпуса ПВО. А в этом

штабе было несколько генералов и других воинских чинов.

Все офицеры были с нами, рядовыми красноармейцами,

обходительны и тактичны, внимательны и доброжелательны.

И я жалел, что они уезжают. С ними интересно общаться.

Они не зашорены бытовизмом низов - давай, давай!

Становись! Смирно! Бегом, марш! В штабе царила

демократия. Штаб уехал, а жизнь продолжается. Наступила

весна. Мы отпраздновали май. Сдали экзамены, мне

присвоили первичное воинское звание - Младший сержант.

Я получил новые погоны с двумя лычками, с гордостью надел

их и красовался сам перед собой. Много сержантов, но не

каждый красноармеец получает звание сержанта. Я был

назначен на первичную должность в армии, командира

саперного отделения. И представьте себе, не в своей воинской

части, 83 ОСБ, отдельного саперного батальона, 67

стрелковой дивизии в Коле, а в 724 отдельном саперном

батальоне, корпусного подчинения. Где я учился, тут меня и

оставили. Со мной вместе были переведены, также, Саша

Твердохлебов и Коля Беляев. Они стали моими боевыми

товарищами на долгие годы саперной службы. Капитан

Попов, нам троим, пояснил и зачитал приказ, что этого

пожелал корпусной инженер подполковник Крупица. Отныне,

я должен служить командиром первого отделения в первом

18

19

взводе, в первой саперной роте, 724 Отдельного Саперного

Батальона, 31 стрелкового корпуса, Беломорского военного

округа.

Мы еще не разъехались, как случилась беда. Я уже

сказал, что пригрело солнышко. А река наша, что у нас за

казармой, вышла из берегов, и подмыло береговые опоры

металлического моста, на главной магистральной и

единственной дороге в Никель из Линохомари и Мурманска.

Мост немецкий, но почему его так плохо построили, не знаю.

Это на немцев не похоже. Но если не укрепить береговые

опоры, то он - вот, вот - должен рухнуть. А это, вообще,

отрежет Никель от Линохомари. А по дороге, через этот мост,

возят гигантские Язы никелевую руду, и еще кто знает что.

Всю нашу учебную роту бросили на ликвидацию ЧП. Наша

задача была простая, засыпать размывы у береговых опор

подручным

материалом, камнем и песком. Почему не сделали это простое

дело немцы? Понять трудно. Не надо много инженерного

ума, чтобы понять, что мост - это опоры, между них

пролетное строение, проезжая часть. Более сотни человек,

как китайцы, кто чем, и в чём, носим камни и песок. Сыплем

с берега, а вода бойкая, тут же уносит песок.

И вот еще ЧП. Метрах в ста, слева от моста, в долине

на колене реки, обнаружили обрушенную церковь, вернее

уничтоженную по всем правилам подрывного дела, мелкими

зарядами в стенах. Я теперь в подрывном деле не профессор,

но какой-то специалист, как никак, сапер. Лежит груда

кирпичей, этаким симметричным терриконом, сопкой,

высотой в три метра, явно образованная по всем правилам

науки, а не случайн6ым взрывом. Капитан Попов и еще

дорожный чиновник, дали команду носить эти обломки

кирпича, и сбрасывать, мешая их с песком. Саперы привезли

машину носилок. Работа идет полным ходом. За пару часов

мы, человек пятьдесят, сняли сверху, примерно, полтора

19

20

метра битого кирпича. И с этой стороны уже укрепили опору,

насыпали большую защитную стенку.

Дали команду,7 носить на левую береговую опору,

через мост. Стали разбирать церковь дальше. И о, ужас!

Трупный запах, знакомый по войне, ударил мне в лицо.

Оказалось, что мы вскрыли гигантскую могилу. Вот

появились человеческие останки и одежда. Еще не

истлевшие. Значит, церковь уничтожена вместе с людьми

недавно, может года два назад. Одежда смешанная, советские

гимнастерки, шинели. И много немецких, болотного цвета

френчей. Характерно то, что под руинами, солдатская одежда.

Одежда начала тлеть, из карманов вываливались кожаные

кошельки, лакированные бумажники с накаткой. Кожу еще не

тронуло разложение. В кошельках и бумажниках нашли очень

много различного барахла. Но ни в одном не оказалось ни

единого документа, который бы пролил свет на

принадлежность их к хозяевам. Это нас больше всего

интересовало. Но не было ни одной буквы на русском или

немецком языке. Мы не нашли ни одного клочка бумаги,

написанного, говорящего на каком-нибудь языке.

Просто документы полностью отсутствовали, и других

предметов личного обихода не было. Раньше были люди,

теперь их безымянные останки перемешаны с одеждой. И

все. Но характерно, что во всех кошельках и бумажниках

были только русские деньги, особенно много красных

тридцаток. Я поднял бумажник с прокатанными

замысловатыми полосками. Замечательный бумажник, как

тогда говорили лопатник. В нем лежало пять или шесть

тридцаток, красных, новеньких, хрустящих. И несколько

бумажек в мелких купюрах, зеленых трешек, и голубоватых

пятерок. Так же, и все ребята нашли только советские деньги.

Немецких или норвежских денег, не было ни одной марки. И

вообще отсутствовали какие-либо признаки их хозяев. Вот

какая приключилась чертовщина.

20

21

Было не грустное или печальное зрелище, нет, а

горькое до слез и до тошноты зрелище. Понятно, что кому-то

понадобилось уничтожить людей, и этот, кто-то - он, их

уничтожил. Но почему они были обезличены, были

безымянными до момента их уничтожения? Как можно было

профильтровать, что в карманах не было предметов личного

или домашнего обихода? Проделана целенаправленная

тщательная работа по уничтожению следов и

разведывательных признаков. Конечно, как известно, немцы

на это мастера. У них в крови пунктуальность, точность,

комар носа не подточит.

Капитан Попов, после долгих раздумий, дал команду

засыпать эту братскую могилу. Мы, человек пятьдесят,

таскали песок часа два. Мы задали себе много вопросов, но

не нашли ни одного ответа. Ясно, что в церковь было согнано

человек двести, а то и больше. Они стояли вплотную друг к

другу, так что после гибели образовали слой в полтора метра.

Или в церковь были сброшены трупы, а потом подорвано

здание. Так эти люди, вопрос, были похоронены живьем или

трупами? Ответа я не нашел. А что эти люди, были наши

советские военнопленные, не было сомнения. И уничтожены

они были, еще задолго до изгнания немцев из Заполярья.

Потому что мне известно, что аэродром в Луостари захватил

пехотный взвод без единого выстрела. У нас был сержант

Джумаев. Он участвовал в захвате аэродрома. И немцы в это

время никаких подрывов уже не делали. Просто по времени,

не могли и не успевали, что-либо сделать. Значит, это

бесчинство немцы учинили раньше, в свободное время.

В Луостари, до освобождения нашими войсками, стоял

немецкий гарнизон, обслуживал аэродром, ремонтировал

гравийную дорогу и вел охрану мостов. Немцы содержали

гравийную дорогу, как асфальтное полотно. На нем не было

ни бугорка, ни ямки. И делали это руками военнопленных.

Сами они, не работали нигде и никогда. И вот эти люди,

рядовые, безвинные, орудие политиков, ни за что, ни про что,

21

22

погребены под обломками христианского поклонения. Но что

поделать? Некому принести на братскую могилу цветы или

поплакать. И судить не кого. Можно ли осудить немецкую

нацию?

Я сказал, что аэродром в Луостари взяли без выстрела.

Нет, я хотел этим сказать, что взяли без потерь. Я уже

говорил, что к нам пришел на пополнение младший сержант

Джумаев, уроженец Средней Азии, скорее всего узбек. Он во

время войны был помощник командира взвод в пехоте. По

его словам они были в разведке, в составе взвода, 17 человек.

И шли со стороны гор. Переправились через реку и

небольшую охрану аэродрома захватили врасплох, перебили и

часть солдат взяли в плен. Потом перерезали дорогу Петсамо-

Никель-Киркенес. И ни каких звуковых взрывов не слышали.

Следовательно, церковь взорвана раньше, еще до прорыва

нашими войсками немецкой обороны на реке Титовка и на

Кирикваишах: большом и малом.

На верху братской могилы мы выложили из кирпича

маяк. Кто вы, жертвы войны и садизма? Это человека

ненавистничество, нам никогда не узнать. Да и зачем нам

ваши имена? И если даже мы узнаем, то ни вам, ни нам от

этого не легче. Мертвым не больно! Мертвые не плачут!

Скоро и мы, участники Великой Победы, как и они,

современники, будем погребены под обломками

безжалостных исторических событий, новых властелинов.

Оказывается, пирамиды тоже рушатся. И может быть, тоже

без имен и фамилий. На сцену придут другие люди. И судьбы

наши им безразличны и не нужны. У них будет своих много

проблем. Видимо, они в первую очередь будут бороться с

властными досками на стенах и могилах, написанных в

Любви и Ненависти, которые достойны были обожания и

причисленные к ликам святых, наши полководцы и вожди.

Ну, что ж, боритесь! И вы победите. Так всегда было и так

будет. Прошлый мир и прошлые люди, не угодны новому

миру и новым людям.

22

23

А смертные мы - люди, должны вращать, как пружины

часов, первое колесо истории. Нас миллионы, на досках,

стенах и могилах не хватит места для имен даже в

божественной России. Я смирился. Смиритесь и вы

однополчане, победители. Помните, что победителей всегда

сменяет новое поколение новых победителей. Мы сказали

свое слово в истории, теперь слово принадлежит другим.

Такая участь наша, смириться с судьбой, смириться с горем, с

бедой и с самим собой. Я еще молод, но мне уже нет места

среди святых. Пока одни воюют на фронте, другие в тылу

завоевывают власть. Такова жизнь. Кому орден, кому слава,

кому темная вода, без могилы и следа. Призывая к смирению,

я, не совсем прав, боритесь и вы победители за свое место в

жизни, боритесь за прошлое. Временно у кормила останетесь,

но все равно, в новое время - будут новые победители.

Я немного вернусь к прошедшему. К 1 мая 1946 года

капитан Попов лично принял от нас курсантов экзамены. Мы

дрожали так же, как дрожат ученики или студенты. Были

настоящие билеты, в которых стояло шесть вопросов.

Минно-взрывные заграждения и подрывное дело, я сдал на

отлично, лично капитану Попову. А он обязательный человек,

требовал точных знаний. Попов, вероятно, знал, что я поеду

на разминирование. И требовал уйму знаний и умений. А

надо знать, каждой мины тактико-технические данные,

устройство, правила установки, разведывательные признаки

для обнаружения, обезвреживания, меры предосторожности и

безопасности. Мне было осваивать мины, значительно легче,

чем другим ребятам. Я, все-таки, был кочегар и слесарь, и

знаком с железяками. Безопасность, в подрывном и минном

деле, прежде всего. А у минеров иначе и нельзя. Малейшая

ошибка или неверное движение, минеру не прощается. Он

наказывается за малейшую провинность, самым

жесточайшим и беспощадным образом, без следствия и суда -

смертью.

23

24

А мы изучали, минно-взрывные заграждения

Советской Армии и армий иностранных государств, все виды,

как противотанковые, противопехотные, так и мины

сюрпризы. А чтобы все это знать, то надо иметь голову

Сократа или Совета Министров. А немцы, народ зловредный

и бандитский. Все мины у них сделаны для смертельного

поражения. Казалось бы, к примеру, противотанковая мина,

предназначена для подрыва гусеницы танка. Нет, у немцев,

она предназначена и для подрыва человека. А в ней восемь

или десять килограмм ВВ. После подрыва человека - нечего

хоронить. У каждой мины установлены боковые и донные

взрыватели, так что с места нельзя тронуть. А если начнешь

откручивать головной взрыватель, то точно, взлетишь на

воздух. Вот ведь что, устроили мерзавцы.

А если взять противопехотную выпрыгивающую мину,

то трудно поверить, насколько злоумышленный мозг

немецкого человека. У взрывателя почти не видимые три

усика, как травинки или проволочная паутина. При нажатии

на усики, натягивании или ослаблении проволоки мина

выскакивает на высоту пояса человека. И радиусе ста метров

из каждого человека, находящего в этой зоне, делает решето,

что потом через него можно рассматривать звезды. В мине

360 шариков или рубленных железяк. Мне приходилось

видеть результаты взрывов, при подрыве саперов и матросов,

как противотанковых, так и противопехотных мин.

Нет, что не говорите, а немцы зловредный и пагубный

народ. Они горазды на всяческие пакости. И вот меня

угораздило попасть в саперы, устранять гибельные

последствия войны. При этом, самое удивительное, что сапер

- я, опять на войне. Но никто не считает, что я - на войне.

Будто бы я с миноискателем и щупом, не на минном поле, а у

Адама в саду на прогулке, яблоки собираю, - и вот, вот -

встречусь с Евой. Никаких тебе льгот, службы год за два, ни

каких денежных вознаграждений, ни отпуска, ни награды. А

человек должен знать, за что он умирает. А начальство глухое,

24

25

в кабинетах строчит директивы да инструкции, как нам жить

да что делать.

Так вот, пришло время расставаться. Все вновь

испеченные сержанты, разъезжаются по своим батальонам. А

я остаюсь.

- Прощайте, ребята, мои дорогие земляки, устюжане.

Прощайте. Мне жаль расставаться, но что поделаешь, судьба,

приказ начальника. Прощайте, больше, видимо, мы не

увидимся.

- Ну, что ты, Колька. Хоронишь себя или нас? Да в

Устюжне, после дембеля, мы тебя найдем. Мы же все знаем,

где ты живешь. Мы все были у тебя дома.

- Улица левая Набережная, дом 69.

- Встретимся и вспомним, как воевали.

- Нет, ребята, все-таки, прощайте. Когда-то свидимся.

Желаю вам, высоко нести знамя Любви и Ненависти.

И вот, пока мы, туда-сюда, прощались, со мной

приключилась беда, прямо ЧП, меня обокрали. Моя

постельная принадлежность лежала на нарах, на своем месте.

Меня еще не забирали в роту. И кто-то украл обе простыни.

Увидел я взбудораженную постель, схватился, а простыней

нет. И спросить не с кого. Это меня очень опечалило. Как я

приеду без простыней в роту? Что мне скажут?

724 отдельный саперный батальон к этому времени

располагался на девятнадцатом километре. Это в восьми

километрах от нашей первой батареи и в четырех от

четвертой батареи. Ну и дела. Иду по второму кругу. То

воевал артиллеристом, теперь здесь же, буду воевать сапером.

Нашел я первую роту. Встретил меня старый знакомый,

старшина Огнев, что вербовал меня в Мурманске в саперы. Я

сразу доложил ему о потере, до представления еще командиру

роты лейтенанту Терехину.

- Товарищ старшина, разрешите обратиться, младший

сержант Скатулин прибыл в ваше распоряжение для

прохождения дальнейшей службы.

25

26

- Здравствуй, Скатулин, - он подал мне руку, крепко

потряс. - Я рад, что ты будешь служить у нас в первой роте.

Меня с того, 83 саперного батальона, Крупица тоже перевел

сюда. Так что послужим Родине вместе. Где наша не

пропадала.

- Товарищ старшина, разрешите доложить. Мне очень

не приятно начинать службу на новом месте с потерь и утрат.

- Что случилось? Какие потери и утраты?

- Товарищ старшина, меня перед отъездом обокрали.

- Что украли, говори толком?

- Украли у меня из комплекта постельной

принадлежности две простыни. Мне очень не приятно

начинать с этого службу на новом месте. Я не знаю, что

делать и как мне быть? Посоветуйте мне, пожалуйста.

- Да, вот так дела. Простыни сейчас на вес золота.

Придется писать докладную, а там проведут расследование. И

будет виза комбата, вычесть стоимость утраченного

имущества из денежного довольствия младшего сержанта

Скатулина. Вот так-то. Неприятность - стоит денег.

Но я должен заметить, что старшина Огнев, никогда

мне не напоминал о потере простыней. Как уж он там

выкрутился, я не знаю. Вот человек. А для меня было важно,

что он поверил мне. Я не пропил. Их здесь некому продать.

- Ладно, разберемся. А сейчас иди к каптенармусу и

получи две простыни. Скажи, что я приказал выдать.

Я ему очень благодарен не за то, что он списал

простыни с меня, а за то, что он поверил, что простыни я не

пропил, а их у меня украли. Доверие - это для меня большая

награда.

Итак,

теперь моя семья первый взвод, первой саперной роты, 724

отдельного саперного батальона, 31 стрелкового корпуса,

Беломорского военного округа.

На новом месте саперный батальон, как всегда почти

не благоустроен. Он расположен прямо у дороги. Здесь по

26

27

разведывательным признакам у немцев были саперные

склады. Занята под строения небольшая площадка перед

горой. Одна хорошая дощатая казарма на две секции нового

учебного взвода сержантов. Хороший домик комбата,

скрытый в кустарнике, у подножья горы. На полугоре домики

офицеров и санитарная часть. Еще несколько складских

помещений и строящиеся казармы. Наверху, на горе,

столовая. А еще дальше, у ручья, небольшая казарма и домик

офицеров, для холостяков. Первая рота расположена в

досчатом помещении под крышей, но пока без пола. Как

всегда нары в два яруса и бочка вместо печки. Дело к лету, к

теплу, так что не о чем горевать. Поживем да увидим.

Как-то, вскорости, после моего прибытия в роту,

вызвал меня в штаб командир батальона майор Антонов. Это

волевой мужчина выше среднего роста, коренастый, широкий

в плечах, по цвету волос ближе к шатену, чем к блондину. Но

с зоркими, останавливающими глазами на твоем лице, словно

они изучают тебя или спрашивают, ну, ну, скажи, да покажи,

что ты стоишь. Прибежал утром посыльной из штаба в роту.

Он, видимо, бежал с такой скоростью, как сдавал сто

метровку на соревновании.

- Скатулин, где Скатулин? Скатулин, срочно вызывает

комбат. Давай, дуй, на одной ноге. Или одна нога здесь, а

другая там. Комбат не в духе.

- А что ему надо? - Спросил командир роты лейтенант

Терехин посыльного, явно неодобрительно. - Почему он мне

не сказал? Почему вызывает моего подчиненного через

голову?

- Не знаю я, товарищ лейтенант. Это не мое дело.

- А ты, должен был, прежде чем позвать Скатулина,

доложить мне, что его вызывает комбат. - Он посмотрел на

меня. Я молчал.

- Ладно, Скатулин, иди, раз вызывает комбат.

- Есть идти, товарищ лейтенант.

27

28

Не мое дело разбираться в субординации начальников.

Но я подумал, что если посыльной доложит о недовольстве

Терехина, то по случаю, ему мало не покажется. Командир

батальона имеет все права, какие только прописаны в уставе.

И если комбат для меня прямой начальник, а ротный

непосредственный, то Терехин непосредственный

подчиненный комбата, который пользуется правами

командира полка. Может запросто отвалить Терехину пять

суток ареста с содержанием на гауптвахте. Но Терехин,

видимо, корчит из себя начальника передо мной. Ну и пусть

покуражится. Мне от этого не холодно не жарко. Главное, я

его вижу насквозь, а он об этом не знает.

- Товарищ майор, по вашему приказанию младший

сержант Скатулин прибыл. - Я чин по чину доложил и стою

по стойке смирно, жду приказаний. Я не знаю, что нужно от

меня комбату. Майор поднялся легко из-за стола и протянул

мне руку, как хорошо знакомому товарищу.

- Здравствуй, Скатулин.

- Здравия желаю, товарищ майор.

- Ты мне нужен вот зачем. Надо съездить в Никель с

пакетом. Ты, я думаю, сможешь это сделать. Как, сможешь? -

И он вонзил в меня зелено-карие стрелы, немигающих глаз.

Он говорил так просто, без всяких интонаций приказа, что я

ничего другого не мог сказать, как:

- Так точно, товарищ майор, я готов отправиться куда

прикажете. Я точно выполню ваш приказ.

Майор кашлянул, улыбнулся уголками рта, глаза его

блеснули.

- Вот и хорошо. Вот пакет или письмо, как угодно

назови. Поехать тебе придется на попутной машине, что

возят руду. Остановишь машину прямо тут, у части. Дорога

дальняя, от нас более ста километров до Никеля. Там

найдешь геологов, и лейтенанта Сторожевского. Вот ему и

передашь это письмо в конверте. Что там написано, то тебе

это не надо знать. Но там нет никакого секрета от тебя.

28

29

Домики геологов находятся на той стороне городка, почти у

завода, на развилке улиц. В общем, найдешь.

- Я бывал в Никеле, товарищ майор, во время войны, и

все, где и что находится, знаю.

- Во, так ты воевал! Это хорошо! - И майор потрогал

вою гимнастерку левой рукой на месте орденов. Среди

прочих орденов, у майора Антонова, был и орден Александра

Невского.

- Мне это нравится больше всего, что ты участник

войны, - продолжил он. - Люблю красноармейцев, которые

воевали. Если лейтенанта Сторожевского нет на месте, то

подождешь его, когда он придет с работы. Будет поздно

возвращаться в часть, то там переночуй. Мне сказали, что ты

был в учебной роте секретарем комсомольского бюро. Возьми

у замполита газету, подготовься и проведи во взводе

лейтенанта Сторожевского политинформацию. Во времени я

тебя не ограничиваю. Познакомься с солдатами, поговори с

ними. Расспроси их, как дела? В чем они нуждаются? Сделай

все так, как надо. Понял? Ну и хорошо. Иди. Вернешься,

доложишь, привезешь ответ.

Замполит батальона был майор, невысокого роста, по

возрасту за сорок лет, симпатичный темный блондин. У него

тихий голос, медленные движения рук, ног и головы. Человек

- тихоня. У него большая семья, было три или четыре дочери,

мать-старушка, да жена. А на пропитание офицерам выдавали

красноармейский паек и офицерский доппаек бесплатно.

Кроме того, можно было купить красноармейские полпайки

на жену и детей. Естественно, этими продуктами семью

прокормить было трудно. И майор каждый день ходил в обед

в красноармейскую столовую снимать пробу, приготовленной

пищи. Так что майора мы видели каждый день в столовой. И

это хорошо. Глаз начальства предотвращает воровство. К

красноармейскому пайку на кухне тянутся руки у многих: у

сверхсрочно


служащих,


заведующего


складом

29

30

продовольствия, у заведующего столовой, у поваров, у

рабочих по кухне и некоторых лиц, которые случайно

оказались близко к кухне. Все любят поесть.

Я пошел на квартиру к майору и доложил ему о

поручении командира батальона майора Антонова.

- Товарищ майор, посоветуйте мне тему

политинформации и дайте газетный материал.

- Хорошо, Скатулин. Вот газета «Правда», в ней

хорошая передовица. Вот ее содержание и расскажешь

красноармейцам. Я думаю, ты парень грамотный, был

секретарем,


сумеешь


содержательно


провести

политинформацию. Ну, давай руку. Счастливо возвращаться.

Дорожи доверием командира. - Говорил он монотонно, едва

раскрывая губы, движения совершал плавные, ну, заведенная

кукла. Но он мне понравился своей степенностью. Каждый

человек на своем месте, или он место определяет, или место

его определяет. Или место делает человека значимым, или

человек место делает значимым. Но майор делал место

значимым, и сам был на месте значимым. А это редкое

совпадение.

Я заметил, что квартира, состоящая их двух комнат и

прихожей с кухней, вся обвешана картинами. Повсюду на

стенах висят картины без рамок, пейзажи и портреты,

писанные маслом и акварелью. Ну, и ну, думаю, здорово,

картинная семейная галерея. И слышно было, как в комнатах

попискивали девчонки, или прыскали от смеха. А иногда

выскакивали из комнаты и тут же мгновенно прятались. Мне

невольно подумалось, что они насмехаются надо мной,

изображая мое солдафонство. Но я помнил, что одет

довольно прилично. Сапоги начищены, шинель не мятая,

погончики новенькие, пилотка на месте. Разве, что у меня

обозначились залысины. И они могут быть предметом

насмешек. Ну да девчонки, есть девчонки, многие из них в

компании скало зубки. Я запомнил немного лицо одной

девочки, как раз той, которая и пишет картины. Она потом

30

31

уедет в Никель и станет художницей. И один раз, я у нее

побываю на квартире. И я увижу первую художницу в своей

жизни.

Вышел я на дорогу, махнул рукой, машина, этакая

громадина, с тряпочной кабиной, пропыхтела мимо меня,

остановилась. Она в Никель идет порожняком, и не было

случая, чтобы водители не остановились и не подвезли. А о

плате за проезд деньгами не могло быть и речи. Не то, что в

Устюжне, шофер готов у солдата вырвать изо рта последний

кусок хлеба. А при фронтовой и пограничной полосе, солдата

уважают и ценят, как в Никеле, так и в Калининграде. Я

всегда чувствовал своей кожей отношение людей к себе,

местных жителей.

- Садись, сержант, садись! - Водитель распахнул

кабину на всю ширь, настежь. - Садись! Далеко ли путь

держишь?

- Как у Твардовского, говорит Теркин, что на фронт

обратно, - шучу я. - Да вот в Никель надо съездить к

сударушке в гости.

Я не могу утверждать, водители нас подвозили по

собственной инициативе, или по приказу какого-то

начальника. Но ясно было одно, что все водители были

демобилизованы из инженерной бригады, которая

восстанавливала никелевый завод. Высадил меня водитель в

Никеле на горе, около американских многоэтажных домов. Я

спустился по косой улице вниз и по главной пошел в конец

города. И бац, не доходя до поворота налево, к озеру,

догоняю девушку.

- Здравствуй, красавица!

- Здравствуй, красавец! - В тон мне съехидничала

девушка, свалив головку набок, чуть-чуть пройдя развилку

дороги и улицы.

- Так, скажи, красавица, эта дорога идет по этой

дороге? - В шутку сморозил я. - О, скажи, на милость, мне

твое лицо знакомо? Ты откуда? И кто ты такая?

31

32

- Эта дорога идет по этой дороге, - смеясь, заговорила

она, и начала ко мне приглядываться. - А вопросов у тебя

много. Но я тебя знаю. Ты - Коля Скатулин. Из города

Устюжны.

- Да что ты говоришь? Ты ворожея, циганка? Ах, вот в

чем дело. Узнаю, и я тоже отгадываю. Ты - Нина Преснякова,

моя одноклассница. Надо же, за пять тысяч верст от дома, со

своей школярской ученицей случайно встретиться. Вот

судьба.

Вот такой произошел потрясающий случай. Она шла

на работу в поселок к озеру. Работала продавцом. Дала адрес.

Просила зайти. Нина Преснякова была в классе одна из

красавиц, как Тамара Созина, как Мила Гусева, как Ананьева.

Конечно, возраст меняет лица. Но многие черты, голос и

жесты остаются у человека на всю жизнь. А я не виделся с

Ниной, может, года три. Но она за это время расцвела в

царевну. Нам по девятнадцать лет. И этим все сказано.

Взвод лейтенанта Сторожевского, молоденького

холостяка, казаха, думается метиса, стройного, худощавого,

симпатичного жгучего брюнета, сопровождал геологов

Ленинградского института. Геологи работали на военной

территории, где проходили бои. А по этой земле без саперов

ходить нельзя. Она всюду заминирована и засорена

взрывоопасными предметами. И вот, взвод пришел с работы

во главе с лейтенантом.

- Ты откуда? Что тебе надо? - Набросился на меня

командир взвода. - Как ты сюда попал?

- Товарищ лейтенант, разрешите доложить? Командир

батальона майор Антонов приказал мне доставить вам пакет.

Вот, пожалуйста, возьмите содержимое, а на пакете

распишитесь в получении. - Вот так, я ему доложил четко и

ясно. И даже сам от себя не ожидал такой догадливой прыти,

на счет расписаться в получении пакета. Все произошло, как

в лучшем кино. Ребята поели, а вместе с ними и я. Мне

показалось, что питаются они лучше, чем мы. Видимо,

32

33

геологи их подкармливают. Но они выглядели усталыми, не

солдатами, а работягами. Конечно, они на меня набросились

с расспросами. А я им привез почту, письма и газеты. А

важнее и дороже писем для красноармейца ничего нет. Ребята

молодые, как было, все переписывались с девчонками. И от

них ждут писем каждый день. В это время было модно, и

необходимо было, переписываться со знакомыми и с

незнакомыми девчонками, заочницами.

А вот дело дошло и до политинформации. И не просто

так, валяй да болтай, а лейтенант посадил красноармейцев в

комнате с рабочими столами.

- Приказано провести политинформацию, так проводи.

- Встать! Смирно! Вольно! Садись! А сейчас младший

сержант Скатулин проведет с вами политинформацию по

поручению командира батальона и замполита. Слушайте.

И только я открыл рот, и, не успев сказать слово, как

открылась дверь, и ввалились толпой геологи, молоденькие

девчонки и ребята, пожилые мужчины и дамы. Я буквально

остолбенел.

- Товарищ сержант, можно и мы послушаем. Товарищ

лейтенант, разрешите? Спасибо. - Лейтенант посмотрел на

меня с улыбкой, сверкнув своими карими зрачками со

снежными белками.

- Заходите. Можно. Послушайте.

Ну, был денек, ну был часок. Вот уж я попарился. И

краснел до красного знамени. Между лопатками по спине

текли ручейки. И за что мне такое наказание? Раньше я думал,

глядя, как капитан Андриянов, командир батареи, и капитан

Попов, командир учебной роты, проводили

политинформацию, и мне казалось, как это просто делать.

Говори, что написано в газете или что слышал по радио и все.

А оказалось, что говорить надо не только газетными словами,

но и своими. Говорить надо умными словами. А их, откуда

взять? По конспекту, который я составил, читать не удобно,

просто стыдно, а я, по тезисам, говорить не умею. Ну,

33

34

провалиться мне сквозь землю. К тому еще, слушатели не

только мои товарищи, а еще образованный институтский

народ. Да плюс еще, молодые девчонки. В общем-то, как мне

самому показалось, что я говорил корявыми и не мытыми

словами. Но вопросов было много. И больше всего задавали

вопросы девчонки. Я думаю, что они это делали нарочно,

чтобы меняя смутить. А впрочем, у страха глаза велики, черт

его знает, мне это, так показалось. Я как великий грамотей, в

меру своего кругозора и начитанности, отвечал по писанному,

печатному в газете. Все обошлось хорошо.

Я с этими геологами встречусь не раз, и через год и

через два. Они будут ходить по Кольской земле,

красноармейцы их будут сопровождать, а я как секретарь

комсомольского бюро, буду приезжать к ним, привозить почту

и проводить политинформации. И сам в течение трех лет буду

разминировать Кольскую землю со щупом в руках. Но об этом

потом. Все еще впереди.

Я не спешил домой в батальон. Погулял по городу,

побывал на работе с ребятами, на гористом плато. И узнал

много интересного. Первое, это то, что никелевый завод

восстанавливает саперная бригада, сразу демобилизованная

после освобождения города от немцев. Трубу завода, немцы

уронили на литейные цеха. Туннели и штольни взорвали. А

зачем это делать, спрашивается? Навредить, навредить и

навредить. Я повторяю, что немцы отвратительный народ.

Если бы немцы думали сюда придти, то не взорвали бы.

Значит, они хорошо понимали, что сюда никогда не придут. А

не придут, то зачем же взрывать, уничтожать материальную

культуру человечества? Если не немцы, то пусть другие

пользуются. Это для цивилизованного человека является

святостью. Так что немцы - дикари и вреднейший народ на

земле. В городе уцелело с десяток домов на косо горной

улице, а деревянных, щитовых домиков понастроили уже

очень много. И даже построили кирпичный кинотеатр в

34

35

самом центре. Населения в городе полно. Особенно много

молодежи.

Саперы и геологи располагались в заводских

коттеджах. Завод работал, давал полуфабрикат. Я попросился

у главного инженера на экскурсию. Обошел все цеха.

Посмотрел, как плавят руду в электрических печах. И даже

написал заметку в военную газету «Патриот Родины».

Маленькая скидка. Все, не все, но многое повторяется.

Иду и думаю, что я умею, что я могу, так это только я. А что с

того? А то, что это делает меня моим человеком, таким же,

как все, и в то же время, в чем-то отличным от всех. Глупо?

Философское заблуждение? Может быть. Так я рассуждал при

подходе в обед к коттеджам саперов. И опять встречаю

одинокую девушку. Что-то в ее лице и движениях

необъяснимо знакомое. Мы находились в тридцати метрах и

на развилке сошлись. Но я ради шутки не признался, что мы

вчера встречались.

- Преснякова, неужели это ты?

Нина Ниночка, моя блондиночка,

Родная девушка, ты вспомни обо мне.

Моя любимая, не заменимая.

Подруга юности, подруга по войне.

- Нина, как ты сюда попала? - Спрашиваю ее.

- Как я сюда попала? - она заулыбалась и замахала

руками, дескать, и не говори.

- Я это, Коля, конечно, я. Что? Не очень похожа лицом

на одноклассницу, что ли? А ты Скатулин Николай, верно?

В общем, мы разыгрывали тот же спектакль, что и

вчера. Но надо же, где встретиться люди, на самом краю

света, где играет в свои серебряные струны Северное Сияние.

Что-то нам оно просияет?

- Из Устюжны, - поведала она мне, - приехала я сюда с

мужем и уже развелась. Сейчас работаю продавцом в

35

36

колхозном магазине. Вон там, за низиной, по дороге к озеру. -

И она махнула рукой на запад, в сторону Норвегии. Там, за

перемычкой с мостом двух озер, виден берег чужой страны.

- Здорово, вышла замуж и развелась. А я еще и

невесты не приглядел. Вот видишь, красноармеец, все еще

воюю, и пока не видно конца.

- Приходи ко мне в магазин. У меня сейчас есть

конфеты, не дорогие, подушечки.

- Ну, Ниночка блондиночка, спасибо, обязательно

приду. Конфеты я люблю, но с детства не едал. Помню

монпансье, ароматические ледяшки.

- А у меня разноцветные подушечки.

Шел я и думал мужицкую думу, что она хвастается

подушечками? Уж не намекает ли она, мне дураку, сама, на

подушечку. Что у нее, на кровати две разноцветные

подушечки? Надо посмотреть. Вот ведь какая философия?

Какие мальчишеские заблуждения? Скажи, что-нибудь, от

простоты душевной, и уже за словом подушечка чудится

намек. А что касается, чтобы найти невесту и жениться, мне

такая глупость не приходила в голову.

Поселок Никель, я не знаю, наверно город, почти и

местами на берегу озера. Повторюсь, с горы видно все. За

озером перемычка с мостом, а за ней второе озеро, очень

большое и уже пограничное. Там Норвегия, такая же земля,

как и здесь, видно во мгле прибрежье. За нашим озером

сосновый лес, настоящий, как в России. Ведь от Кандалакши

до Мурманска и до самой трубы Никеля нет ни одной

сосенки, одни карликовые березки. А тут к югу бушует

сосновый лес. Вот какая природа. Вряд ли кто может этот

феномен объяснить. Я сейчас смотрю на всю прекраснейшую

панораму и наслаждаюсь красотой. И не знаю еще, что раз

приехав, по чистой случайности, мне придется, вскорости,

все вокруг исходить пешком со щупом в руках, в поисках мин

и взрывоопасных предметов. Своими ногами разминировать

36

37

мины. Вот судьба, так судьба. Но об этом потом. Все еще

впереди.

Вернулся я домой, в батальон, доложил командиру

батальона, все чин по чину. Комбат еще два раза отправлял

меня с поручениями в Никель. Я потом понял, что лейтенанту

Сторожевскому поручалось согласовать вопросы

разминирования с властями Никеля и всей прилегающей

территории к городу. И согласовывать разминирование

трассы высоковольтной линии, электропередачи, от Никеля

до Мурмашей. Я как-то, перед поездкой, пришел на

продовольственный склад:

- Товарищ сержант, послушай, я езжу в Никель

голодным и объедаю там у ребят. Объедаю их. Дай мне что-

нибудь поесть на дорогу.

- Вот возьми буханку хлеба. И возьми, вон в бочке,

соленую семгу. Возьми рыбин десять, продай, и там что-

нибудь купи себе поесть. Ну, вон ящик, накладывай и неси. У

меня еще, вон, десять бочек, наловлено весной. Скоро

наступит жара и рыба испортится.

Я так и сделал. Красная рыба, какую я не видывал и не

едал, оказалась сущим объедением. Каждая рыбина по два

килограмма. Мясо розовое, сочное, жирное, ароматное. У

меня геологи рыбу расхватали из рук, и, не спрашивая цену,

заплатили за каждую рыбину по четыре рубля. А это

гигантские деньги.

- Привози еще! Привози еще! - Все хором давали мне

наказы.

И вот, трах-бах, мои поездки закончились. Все наши

саперы корпусного, 724 отдельного саперного батальона,

выехали на разминирование. Погода стояла превосходная.

Солнца - навалом. Тепло. Сухо. Не надо полагать, что в зоне

Петсамо и Никеля, как в тундре на Таймыре, вечная мерзлота.

В Никеле даже турнепс и картошка растет. Нашу первую роту,

37

38

из двух взводов, без взвода лейтенанта Сторожевского,

привезли в Никель, с 19 километра от Линохомари. Лагерь

наш расположился на горе над заводом, над обрывом второго

уступа, буквально над туннелью, по которому ходят вагонетки

с рудой. Нашей роте была поставлена задача: разминировать

полосу под строительство высоковольтной линии. Ток

должен пойти из-под Мурманска, из Мурмашей в Никель. А

разминировать надо было до линии обороны, до реки

Титовки и Кирикваишей: малого и большого, где немцев

остановили на полпути к Мурманску. От Никеля, с этого

места, идет прямая тропа на Мурманск, не проезжая для

машин, но проходимая для людей пеком и проезжая для

лошадей.

Отсюда с горы прекрасный обзор, как со смотровой

площадки, на весь город и на озера. Город с озерами

находится в громадной чаше, примыкающей к восточной

горе, в которой и находится несметное богатство, богатые

руды никелем и свинцом. И вероятно, со всей таблицей

Менделеева. К северо-западу, непроходимое ущелье, на той

стороне, с сосновым бором, кажется с двумя военными

городками, танкового полка и пограничного отряда. Около

полка, на перекрестке стоит танк, а от него до пограничного

перехода в Норвегию, в Киркенес километров десять. Этой

дорогой я хаживал во время войны, и еще придется пройти со

щупом в руках до фиорда на Баренце. Так вот, в ущелье, я

думаю, но не уверен, течет река, которая и протекает в

Луостари, и мимо нашей части на 19 километре, и в которой

ловят семгу, кому не лень во время нереста.

Ось полосы будущей электролинии уже кем-то

провешена и нанесена на карту. Первая наша рота, лейтенанта

Терехина, без командиров взводов, как перед боем, два дня

отдыхала, будто готовясь к броску в атаку. Потом три дня

занималась теорией и практикой, как бы проводя репетицию,

проигрывая спектакль. И вот настал день, утром лейтенант

Терехин построил роту и вывел в седловину на горе,

38

39

остановил и обратился к минерам, будто говоря торжественно

первое и последнее напутствие:

- С богом, вперед! Вот, отсюда, мы и начнем наше

шествие в бессмертие. Желаю вам всем, вместе со мной,

дойти до обетованной земли, живыми и здоровыми.

Помните, что жизнь ваша в ваших руках, зависит только от

выполнения мер предосторожности. Помните, что враг хитер

и коварен. Он оставил на нашей земле смерть в образе мин и

ловушек. Эту смерть мы должны найти и уничтожить. Вы -

готовы?

- Так точно, товарищ лейтенант! - Дружно ответила вся

рота.

- Командирам отделений развести минеров по

участкам.

И послышались команды, почти, как во время войны.

- Первое отделение, на право! За мной шагом марш!

- Второе отделение... - И пошли ребята выполнять

задачу, сначала занимаясь, только сплошным

разминированием. Накануне командир роты лейтенант

Терехин, провел рекогносцировку и определил каждому

отделению участки. Я не буду описывать технику выполнения

работ по разминированию. Это не входит в мою задачу. На то

есть наставление и инструкция. Я только отмечу, что работа

по сплошному разминированию тяжелая и нудная. Нужно

щупом всю землю истыкать, нанося укол в каждый квадрат в

пятнадцать сантиметров. Не зря говорят, что саперы

разминируют землю своими ногами.

И так мы занимались разминированием день за днем,

шли по тропе, а затем по проходам выходили на полосу

электролинии. Последовательно уходили на десять

километров, и лагерь переносили за собой в горы. Однако,

выяснилось, еще задолго, пока дошли до Титовки, где стояла

оборона три года, боевые действия велись эпизодично,

хаотично, и ни одна из сторон долго на одном месте не

задерживалась. Мин и взрывоопасных предметов попадалось

39

40

мало. У нас, и у меня лично, утратилось чувство опасности.

И мы до Титовки дошли быстро. За месяц прошли полсотни

километров.

Как-то на своем участке разминирования, я обнаружил

с десяток кучек взрывчатого вещества, типа аммиачной

селитры, красного цвета. Я доложил лейтенанту Терехину

после работы.

- Хорошо! Взрывай! Делай зажигательные трубки.

Готовь заряды тротила для подрыва. Сколько надо подсчитай

и бери ВВ на складе. - И командир роты махнул рукой и

пошел дальше по основному проходу.

- Есть, товарищ лейтенант, готовить и взрывать! -

ответил я ему, вслед, приложив ладонь к пилотке. А он

повернулся ко мне на ходу и продолжал:

- Только смотри, удали людей на безопасное

расстояние. Все твое отделение тут. Снимай и командуй.

Я почесал затылок. Нечего себе. Все надо делать

самому, первый раз, и без батьки. Практически

самостоятельно я этим делом еще не занимался.

Зажигательные трубки делал, поджигал, взрывал заряд ВВ

двести грамм и все. Но все делал под неусыпным надзором

взводного. Мне всего-то, восемнадцать лет с гаком, а тут на

голову свалилась шапка Мономаха. Но я, закурил и сплюнул

через левое плечо, не боги горшки обжигают, а пошехонские

мужики. А я, что, хуже их, что ли?

А кругом - ширь безбрежная, громадные, голые,

каменные, в футбольное поле скалы, холмами громоздится

одна скала на другую. Так и кажется, что здесь было когда-то

земное море. И вот километровые волны замерли и застыли

по звездной воле Сириуса. Какое счастье увидеть это, чудо

света. Но некогда предаваться мне сладостным и

разрушительным мечтам, фантазиям и иллюзиям. Вперед и

только вперед. Как там считать, как рассчитывать ВВ? Пошел

на склад, взял десять кило тротила, десять капсюлей-

40

41

детонаторов и круг шнура бикфордов. А ребят отправил за

километр на высоты.

Начал я делать зажигательные трубки и обнаружил, что

нет обжимов. Но выходить из положения как-то надо. Я

просто вставил метровый шнур тихонечко да легонечко в

капсюль. Я напуган тем, что азид свинца при трении

взрывается. Заложил заряд в кучу, поджог трубку и убежал, по

каменным волнам , пока несли ноги. Гляжу, и вижу, что идет

дымок и шнур горит. Но слышу вроде щелчок, как

пистолетный выстрел, а дыма уже нет и взрыва нет. Ой, как

это меня расстроило. Черт, побери! Что делать?

Станешь подходить, а взрыв и грохнет. Тогда прощай

матушка, нечего будет хоронить. Но делать что-то надо. Я

помню заповеди: командир не принявший решения на бой

заслуживает наказания. А командир принявший любое

решение, даже плохое, или неверное, заслуживает поощрение

и награду. Противник не знает, какое решение принял

командир, умное или глупое. Он будет готовиться к

отражению умного решения. А попадет в глупое положение и

проиграет постой бой. Я пождал-пождал и пошел к заряду.

Подошел, смотрю, мать честная, бикфордов шнур, после

поджога горел, но свернулся в кольцо и вытащил конец из

капсюля. Отскочил в сторону и сгорел бесполезно. Вот так,

первый блин, да и комом. Первый урок бесплатный. Спасибо

судьба. Ты подарила мне уверенность.

Бесплатный урок особенный, и даже без выговора

командира роты. Никто ничего не узнал. А я осмелел. Беру

капсюль, вставляю шнур и зажимаю зубами, что строго и

настрого запрещено делать наставлением и командиром. Но

все обошлось на этот раз удачно. На этот раз я отбежал

поближе. И вот грохнул взрыв. Эта куча ВВ взорвалась, как

атомная бомба. Черный дым закрутился в кольцо, образовался

гриб, с места поднялась пыль. Я торжествовал. Было красиво,

здорово. Минеры кричали ура. Я, потом, поразмыслив, не

мог объяснить, посему люди радуются взрывам, фейерверкам

41

42

и прочей мишуре? С этого дня я стал взрывать, но ненавидеть

взрывы. Они мне удовольствия не доставляли.

А следующую зажигательную трубку я сделал просто.

Огнепроводный шнур, я привязал шпагатом к шашке тротила

вместе с капсюлем. И не надо рисковать беззвучными зубами.

Все, что просто - все гениально. И больше я никогда не

зажимал зубами капсюля на огнепроводном шнуре.

Я занялся вплотную работой, подорвал все

взрывоопасные предметы на своем участке и у всех саперов

своего отделения. С этого дня, я стал подрывником.

Командир роты, лейтенант Терехин, поручал мне подрывать

все, что саперы всей роты обнаруживали за день работы. И

как-то, старшина роты, старшина Огнев, костромской

мужчина, уехал в отпуск на Родину. Я понял, что он поехал в

разведку, подыскивать себе новое место жительства. Видимо,

намеревался уволиться в запас. Командир роты, оставил меня

за старшину роты, заниматься ротным хозяйством. Теперь в

мои новые обязанности входило организовать порядок в

лагере, следить за выполнением распорядка дня личным

составом. Работа начиналась с самого утра. Провести подъем

роты, следить, чтобы все вышли на физзарядку. Построить

роту и провести утренний осмотр. До подъема еще, выдать

продукты на кухню повару. А затем накормить роту завтраком

и построить на работу. Следить за несением службы

дежурным и дневальными по роте. Водить роту в баню.

Отвозить в стирку белье. И много еще другого. Вся жизнь и

деятельность в роте входит в круг обязанностей старшины.

Но старшиной мне довелось быть не долго. Я по своей

неопытности сделал промах. В те, послевоенные времена, у

командира роты был штатный связной, типа денщик или

адъютант. Это связной, ефрейтор, страшнейший лентяй,

сачок, какого свет белый не видывал. По подъему не

поднимался, на физзарядку не ходил, в строй не становился.

Обслужив своего начальника кое-как в отдельной палатке, он

прятался где-нибудь, или лежал в палатке командира роты.

42

43

Боялся, чтобы старшина или дежурный по роте не заставили

работать на кухне, нарубить дров, помыть посуду, подмести

лагерь, посыпать дорожки песком. Я к нему не касался, как и

старшина Огнев, так как он подчиненный командира роты.

Но и адъютантские обязанности он выполнял плохо. И вот,

лейтенант Терехин обрушился на меня.

- Скатулин, ты старшина роты или нет? Ты, почему с

ефрейтора ничего не требуешь? Он, как и все красноармеец

роты. У меня в палатке не может навести порядок, ничего не

убирает. Что это такое? Ефрейтор, как генерал, по подъему не

поднимается, на физзарядку не ходит, в строй не становится.

Что он днями делает, пока рота на работе? На кухне не

работает. Лагерь не убирает. Сержанты жалуются, что он

избранное и неприкасаемое лицо. Ты шкуру с него спускай.

Я стоял перед ротным в его палатке по стойке смирно,

склонив голову набок целых полчаса, крыша палатки

упиралась мне в затылок. Я не оправдывался. Потому что все,

что сказал лейтенант - правда, как по закону, так и по

здравому смыслу.

- Есть, товарищ лейтенант, будет исполнено. Ефрейтор

будет исполнять распорядок дня, как и все. Будет наведен

порядок в вашей палатке и вокруг нее. Я прослежу за его

работой.

И я принялся воспитывать ефрейтора словами,

законом устава и трудом. Вот это-то, и есть допущенная мной

глупость по не опытности. Слыхивал я, и говорили мне о том,

что никогда не связывайся с денщиками и адъютантами. Они

тебя обязательно нокаутируют. Всегда надо помнить, что

денщик доверенное лицо хозяина. И он, по случаю может

наговорить хозяину про тебя все, что угодно. И медаль

можешь получить и слететь с должности можешь, как дважды

два. Как только я взял в оборот ефрейтора, то сразу же, наши

дружеские отношения испортились. Отношения у нас стали

враждебными. Он стал буквально третировать меня, в строю

громко разговаривал, вертелся, ноги ставил врозь, пуговки на

43

44

гимнастерке не застегивал, толкался, без разрешения выходил

из строя. Вел себя просто вызывающе, если не сказать по-

хулигански. Некоторые сержанты и повар стали на меня

роптать.

- Коля, что это ты ефрейтору позволяешь? Строй -

святое место. Дай ему пару нарядов вне очереди.

- Коля, Коровин на кухне плохо моет посуду.

Приходится после него перемывать мне самому. Дров

нарубить - не заставить.

В роте около ста человек, народу хватает всякого. Есть

и воришки, самовольщики и пьяницы. Как говаривал отец,

Иван Яковлевич, ухо надо держать востро. И не ради смеха,

иметь ежовые рукавицы. Старшина сам наказывает

провинившихся красноармейцев, и поощряет за проявленную

инициативу и находчивость. И обязан, в свою очередь, обо

всех безобразиях докладывать командиру роты. Но я этого не

делал. А как-то мы ходили в баню в Никель. Спустились с

горы и там ребята меняли махорку на хлеб. У местных

жителей хлеб, а у нас махорка в восьмушках. Простой обмен,

пачка махорки за буханку хлеба. Кормили нас слабовато,

естественно, не хватало молодым людям красноармейского

пайка. Я сам менял махорку на хлеб. И бывало, пока иду

обратно, поднимаясь в гору, то съедаю буханку хлеба, как

нечего делать. Приду, попью водички, и неделю голод не дает

о себе знать.

Вышли мы из бани, строю роту, трое сбежали в

самоволку во главе с ефрейтором Коровиным. Вот, черт бы их

побрал, мне это крайне неприятно. Я получу выговор

обязательно.

- А ты куда смотрел? Чем ты занимался? Почему они

сбежали? Ну, ничего тебе нельзя доверить. - Начнет командир

роты меня обвинять во всех смертных грехах. По приходу я

доложил о самоволке, они через пару часов явились пьяные.

Командир роты мне высказал много упреков. А своему

связному объявил трое суток ареста. Но гауптвахты у нас нет,

44

45

да и в батальоне ее никогда не было. Поэтому, это так,

моральное наказание, скорее для вида.

А через неделю вызывает командир роты лейтенант

Терехин и начинает отчитывать за многие непорядки в роте.

- Скатулин, ты, как старшина, покрываешь многих

нарушителей дисциплины, своих дружков и приятелей. Они

ходят в город в самоволку. Не следишь за отпуском продуктов

повару на кухню, и сам ешь продукты на складе. Повар ходит

в палатку и сам себе отвешивает, что хочет. На передней

линейке грязь, окурки, бумага. Красноармейцы валяются на

матрасах и одеялах в верхней одежде.

Я понял, что это работа денщика, он накляузничал на

меня. Гляжу и, кажется, мне в темноте, что командир в

подпитии. Палатка у командира зимняя, теплая. Денщик,

только что бегал вниз, вероятно, за водкой. Я стою по стойке

смирно, а денщик тут же, лежит на земле в палатке за печкой,

и ехидно ухмыляется. И к моему удивлению, он еще курит в

палатке командира и в присутствии командира. Я сразу

поумнел, но было поздно.

Я не стал оправдываться и что-то доказывать.

Действительно, мелких непорядков в роте много. Ведь это

люди, они имеют личные слабости, с пробелами в

воспитании, еще в школе и детстве. Покурил человек и

бросил окурок на линейке, главной дорожке перед палатками.

Мы все, недоразвитые дикари. Минеры весь день на ногах,

ходили. Пришли, хочется полежать. Где лечь? Самое удобное

место лечь в палатке на матрасе. А сколько других

недостатков: не на месте оправился, опоздал в строй, не

застегнул пуговицу, ослабил ремень, на затылке пилотка, не

почистил сапоги, не оправил гимнастерку.

А если заглянуть в палатку, то можно от беспорядка

позеленеть. Плохо заправлены одеяла, полотенца, подушки,

шинели, не на месте мыло, зубные щетки. А инструмент,

валяется на земле. Ужас. За этот беспорядок отвечают

сержанты, а спрос со старшины. Не научил, не приучил

45

46

подчиненных к порядку. Конечно, на старшину Огнева,

сверхсрочника, командир роты не рычал, как на меня. Я не

берусь судить, как этот мелочный беспорядок, влияет в бою на

исход боя. Но точно полагаю, что этот беспорядок разлагает

дисциплину каждого человека.

Слушаю нотации. И тут, за палаткой, я услышал тихий

голос старшины Огнева. Слава саперу. Я вытер пот с лица. Я,

кажется, отмучался. Я понял, что еще не дорос до старшины

роты, но пока и не надо мне это старшинство. У меня все еще

впереди.

- Я снимаю тебя с должности старшины роты. Завтра в

строй со всеми на работу.

- Кому передать обязанности, товарищ лейтенант? - Я

посмотрел на ротного стоя, согнувшись в палатке, и увидел

на погонах третью звезду. - Извините, товарищ старший

лейтенант, темно, не заметил. Поздравляю вас с присвоением

очередного воинского звания.

- Хорошо! Спасибо! Через день приезжает Огнев, вот

ему и сдашь должность.

- Так, старшина уже приехал. Его голос я слышу за

палаткой.

- Старшина Огнев входи. А ты считай, что должность

сдал.

- Разрешите идти, товарищ старший лейтенант? Есть!

Я выскочил из палатки, как из двери горящего дома.

Старшина Огнев мне подал руку, здороваясь со мной,

сверкнув, каленым кареглазым оком, на смуглом со складками

лице.

- Потом поговорим. Иди, Скатулин.

Я облегченно вздохнул. Взыскания я не получил.

Должность сдал. Старшинство не состоялось. Тем более,

командир роты полагал, что я готовый старшина. Он не

помогал мне и не учил меня быть старшиной. А старшина

должен быть виртуозом, не только требовательным, но и

хитрым, уметь манипулировать подчиненными и

46

47

начальниками. Он передаточное колесо между рядовыми и

офицерами.

Итак, мы пошли по трассе линии будущей

электропередачи из Мурмашей в Никель. Пронесся слух,

заинтересовавший и обрадовавший нас, что за

разминировании этой полосы, какое-то министерство, или

завод финансировал 156 тысяч рублей. Как бы там и чтобы

не делили, но и нам рядовым минерам, что-то на конфеты

перепадет. Поэтому работали хорошо и быстро. За нами шли

строители, красноармейцы, задержанные и не уволенные в

запас до осени. Каждый вечер гремели взрывы, мы

подрывали, обнаруженные взрывоопасные предметы.

И вот мы дошли до бывшей нашей и немецкой

обороны. И темпы разминирования сразу же замедлились.

Оборона всю войну стояла на одном месте. Всю войну шли

бои местного значения. Обе воюющие стороны понаставили

всюду сотни минных полей, как летней установки в грунт, так

и зимней на снег и грунт. Всюду разбросали тысячи

различных боеприпасов. Пустые и прекрасные горы завалили

бытовым хламьем и техникой вооружения, что не пройти.

Чего только нет, будто грязное небо свалились на землю.

Повсюду валяются искореженные автомашины, танкетки,

пушки, винтовки, бочки, доски, банки, ящики деревянные и

железные, бумага, кровати, патроны, снаряды, тряпки, обувь,

гранаты с деревянными ручками, мины и даже бомбы. Всюду

изрыта и искорежена земля и каменные глыбы. Как этот весь

хлам сюда попал со всей Европы? Кажется, и дорог-то нет.

Весь этот хлам, всплошную покрывает землю, местами

навален кучами. Городская свалка менее грязная.

Но пейзаж, потрясающий. С горы видно, как на

ладони, гигантская долина, шириной километров в десять, и

длиной в полсотки. И все это обозревают невооруженные

глаза. А посередине две гигантские сопки, Большой и Малый

47

48

Кирикваишь. Эту долину, я еще хорошо помню, и раньше по

войне, красноармейцы называли, долиной Смерти.

А вот нейтральная полоса немного чище, но более

печальнее видом, чем тылы. Но представляет собой

трагическое зрелище. На ней проволочные заграждения,

мины нажимного и натяжного действия, да трупы матросов.

Именно на нашем пути, высоковольтной линии, трупы

матросов. Как матросы в цепи бежали в атаку, через три-пять

метров друг от друга, так и лежат на каменной земле в

тельняшках, бушлатах и в бескозырках. И лежат головами в

сторону противника, на запад. На глазах слезы. Матросы,

матросы, в тельняшках и бушлатах, с автоматами и с

карабинами, в сапогах и брюках на выпуск. Мой брат погиб,

но похоронки не прислали в военкомат. Я думаю, что и их

постигла такая же судьба. И плачущие матери не знают и

никогда не узнают, где их дорогие сыновья сложили головы.

А погибли матросы все от шрапнели, при разрыве

выпрыгивающих мин, почему-то мы их называли зсками. Я

разобрал, после снятия, много мин этого типа. Кратко скажу,

что очень коварная эта мина. У мины два стаканных корпуса,

а в днище между ними пороховой вышибной заряд. В

центральном отверстии взрыватель с тремя усиками, с

маскировкой под траву или натяжная с разгрузкой проволока.

И при действии ногой взрыв неотвратим. Пламя передается

на вышибной заряд, мина выпрыгивает на высоту до метра,

одновременно воспламеняются замедлители трех

детонаторов, и происходит взрыв, при котором 360 шариков

разлетаются во все стороны. Это шариковая шрапнель

простреливает все пространство, создавая сплошное

поражение людей. Самая безобразная и варварская мина. Это

делает цивилизованная Европа. Кто-то скажет, что и мы

делаем мины. Правильно. Но не мы к ним пришли со

смертельными минами, а они к нам пришли со смертельной

цивилизацией инквизиторов.

48

49

Я уже сказал, что за нами шли строители, рабочие

роты старших возрастов, задержанные от демобилизации.

Они шастали по передовой и опорным пунктам, собирали

трофеи, ходили, где попало, и подрывались на минах. Однако

наша рота шла вперед, прокладывала дорогу, разминировала

полосу. И дошла за обороной до назначенного пункта без

потерь. А это великая наша победа.

А со мной опять, вне штатной ситуации,

приключилась беда. Один раз, как-то с Кирикваиша, это

высота в долине смерти, с которой на 20-30 километров

видно все вокруг, как на столе, командир роты меня отправил

в Луостари на батальонные склады продовольствия, за

продуктами для роты. Для перевозки продуктов дали мне в

хозяйственном взводе лошадь, немецкого трофейного

битюга-ломовика. Ну и падина, грузная, неповоротливая,

тяжелая, как каменная глыба. Она на ходу спит, то ли такая

порода, то ли старая лошадь. Нагрузил я продуктов целую

повозку. Под продукты дали разную тару. Хлеб печеный

завернул в брезент. Сахарный песок и крупы насыпали мне в

подушечные наволочки. А жидкий комбижир налили в

кухонный бачок и прикрыли тряпкой. Чуть качнешь,

колыхнешь, и жир сочится через тряпку. Ну и беда. А что

делать?

- Так продукты возят все роты, довезешь и ты.

Значит, загрузил я все в телегу и поехал на ночь. А

темноты никакой нет. Чуть смерклось на пять минут и снова

светло. Если смотреть с горы, так видно, что макушка солнца

не заходит за землю. Полярный день все 24 часа. Должен

отметить, что я по своей наивности, отпуск продуктов

доверил кладовщикам. Я полагал, что все люди порядочные,

как и я. Я - человек без обмана. А они, меня лопуха, обвесили

безбожно. Кладовщики, как я потом не раз убедился,

бессовестное жилье, ворье. Им палец в рот не клади. Откусят,

как нечего делать. Рассказали мне ребята, как ехать, эти

полсотни километров. Они тут обиваются с военных времен,

49

50

поэтому знают все ходы и выходы. Одним словом саперы –

землепроходцы. Поехал я за реку, мимо своей учебной

казармы, направо поднялся в горы, и через место штаба

корпуса, где я бывал, по полевой дороге, тропе, пустился в

путь. Мне сказали, что тропа приведет на большой

Кирикваиш, прямо на передний край, в расположение роты. В

горах других троп нет. Не заблудишься.

- Дуй до горы, а в гору наймешь, - Пошутил старшина,

командир хозяйственного взвода. - Ничего и никого не бойся.

Ты один в радиусе пятьдесят километров. Волков здесь нет, а

фашистов всех перебили. Разве что, встретишь не

захороненных покойников рядом с тропой. Немного воняют,

но ничего, не задохнешься. Давай, жми. Падина медленно, но

верно довезет. Через пять-шесть часов будешь на месте.

Еду я себе и еду, ширь какая неоглядная. Горизонт

виден на сто верст. Красота-то какая, просто изумительная.

На горах горы, на холмах холмы, кручи да скаты, словно

застывшее гигантское море в волнении. Сижу на доске, как на

облучке, вожжами помахиваю. Тащится моя колымага. Коняга

мой, слоновьими ногами топает, как вьет в барабан

монотонно, одну и ту же музыку. Немного было свежо, но вот

выкатило солнышко из-за вершины. Оно и не садилось за

горизонт, чуть краешком задело землю и поднялось.

Пригрело меня, и душу мою сморило и разморило. Я все

смотрю по сторонам, любуюсь красотами. Я как будто на

необитаемой планете: горы, сопки, обрывы, кручи, каменные

глыбы и валуны в хороший дом. А кое-где кустарники да

березки, травяная зелень местами благоухает, и даже поют

птички, надрываются. Птицы живу даже там, где не живут

люди.

И берет меня сон, хоть плачь. Чувствую, что засыпаю.

Пощипал себя за ногу. Слава саперу, еще живой. Соскакиваю

с телеги, бегаю, боюсь, что лошадь свалится в обрыв. Она

идет с

50

51

закрытыми глазами. Надо же, вот падина. И опять сажусь на

телегу и засыпаю, качаюсь и падаю с телеги. Ну, такое

наказание, что мучительнее и придумать нельзя. Ну, не знаю,

как бороться со сном и что делать? И я в очередной раз

задремал, упираясь головой в хвост коня. А конь мой тоже

уснул на ходу. Видимо, не видимо, конь мой, с зажмуренными

глазами, подошел близко к краю обрыва, проступился и

полетел вверх тормашками под горушку. Повозка,

естественно, опрокинулась и накрыла меня. Я очнулся и

вижу, что лежу рядом с крупом лошади, чуть ли не целуюсь.

Испугался я здорово, губы дрожат, мамы не высказать.

Лошадь в упряжи завалилась, машет ногами в небе

беспомощно, прядет огромной головой и храпит с пеной у

рта. Вот это катастрофа. Я потерпел полное фиаско, такая

неудача, такая незадача. Кое-как вылез из-под телеги. Хорошо

еще, что лошадь копытом не съездила мне по голове. Она

машет своими кривыми бревнами около моего лба. Не знаю,

что делать? Оглянулся кругом. А что кругом? На тридцать

верст ни одной живой души, кроме человеческих останков по

яморинам да меж камней.

Помню, как-то в детстве, запрягал и распрягал Сивку,

ездил за мхом в Устюжне по Орельской дороге на болото. И

видел, как ребята запрягали эту падину. Рассупониваю хомут, а

лошадь глядит на меня, глазами по блюдечку и плачет, текут у

нее слезы, молит глазами, дескать, извини меня, спаси меня.

И вот я снял чересседельник, высвободил оглобли. А лошадь

лежит в яморине, закатилась, пена у рта. Вот, вот, моя

лошадь, помрет. Она лежит с гигантским животом на спине,

болтает ногами и не может лечь на бок. Толкал я ее руками,

доску под хребет ставил, да как поднимешь, такое огромное

чудовище.

Бросился я к повозке, перевернул ее, откуда взялось

столько сил, не знаю. Часть комбижира вытекла сквозь

тряпку, сахар и крупа рассыпались, часть хлеба помяло.

Собрал я быстренько все продукты. И опять взялся за

51

52

спасение лошади. От злости, что ли, схватил я вожжи да как

начал бить лошадь по морде, а она мах-мах ногами да

головой и встала на ноги, перекатившись на бок. Вот

окаянная, падина. Постоял я, отдышался. Погладил морду

коня, успокоил. А он показал мне головой. Мол, я тебя тоже

понимаю. Повел на тропу, но обрыв под сорок пять градусов,

не может мой конь подняться. Пришлось камни скатывать,

землю доской срывать, да делать аппарель. И все же вывел я

лошадь на дорогу. И не помню, как вытащил я телегу из-под

обрыва. Наверно, со страху удвоились силы. Погрузил я все

продукты на повозку, убытки есть, хоть не большие, но есть.

Запряг коня и покинул я место катастрофы весело и радостно.

Я потерял, примерно, от пяти до десяти солдатских пайков.

Комбижира положено на день солдату 43,4 грамма. Потери

составили где-то, двести или триста грамм, размазались по

тряпкам и камням. В горах - не в городе, не купишь. Сахару

положено 25 грамм в день. Двести грамм рассыпал, восемь

дней сиди без чаю. В высокой скорости планет, ни кто и ни

что, и грамма не уступит и не подарит. Каждый солдатский

грамм на учете. Он составляет саму жизнь. Так что ждут меня

не веселые встречи с начальством и печальные деньки.

Приехал я в роту, доложил и поведал я печальную историю

командиру роты.

- Ну, ладно, Скатулин, с горечью я выслушал твой

доклад. Не буду я тебя ругать и отчитывать. Но матом стоит

тебя покрыть. Иди со старшиной Огневым разбирайся.

И он несколько раз перекрестил меня трехэтажными

словами, тяжелыми, как булыжники, только что череп на лбу

не пробивали, но не злобно, вроде, как для порядка. В его

голосе я чувствовал нотки сочувствия. В моей катастрофе не

было злого умысла. Иначе, он бы меня разделал под орех. Я,

все-таки, приехал и задание выполнил. Он, все-таки, оценил

мои усилия. Рота ушла сегодня на работу почти без

положенного завтрака. Старшина накормил остатками в

мешках. Благоприятное отношение ротного приободрило

52

53

меня. Все-таки, я совершил оплошность, а не преступление.

Старшина Огнев перевесил продукты. Есть недостача. Как

быть? В этом океане гор, диких и безлюдных, не купишь куска

хлеба. На сто верст, кругом небо да камни. Саперов надо

кормить. Никто не имеет права урезать паек солдата, чтобы не

случилось, хоть потоп, хоть война.

И принял командир роты и старшина решение, снять

меня с довольствия на десять суток. Утром на следующий

день, на построении роты перед работой, старший лейтенант

Терехин объявил перед строем:

- Сержант Скатулин, опрокинул телегу и рассыпал

часть продуктов. Я вынужден снять его с котлового

довольствия на десять суток, чтобы компенсировать

нанесенный убыток. А потому, отстраняю тебя от работы по

разминированию. Иди, Скатулин, куда хочешь и делай, что

хочешь.

Тоже самое сказал и старшина Огнев. Но добавил:

- Помочь я тебе ничем не могу. Было бы в городе, то я

купил бы на свои деньги продуктов или позаимствовал бы на

складе. Растяпа ты, Скатулин. Кажется, тебя и кладовщики

обманули. В этом, наверно, и я виноват, не предупредил тебя,

чтобы ты проверял каждую гирьку и каждый вес. А ты,

оказывается, не умеешь читать большие весы.

А я подумал, стоит ли расстраиваться, если считать,

что это десять суток не наказание, а отпуск. Тогда мое

существование не так уж скверно. На работу не хожу,

командир роты меня с собой не берет.

- Сержант Скатулин, выйди из строя. Иди отдыхай,

займись собой. - Распорядился он и на следующий день

утром. Я пошел в палатку, поспал до условного обеда. Но

обед мне не полагается. А как говаривал мой дед Яков

Трофимович, кишка кишке кричит в мешке. Я пошел

питаться морошкой, как медведь. Благо эта, желтая крупная

сладкая ягода, утоляет голодную жажду. Питаясь ягодой,

вполне можно не умереть с голоду. Так что я превратился в

53

54

медведя, пошел на подножный корм. Я, сознавая свою вину,

не отчаивался, сказал себе, такая жизнь совсем и не плохая.

Правда, повар - парень свой, иногда давал он мне немного

каши, да кусок хлеба от своей пайки в 800 грамм. Книг не

было, газет не было, читать мне нечего. Это, больше всего,

удручало меня.

Прослышал я от старшины Огнева, что в двадцати

километрах от нас, разминирует оборону, его и мой, бывший

саперный батальон, 83 ОСБ, что стоит в Коле, под

Мурманском. А в нем остались все мои земляки устюжане, в

том числе и мой приятель, и дружок по винзаводу Мишка

Снаксарев. А что мне делать? Отправился я на поиски

батальона, предупредив старшину Огнева, чтобы меня не

искали, что я ушел. Повидаю земляков, я их не видел больше

года. Да и увижу ли их еще когда-нибудь в жизни?

Вышел я утречком на дорогу Петсамо-Мурманск и

пошел себе, песенку напеваю:

- Эх, дороги, пыль да туман.

Холода, тревоги, да степной бурьян.

Выстрел - грянет, ворон кружит. .

Мой миленок, неживой лежит. .

Ни одной попутной машины не попало. Иду себе, за

дорогой морошка, поем и опять иду дальше. Дошел до лагеря

саперов, как раз к обеду. Ну, Миша, как раньше говорили,

сгоношил пообедать и мне, как гостю. Поговорил я с

ребятами. Не сказал бы, что они живут весело, у них адова

работа. Они сидят на минных полях. За лето подорвалось уже

много саперов. Подорвался и бывший мой первый саперный

ротный командир, капитан Наумов, и мой приятель, сержант

Коля Лебедев. Кажется, он из Нарьян-Мара. Подорвались оба

на противотанковой мине. После взрыва нечего было

хоронить. У капитана осталась вдовой жена, а я ее, хорошо

знал. Жена у капитана Наумова красавица до умопомрачения.

54

55

Да и сам капитан Наумов был писаный портретный красавец.

Он видный мужчина, спортивный, подтянутый,

черноволосый, казак с усами, просто картинка. Капитан

выдержанный, с ровным спокойным голосом, знающем себе

цену, с пачкой орденов на груди, очень нравился мне. Какая

была потрясающая пара. Я им завидовал. Я много раз рубил у

них дрова на квартире. Жена капитана жаловалась на холод.

Она, кажется, была родом из теплых краев, черноволосая, со

жгучими карими глазами, казачка с тихого Дона. Мне было

больно до слез. Я с ней еще встречусь случайно в Мурманске

через годы.

А пока я шел в роту, то дорогой написал, примерно,

вот такое белое стихотворение. Оно осталось в памяти и

через пятьдесят лет.

Лебеди к нам прилетают домой,

Осенью улетают на юг зимовать.

Радуюсь я, обретая новых друзей.

Плачу я горько, теряя вдруг их.

Погиб командир капитан Наумов.

Погиб мой приятель сержант Лебедев.

А мог бы быть рядом с ними и я.

То кто бы тогда написал о нас?

Я знаю, что лебеди умные птицы.

Быть может, друзья мои, превратились

Посмертно в белых летящих лебедей?

Не зря же фамилии их совпали

С крылатыми, умными, белыми птицами.

Я каждый раз разговариваю с друзьями,

Когда мои птицы летят над моей головой.

- Привет вам, друзья мои, птицы, привет!

Я помню о вас. Вы в сердце моем.


55

56

Потом будет написано мной еще одно стихотворение,

посвященное памяти моих товарищей. Дочь моя Евгения

будет читать его в школе, как святыню.

Вечером я возвратился в роту. И почему-то старшина

Огнев был несказанно рад моему возвращению, словно я

явился с того света, как человек воскресший из небытия, во

втором пришествии. Неверно, он боялся, что я дорогой

погибну. Жалел, что отпустил меня на все четыре стороны. А

уже прошло пять дней моего голодного отпуска. И я думаю,

что командир роты и старшина высоко оценили мое железное

терпение. Я ни единым поступком и ни словом, не

пожаловался на свою судьбу. Утром на осмотре старшина

Огнев позвал меня.

- Вот что, сержант Скатулин, я ставлю тебя на

довольствие за счет своего семейного пайка. Так что,

продукты на кухню на завтрак на тебя уже отпущены. Так что,

становись в строй. Командуй своим отделением. - Это

старшина объявил во всеуслышание перед ротой, чтобы не

было разговоров, что я питаюсь за счет общего стола. Я

похудел, гимнастерка на мне болталась, видимо, пупок

прилип к позвоночнику. Глаза почернели и провалились.

- Есть, товарищ старшина, становиться в строй. Будем

живы, то, как-нибудь рассчитаюсь, в долгу не останусь.

- Да полно тебе, Скатулин. Сочтемся.

Я пошел на работу. Вот теперь я и попал на немецкую

и нашу оборону. После разминирования нейтралки, мы, тут

же, на месте, похоронили останки геройски павших матросов.

У меня перед войной было пятьдесят два родича. И,

примерно, получился такой расклад. Одна четверть погибла,

другая - умерла с голоду, третья - после ранения и голода не

долго прожила. И думаю, что среди матросов погибших на

минном поле, моих родичей нет. Мои братья, матросами

служили на Балтике, а другие братья служили в пехоте, как и

я. Я был молод, относительно легко переносил смерти и

56

57

покойников, но быстро взрослел. К двадцати годам у меня

появились седые волосинки на висках. Видимо, сердце мое

Наполеоновское, с редким пульсом и низким давлением,

молодое, но не каменное. А нервы, хотя и не струны,

натянутые до предела, не звенят, но плачут втихомолку.

А все еще впереди. Это только грибки. Ягодки-то

впереди. Любовь и Ненависть - две раскрытые книги. В них

еще надо писать да писать.

И когда мы закончили похоронную панихиду, то и

закончилось наше разминирование полосы, или трассы

высоковольтной линии электропередачи. К Мурманску дорогу

и трасссу разминировать не надо. Стало уже холодать.

Наступила осень. И мы приехали в батальон не в Луостари,

где раньше стояли рядом со штабом корпуса, а на новое место

жительства, на 19 километр. Почему-то свой корпусной

саперный батальон, штаб корпуса, все еще не переводил к

себе поближе, в Мурманск. Штаб во время войны нуждался в

саперах, а теперь он больше не нужен. Штаб стоит в городе

Мурманске, во втором военном городке.

На 19 километре были немецкие саперные склады, и у

немцев была одна хорошая казарма, дощатая, но утепленная.

Немцы для себя все делают капитально, не то, что мы -

временщики, живем, как попало в сараях и палатках. Рядом с

нами, около реки, офицерский немецкий городок. Там стоят

настоящие коттеджи городского типа. Там сейчас стоит

пулеметная воинская часть. Там военторг и стоят пулеметные

гнезда на повороте дороги. А нашей, в бывшей немецкой

казарме, расположился учебный взвод. Первой роте достался

сарай из сырых досок, только что сколоченный, за отдельным

штабным домиком, то же немецкой постройки, со всеми

атрибутами штаба.

Это я отмечаю к тому, что хватит нам жить пещерной

жизнью. Надо все строить капитально и удобно для

цивилизованной жизни. И то, мы переселились в сырой

сарай, после проживания в палатках два месяца, декабрь и

57

58

январь. А жили там, в дали, у ручья, возле бани. Там тоже у

немцев была хорошая баня, но она была занята ротой под

казарму. А мы мылись у ручья в палатке, прямо на снегу,

черпая подогретую воду из бочки. И тут же окатывались. А

ручей был со льдом, в него не залезть. Но страшно я не

люблю холод. Я уже говорил, что у меня пониженный пульс и

низкое давление. А тут часто, бывало, моешься, голышом

бегаешь по снегу, и Северное Сияние играет бессмертными

струнными картинами и мертвые песни над твоей головой. А

препротивная луна, глядит со смехом на твое незащищенное

бесстыдство. Хотя срамота здесь, не имеет никакого значения,

здесь нет прекрасного пола. Но здесь есть - мы, люди.

В зимних палатках мы спали на железных кроватях в

два яруса. Печка была, как обычно, сделана из бочки. Днем,

пока светло работали, строили столовую и казармы, вечером в

темноте, иногда пешком, а иногда на лыжах, отправлялись за

дровами, рубить карликовые березки. А березовым сырняком

палатку здорово не натопишь. Просыпаешься утром, сверху

одеяло покрыто белым инеем и держится оно коробом. Пот,

видимо, сверху замерзает и становится крышкой гроба.

Такого холода, как в эту зиму, я еще не переживал, даже во

время войны. В эту зиму валенки и полушубки нам не давали.

И я отморозил пальцы ног и рук. Через пятьдесят лет холод о

себе дает знать, на морозе у меня подушечки пальцев белеют.

В эту зиму я побывал на многих должностях. И на всех

не состоялся по разным причинам. Во-первых, я на этом

морозе получил формальное повышение. Сначала я стал

заместителем командира взвода. Но поскольку у нас не было

никогда командира взвода, то, во-вторых, я, опять формально,

стал командиром взвода.

- Сержант Скатулин, - Изрек командир 724 отдельного

саперного батальона майор Антонов, перед строем взвода, в

двадцать человек, - я тебя назначаю командиром первого

взвода. И поручаю взводу строить столовую.

58

59

Столовую мы начали строить из деревянных

разобранных понтонов. Каждый понтон, это большой ящик в

хорошую комнату. Остов столовой был сделан до нас из

бревен. А мы навешивали стены и делали пол. Но скоро

кончились понтоны и доски. Все началось стихийно,

стихийно и кончилось. Строительство заранее было

обречено, мы так недостроенным и бросили его. Как обычно,

верх и низ, действуют несогласованно. В батальоне начались

различные преобразования, переформировка, перемещение

офицеров. Из Германии к нам прибыло пополнение личного

состава. Ребята из танковых частей, старше меня по возрасту,

в основном сержантского состава. Даже в звании старшин и

командиров танков. А у нас они стали рядовыми саперами. И

как-то вызывает меня командир батальона майор Антонов.

- Вот что, сержант Скатулин, назначаю тебя старшиной

карантина. Карантин будет располагаться в казарме около

бани. Офицеров у меня нет. Будешь командовать карантином

один. Иди принимай пополнение, они уже замерзли, стоят на

улице. В казарме натопи печку. Организуй все, как полагается.

Сделай строевой расчет на шесть отделений и два взвода.

Назначь временно командиров. Составь списки, аттестаты

сдай в хозяйственную часть. Ясно?

- Так точно! Все ясно, товарищ майор.

Повторюсь, чтобы для себя четче выписалась картина

моей жизни и мое душевное состояние. Так начался мой

новый этап деятельности. Я за зиму побываю на нескольких

должностях, начиная от командира саперного отделения,

побуду заместителем командира взвода, командиром взвода,

старшиной и командиром карантина, заведующим складом

вещевого снабжения, членом избирательной комиссии и

стану командиром учебного отделения. И похождение по этим

должностям будет сопровождаться многими неприятностями.

Мне кажется, что я без них жить не могу. Будто у меня

59

60

нелегкая судьба написана на лбу, задана программой Сириуса.

Все впереди.

Когда мы приехали на постоянное место дислокации,

на 19 километр, уже начались заморозки. Но еще до этого,

после разминирования, наш взвод стоял под Никелем, между

двух озер, у моста. Там, вероятно, на берегу, предполагали

построить военный городок для саперов, были возведены

остовы из бревен нескольких казарм, в предположении, что

будут обиты досками. Но, видимо, на верху передумали. У нас

плановое хозяйство, но планы не согласованы, низов и

верхов.

Вот мы теперь и разбирали остовы, и грузили на

машины да самого снега. А когда приехали на 19 километр, то

оказалось, что военный городок саперов в полном разгаре

строительства. В этом месте у немцев были инженерные

склады. И они, как трофейные, остались у нас. Немцы делают

все капитально, не то, что мы - временщики. Тут, рядом с

дорогой Линохомари-Никель, площадка со строевым плацем,

была хорошая казарма, утепленная из щитов, с кочегаркой и

обогревательными приборами. Склады в сарае вещевого и

продовольственного снабжения. Домик командира с баней.

Домик штаба со множеством комнат. И на горе столовая с

кухней, и офицерские домики, и с медицинской службой в

палатках.

Приехал я, что называется с места на место. Я тут

воевал, на одиннадцатом километре. Первая батарея стояла в

точке у церкви, Наша казарма еще строится в недалеко от

обоих столовых, а нас поместили в палатках, около немецкой

бани, превращенной сейчас в казарму.

Первая неприятность возникла незамедлительно, как

только я со взводом приступил к строительству. Сначала наша

кухня располагалась под горой за немецкой баней у ручья на

открытом воздухе. За пищей с котелками от отделения ходил

один человек. И как-то красноармейца Кононова поймали, он

60

61

переливал суп в свой котелок из других котелков. Мои ребята

требовали его наказать. А я по своей глупости ничего не

придумал лучшего, как заставил Кононова проползти

двадцать метров по-пластунски. Мне казалось, что это дело

на этом и закончилось. Начальству я об этом не докладывал.

Но это событие получило для меня печальное продолжение.

Перед этим наш ротный Терехин уехал в Германию по

замене в Группу войск. А вместо него прибыл капитан. Он

назвал себя ростовским жуликом.

- Смотрите у меня, в оба, - изрек он перед строем

роты. - Соблюдать дисциплину и порядок. - Он по выговору

сильно картавил, его язык, будто не помещаясь во рту,

вывалился. Сам он высокий, стройный, худой, краснолицый,

то и дело заправлял гимнастерку за ремень и поправлял

портупею. Руки у него все время двигались и дрожали, а

голова крутилась из стороны в сторону. Глаза он отводил от

строя, будто, что-то читал справа или слева. - Я не потерплю

безобразия. Я - ростовский жулик, дошел с боями до Берлина.

И вот этот ростовский жулик, капитан, мой новый

командир роты, на другой день вечером, в темноте, вызывает

меня из палатки, поднял полу входа.

- Скатулин, сержант Скатулин, ко мне.

- Товарищ капитан, по вашему приказанию сержант

Скатулин прибыл. - Хотя и полярная ночь, но в бледном

пространстве лицо капитана хорошо различимо. Вижу и

чувствую, что капитан в хорошем подпитии. Его язык с

трудом вращается, вываливается наружу. Но меня это не

тяготит, у нас у всех есть недостатки. И я его не осуждаю.

- Иди, иди, сюда. Иди за мной. - Мы заходим слева от

палатки. Капитан поворачивается ко мне, вынимает немецкий

пистолет «Вальтер» и наставляет на меня.

- Лложись! Лложись на снег, приказываю! - Я лег. - По-

пластунски ползи. Вперед!

61

62

- Есть, ползти по-пластунски. - И я на животе,

перебирая ногами и локтями, двигаюсь вперед. И продолжаю

говорить: - Приказ начальника - закон для подчиненного.

Товарищ капитан, от ползания по снегу, я испытываю

удовольствие. Физзарядка. Сколько и докуда ползти,

прикажете?

- Ммолчать! Пползти! Ппристрелю! - И капитан

выстрелил. Я остановился. Вроде бы еще живой, не ранен

пулей. Смотрю снизу вверх на него. Руку с пистолетом он

держит над своей головой. Видимо, я переборщил, моя

демагогия вывела его из равновесия.

- Встать! - Я встал. - Ложись! Встать! Ложись! - он

выстрелил еще вверх и ушел. Событие так быстро

развивалось, что я не успел испугаться, а было от чего

сдрейфить. Он, ростовский жулик, вполне мог меня убить. Он

был пьяный вдребезги. Я только теперь ощутил страх. Вытер

пот с лица и продолжал лежать. Из палатки выбежали

солдаты и подняли меня.

- Ну, что вы, ребята, все нормально. Я занимался

ночным спортом. Тренировался ползать по-пластунски,

только и всего. - Пытался пошутить я дрожащим голосом. И я

тут же сообразил, что получил заслуженный урок. Я превысил

свои права по отношению к Кононову, заставил его ползти. А

теперь такое же наказание получил сам. Как аукнется, так и

откликнется. Но капитан превысил свои права значительно

больше, чем я. Плюс к этому он применил оружие. А только

перед этим зачитывали приказ о сдаче трофейного и

советского оружия, находящего в личном пользовании

военнослужащих. А он не сдал. И теперь его по головке не

погладят. И он передо мной еще поплачет и постоит на

коленях, подумал я.

- Знаем. Видели. И слышали. - Сказали ребята.

У нас все на виду и на слуху. Так что и без доклада

начальство все знает. Днем на работе подходит ко мне

капитан, мой командир роты, и, не глядя на меня,

62

63

заплетающимся голосом, брызгая слюной с похмелья,

говорит:

- Сержант Скатулин, тебя вызывает начальник особого

отдела. Я уже у него был. Прошу тебя, пожалуйста, не говори

ему о пистолете, и о том, что я стрелял. Извини меня, я

погорячился. На войне нервы расшатаны. Скажешь о

пистолете, то меня в лучшем случае разжалуют, а в худшем -

посадят в тюрьму. Извини, я перед тобой в долгу не останусь.

- Ну, что вы, товарищ капитан, какие могут быт счеты.

А я понятия не имел, что у нас есть начальник особого

отдела, типа КГБ или Смерш, смерть шпионам. Особист жил

в одном домике с моим ротным. У него дома и кабинет. Он,

видимо, прикомандирован к батальону и не подчинен

командиру батальона.

- Товарищ старший лейтенант, сержант Скатулин по

вашему приказанию прибыл.

- Здравствуйте, Скатулин. - Он подал мне руку. - Я

вызывал вас, но не приказывал. Садитесь. Чай пить будете?

Нет. А я попью. Вы знаете, кто я такой?

- Нет, товарищ старший лейтенант, я не знаю вас.

- Я начальник Особого отдела. У меня к вам несколько

вопросов. Отвечайте точно. Недосказанности быть не

должно. Вас вчера ночью командир роты вызывал на беседу?

- Так точно. Вызывал.

- Ну, что вы забубнили, так точно. Просто отвечайте.

Вызывал. А о чем вы говорили, если не секрет?

- Говорили мы про службу. Холодно в палатках. Мало

заготавливаем берез на дрова. Строительство идет медленно.

Плохая дисциплина. Отсутствие всякого порядка.

- Так, так. А где вы разговаривали, в каком месте?

- Там, у палатки, где живем.

- А вы, стоя или лежа, разговаривали?

- Стоя, товарищ старший лейтенант. Нормально.

63

64

- А разве вы не ползали по-пластунски на снегу по

приказу командира роты? - Я замялся, не знаю, как ответить. -

Ну, что?

- Никак нет. А что мне и физзарядкой нельзя заняться

в свободное время. Рожденный человек ползать, летать не

может. Я каждый вечер на лыжах катаюсь. А иногда ползаю.

- А командир роты был пьяный или нет?

- Не знаю я. В темноте лица не видно, а близко ко мне

он не подходил. Я запаха никакого не слышал.

- Запах обоняют, а не слышат. А командир роты

стрелял из пистолета? Вы видели пистолет у него в руках?

- При мне не стрелял, нет. А без меня - не знаю.

- Ну, ладно. Вот бумага и ручка. Пиши объяснительную

записку.

- Товарищ старший лейтенант, я не знаю, как писать. Я

не умею писать объяснительных записок.

- Я подскажу. Помогу. Пиши. По середине.

Объяснительная записка. С новой строчки пиши. Я, Скатулин

Николай Иванович...

Он мне диктовал по сути вопроса нашу беседу. Из

этого я понял, что он был не заинтересован, моим

признанием, уличить капитана в незаконном хранении

оружия и вооруженного насилия надо мной. А в заключении

сказал:

- Я с капитаном еще разберусь. А вам нечего бояться

его. Он вас больше не тронет. А в случае чего, каких-либо

действий с его стороны, попрошу меня поставить в

известность. А если увидите у него пистолет, то мне об этом

доложите немедленно. Понятно? Товарищ Скатулин?

- Так точно! Понятно! Разрешите идти?

Вот такая у меня состоялась беседа на первый раз с

начальником Особого отдела. Но потом пришлось мне с ним

беседовать еще несколько раз. И всегда я был потерпевшей

стороной. Но об этом потом.

64

65

А сейчас я оставил свою первую саперную роту и

принял карантин из Германии. Ребята одеты были хорошо,

как победители, не то, что мы, затрапезные северяне. Они в

добротных яловых немецких сапогах, а я в - обмотках. У них

трикотажное нательное белье и шерстяное теплое. А я такого

белья и не видывал. Теплые шерстяные свитера. Одежды у

них много. Часть надета на себе, а другая часть в чемоданах и

вещмешках. И почему-то в хозяйственной части мне

приказали, прежде всего, изъять всю не стандартную не

военную одежду и сдать на склад. И одеть, новое пополнение,

в нашу одежду, в наше белье и в ботинки. Мне показалось

это немного странным. Думается, что кто-то хотел

поживиться трикотажным и шерстяным бельем, сапогами и

свитерами. Но приказ - есть приказ. Я не имею право его

обсуждать или строить какие-либо домыслы.

Я построил ребят в две шеренги с большим трудом.

Они или не знали, что такое строй или не хотели подчиняться

мне. Не зря говорят, что армия кончается у авиаторов и у

танкистов. Но я был настойчив до настырности, как мне

приказано, привести людей в надлежащий воинский вид.

- Слушай, мою команду! - Крикнул я. Да так, что все

приумолкли. - В две шеренги, становись! Отставит

разговоры! Быстро занимать свои места. Носки подравнять.

Видеть грудь четвертого человека. Застегнуть на груди

пуговки. - И, приведя на них в порядок форму одежды,

продолжал командовать.

- Равняйсь! Чище равняться! Смирно! Не шевелись!

Вольно! А теперь, слушай два приказа. Кто там, на левом

фланге, разговаривает? В строю запрещается разговаривать, И

ноги расставлять. Пятки вместе, носки врозь. Слушай приказ.

Вот что ребята. Приказано всю, не стандартную, не военную,

гражданскую одежду сдать на склад. Только я это произнес,

как зашумели мои ребята. Строй почти рассыпался,

образовалось Новгородское Вече. Каждый шумел о чем-то.

65

66

- Не сдадим. Это наша одежда. И в баню на мороз не

пойдем. Идите сами морозить предметы мужского обихода.

Я вижу, что убеждать бесполезно и не нужно. Надо

переходить ко второму вопросу и восстановить порядок.

- Второе, слушай меня, отставить демагогию. Вот,

висит на доске дежурного по роте документация и

распорядок дня. Там написано, что делать и в какой час, что

делать. И попрошу всех изучить и строго выполнять. - Я

обошел строй.

- Старшина Телегин, назначаю вас дежурным по роте.

Возьмите себе трех дневальных. Очередного дневального

поставьте к тумбочке. В случае прихода офицеров подавать

команду смирно и дежурный на выход. А дежурному

рапортовать. Исполнять. Вольно! Разойдись! Всем по

порядочку подойти ко мне к столу и записаться.

Потом, я собрал кое-какое хламье, тряпье, которое

ребята мне отдали добровольно, и сдал на склад. Многие

сержанты, у них почти все были сержанты, сначала

позволяли себе делать враждебные выходки, грубость. Я в

казарме не спал. Все-таки, побаивался молодецких ребят. Мои

нервы все время были на пределе. Танкисты народ

сплоченный и стойкий. Народ чужой, побывавший в

Германии, а там многое сходило с рук. Их непредсказуемые

поступки надо предупреждать. Даже, командир роты, капитан

и тот злодей, размахивает пистолетом перед человеком.

В это время нам выдали деньги за разминирование

трассы электропередачи. Я получил 950 рублей. А в карантин

комбат назначил командовать старшего лейтенанта. Я у него

купил карманные часы за четыреста рублей. И был счастлив

до предела. То и дело посматривал не на время, а на часы. А

через три дня мой новый командир уехал по замене в

Семипалатинск. Я опять остался один. И вскоре карантин

закончился, всех ребят распределили по ротам.

66

67

Я дня три был не удел. А потом меня определили

заведующим складом вещевого имущества батальона. Ну, эта

должность мне очень понравилась. Я подчиняюсь только

начальнику снабжения капитану интендантской службы. А

подчиненных у меня нет. Но и тут я опять наскочил на мель.

Я не могу жить без происшествий. Или я зануда или не

везучий? Посмотрим, какой я. До меня заведующим складом

был ефрейтор Коля Колышкин. Коля хороший парень, но

верткий. Он совмещал обе должности: и писаря и

кладовщика. Я с ним не поладил, а может наоборот, он со

мной не поладил. Колышкин был писарем вещевого склада,

как его называли ОВС. А продовольственный склад называли

ПФС. Там был то же свой писарь. Писаря занимаются учетом

и выпиской положенного имущества личному составу. Эти

ребята насквозь прожженные специалисты своего дела.

Продуктовый писарь может из сена сделать масло, а вещевой

- из рогожи английское сукно для офицерского состава. И все

будет по закону. Существуют переводы одного вида товара в

другой.

Что сотворил Колышкин, я не знаю. Только однажды

вечером он затеял со мной драку. В подвыпившем виде,

обзывая меня всяческими поносными словами, бросился на

меня с кулаками, и ударил в грудь кулаком, а я в качестве

сдачи съездил ему в поддых. И все. Почему-то разбираться со

всем этим стал начальник Особого отдела. Этот секретный

человек, редко показывался на глаза. И вызвал он меня к себе

опять через своего соседа, капитана, бывшего моего ротного,

ростовского жулика.

- Скатулин, мой сосед просил тебя зайти к нему.

Наверно, по поводу Колышкина. Он бросился на тебя с

кулаками? Так?

- Ну, так что у вас там, Скатулин, с Колышкиным

произошло? Что вы там не поделили? Почему он вас ударил.

67

68

- В грудь ударил. А за что, товарищ старший лейтенант,

я не знаю. Честное слово, не знаю. Он мне не сказал, а я

понятия не имею, И не могу догадаться.

- Вы его покрываете, Скатулин. Мне не хотите сказать

правду. Смотрите, если я узнаю, что вы врете, то у вас будут

неприятности.

Особняк меня вызывал еще несколько раз и заставил

написать объяснительную записку. Но я потом, спустя

месяцы, не узнал, а догадался по намекам, в чем было дело.

Два склада разделены металлической сеткой. В одной части

продовольствие, а в другой - вещевое имущество. Коля

Колышкин, перед сдачей склада мне, спрятал на чердаке

имущество, хромовые офицерские сапоги и офицерское

обмундирование из английского сукна. Вещи очень дорогие.

Он смухлевал в документах, что комар носа не подточил. Как

говорится, сэкономил.

А перед моим приемом вещевого склада, сверхсрочник

продовольственного склада уволился в запас. Вот он-то и

залез на чердак, и взял Коли Колышкина имущество. Сетку

заплел и полагал, что не оставил никакого следа. Но потом

Колышкин обнаружил, что пыль на досках коленками стерта с

той и другой стороны сетки. В обще-то, Коля Колышкин,

хороший парень, сибиряк, белобрысый заядлый курильщик,

очкарик. Когда второй раз вызывал меня особист, то мой

начальник капитан интендантской службы предупредил,

чтобы я не сболтал лишнего. Я, конечно, не сказал, ничего

лишнего, хотя о причине драки я догадывался. Да мне,

кажется, знал и особист, но ему нужны были свидетельские

показания. А когда я уходил, то Коля Колышкин приложил

палец к губам. Он уже был уверен, что я его имущество не

брал. И он меня дружески угощал папиросами, под

названиями охотник и стрела. До конца его увольнения я был

с ним в дружеских отношениях. И он не раз выручал меня из

беды. Так что я повторяю, как аукнется, так и откликнется.

68

69

Говорят, что хорошо иметь друга писаря. Раньше

ходила байка. Встретил старшина на вокзале затрапезного

полустанка лейтенанта.

- Товарищ лейтенант, выручи, попал впросак. Пропил

деньги с девками, а теперь не на что купить билет и доесть до

службы. Дай сотню рублей взаймы. Клянусь, пришлю,

поверь.

- На, я не обеднею, если даже не пришлешь.

Записал старшина адрес воинской части лейтенанта. И

что вы думаете? Через месяц приходит приказ о присвоении

лейтенанту воинского звания старшего лейтенанта. А через

год - капитана. А еще через год - майора, потом

подполковника. А потом пришел приказ о присвоении,

бывшему лейтенанту звания полковника и письмо от

старшины

- Извини, я больше воинскими званиями не

располагаю.


Комиссия по выборам 724 ОСБ, в порядке слева на

право: лейтенант Водолазкин, жена начальника штаба

капитана Сергеева Ася, командир роты, капитан, старший

сержант Николай Беляев, сержант Николай Скатулин.

А зимой были выборы депутатов в Верховный Совет

СССР, а я был, когда еще в роте секретарем комсомольской

организации, то и был избран членом комиссии по выборам.

Председателем комиссии был секретарь партбюро, а членами:

от общественности жена начальника штаба батальона,

капитана Сергеева, от рот лейтенант Водолазкин, командир

взвода собаководов, Коля Беляев, заместитель командира

учебного взвода и я. У меня сохранилась фотокарточка, как

мы выдаем бюллетени во время голосования в штабе

батальона. Бюллетень на одном фото мы выдавали Коле

Колышкину. И надо же было случиться такому несчастью. По

среди дня, на участок зашел подполковник Крупица,

корпусной инженер. Он приехал из Мурманска, проследить за

69

70

ходом голосования. Ну, все тут ему доложили, как полагается,

представились. Он походил, поговорил со всеми, шутил.

А подполковник Крупица, вовсе не крупинка, а именно

Крупица, человек гигант. Высокий, солидный, в бекеше, из

тонкого английского сукна, цвета хаки, с роскошным

воротником и в папахе. Мы слышали, что Крупица приехал

вчера, попарился в бане у комбата вечером. И вот он тут, на

участке.

- Сержант Скатулин, а ты, в какой роте служишь? -

Спросил почему-то меня, наклонив голову ко мне, чтобы в

полумраке лучше рассмотреть. Я облизнулся, я не знаю, что

сказать.

- Товарищ подполковник, только что командовал

карантином на Хуторе.

- Знаю. А теперь кем командуешь?

- Теперь я заведующий вещевым складом.

- Как? Ты заведующий складом. Кто же тебя поставил

заведующим складом? - И он стал искать кого-то глазами.

- Начальник штаба? Где начальник штаба? - Капитан

Сергеев выскочил из соседней комнаты.

- Слушаю вам, товарищ подполковник.

- Я, Скатулина, переводил приказом по корпусу из

дивизионного батальона в корпусной батальон, что, по-

вашему за маневр? Чтобы он у вас хозяйственными работами

занимался? Он младший строевой командир. А вы его

поставили разбирать грязные тряпки. Сейчас же при мне

отдайте приказ о назначении Скатулина командиром учебного

отделения. И пусть сегодня спит там, в учебном взводе.

- Есть, товарищ подполковник, отдать приказ о

переводе Скатулина командиром отделения в учебном взводе.

- Ты понял, Скатулин, что тебе надо делать? Займись

вплотную обучением и воспитанием будущих младших

командиров. Мне известно, что ты воевал. Вот и передавай

опыт, как надо воевать. А как ты, интересно, совмещал

70

71

работу, будучи секретарем комсомольского бюро первой роты

и заведующего складом? Замполит? Где замполит?

- Я здесь, товарищ подполковник. Получилась

накладка. Исправим, товарищ подполковник.

- Иди, пиши приказ.

Я понял, что подполковник Крупица оставил в

корпусном батальоне нас троих: Александра Твердохлебова,

Колю Беляева и меня, как лучших командиров для учебного

взвода. Ну, что же делать? Надо оправдывать доверие

начальства.

Закончилось голосование. Посчитали мы голоса.

Закруглили всю избирательную работу. И нам накрыли

праздничный стол. За счет, кого и чье было угощение, я не

знаю. Но возглавлял наш праздник замполит с начальником

штаба. К нам присоединились еще три дамы, жены офицеров.

Выпили мы настоящей бутылочной, не разливной водочки и

хорошо закусили. Просидели мы до подъема. Попели песен.

И разошлись. И я, подвыпивши, тут же сделал глупость.

Почему-то зашел разговор о том, что вот Скатулин пишет

заметки по боевой подготовке в окружную газету «Патриот

Родины». А кто-то летом написал кляузу на замполита и

начальника штаба, что они не доставляют письма и газеты на

разминирование в роты. Но кто написал об этом, пока они не

знают. Они смотрели на меня.

- Не ты ли писал, Скатулин? - Спросил замполит.

- У нас писарей в батальоне больше нет, кроме тебя, -

подтвердил начальник штаба. - Если ты, Скатулин писал, то

признайся? Дело прошлое. Мы на тебя не в обиде.

А я дурак, развесил уши, и брякнул, что я писал с

разминирования об этом в газету.

- Я не штатный корреспондент газеты, пишу обо всем,

и об этом писал. Газета с меня требует писать о жизни и быте

военнослужащих. И ничего тут плохого нет.

71

72

- Да, ничего плохого нет. Но мы, я и начальник штаба,

получили по выговору в приказе. И это отразится на нашем

служебном положении. Капитану Сергееву майора до сих пор

не дают. И меня на совещаниях каждый раз склоняют. Но

дело прошлое. Ты уж больше не пиши в газету, а сначала

сообщи нам. Мы сами примем меры.

Вот так печально закончился наш праздничный вечер.

Не стоило мне признаваться в писании и брать на себя

тяжелый груз ответственности косых взглядов? Но, как видно,

после решения Крупицы, что хозяйственника из меня не

получилось. А может быть это к лучшему. Я строевой

командир, а начальству виднее, куда меня послать и что

заставить меня делать. Хотя, как знать, бабушка надвое

сказала, за мной мальчик не гонись, то обожжешься. На этот

раз командиром учебного отделения я был недолго. Курсантов

весной выпустили, и взвод расформировали, а меня

направили в первую роту к ростовскому жулику. Но на этот

раз он меня уговаривал перейти в его роту до осени. А там,

будет опять сформирован учебный взвод, и я вернусь на свое

штатное место.

Рота опять уехала на разминирование под город

Никель. Я там еще не всю землю истоптал ногами. Лагерь

наш расположился южнее Никелевского озера, где-то вблизи

аэродрома, на берегу шустрой реки. Но эта речушка нигде не

впадала в озеро, как мне показалось сначала. Куда она текла,

не знаю. Главная дорога Линохомари-Никель, огибает с юга

озеро. Слева от дороги, озеро с песчаной отмелью, а справа -

болото с единственной дорогой на аэродром и в наш лагерь.

И этот перешеек шириной в пятьсот метров и длиной в пару

километров, в том числе песчаная отмель - пляж и болото,

сплошь заминированы несколькими минными полями. А

также частично другая территория до Никеля и в другую

сторону до Моста, на перешейке двух озер, засорена минами

72

73

и другими взрывоопасными предметами. Тут нам и предстоит

работать целый месяц. Вот поэтому, я и описываю подробно

эту местность. Я к ней буду возвращаться снова и снова,

внося и упоминая различные подробности. И буду описывать

смертоносные происшествия. Для нас другой дороги нет, нам

тут жить и умирать. Раньше зависело от начальства, быть нам

здесь или не быть, а теперь, быть или не быть зависит только

от нас.

И самое интересное то, что я опять избран секретарем

комсомольского бюро. И у нас во взводе опять нет командира

взвода. Вторым взводом командовал лейтенант

Сторожевский, а третьим - лейтенант Любимов. Юра

Любимов станет хорошим моим приятелем. Можно сказать,

что мы станем друзьями. Он костромич и окончил в

Костроме, Ленинградское инженерное училище, которое

выезжало из Ленинграда на время блокады. Юра типичный

русоволосый парень, среднего роста, отличный танцор,

любитель стихов. Кажется, отца у него не было. Во всяком

случае, при мне отца он никогда не упоминал. Матушка его из

благородных девиц, скорее всего учительница, воспитывала

его в благородном духе старых времен. Матушка Юры

подарила ему книгу запрещенных идеалистических

стихотворений, болезненного поэта мученика Надсона. Это я

так его оцениваю. У каждого свое мнение. А мнение другое

надо уважать. Я, конечно, кроме стихов Пушкина и

Маяковского не читывал. И Юра мне еще зимой на зимних

квартирах дал эту книгу почитать на пару дней. Юра очень

дорожил этим подарком матушки. Стихи мне понравились.

Но очень грустные стихи. Я читаю с удовольствием, но не

люблю их.

Мы устроили лагерь, несколько дней занимались

боевой подготовкой. Тренировались в сплошном

разминировании местности. А в воскресение, в выходной

73

74

день, стояла южная погода, солнце на голом небе, греет, что

надо, температура 25 градусов. И в это воскресение командир

роты разрешил увольнение в город Никель всем желающим.

Я не собирался в увольнение. Взял книгу и уселся на берегу

речки. Я люблю бездумно смотреть на бегущие струи воды.

Вода живая, переливается, светится, играет, сверкает

множеством оттенков мыслей, чувств и впечатлений. И мне,

то, весело, то грустно, смотря потому, какую информацию я

принимаю в воображении. Я не знаю, что такое думать, но

понимаю, что, значит, воображать и представлять. Я умею

вызывать и строить образы. Вот вижу, как матушка идет с

ведрами за водой на реку. При мне она черпает воду, и я с ней

разговариваю.

Сижу я на бережку, покуриваю газетную самокрутку из

Елецкой махорки. То на страницу посмотрю, а то на воду.

Вдруг подходит командир третьего взвода лейтенант

Любимов. Я встаю.

- Во-первых, сиди Николай. А, во-вторых, лучше

пошли. Я пришел за тобой. Пошли в город со мной. Вдвоем -

веселее. У меня в городе есть знакомые, бывшие мои

подчиненные. Я когда-то служил в инженерной саперной

бригаде. А почти вся бригада была демобилизована и

оставлена на восстановление Никеля. Так что, мои ребята

ждут меня в гости. Они живут хорошо.

- Так, товарищ лейтенант, вы пойдете в гости, а я не

званый гость. А он хуже татарина, как говаривал мой дед. - Я

встал и стою перед ним по стойке смирно, как и положено

стоять перед начальством. Он смеется и берет меня под руку.

- Ладно, Коля, стоять по стойке смирно будешь потом,

в лагере. Переодевайся в новое обмундирование и пошли. До

города всего три километра. Дорога хорошая, мы быстренько

дойдем. В город идет много ребят. А мы там отделимся и

пойдем на американскую улицу. И там будет весело, красиво

проведем день.

74

75

Нам перед отъездом на разминирование выдали

новенькое обмундирование: Сапоги кирзовые, брюки,

гимнастерку, пилотку, белье и портянки. Так что можно идти

хоть на свадьбу.

- И вот что, Николай Иванович, Коля, когда мы не на

службе, зови меня просто Юра. Я старше тебя всего на один

год, а по месяцам даже меньше. Так что, считай, что мы

одногодки. И друзья.

Пока шли до Никеля, Юра рассказал мне всю свою

короткую биографию. Он родился в городе Костроме,

матушка учительница, отец погиб на войне, он закончил 10

классов, и в Костроме окончил ускоренный курс

Ленинградского военно-инженерного училища. И вот воевал

в составе инженерно-саперной бригады, будучи командиром

взвода.

- Я очень люблю стихи. И ты любишь стихи и даже

пописываешь. У меня есть книга стихов Надсона, подарок

моей мамы, я уже тебе давал читать. Приедем на зимние

квартиры, я снова тебе дам книгу почитать. А ты мне дашь

почитать стихи Константина Симонова. Идет?

Юра шагал, как всегда, большими шагами, грузно

переставляя ноги в больших хромовых сапогах, несколько

широко расставляя носки, которые мне казалось, были

длиннее нормы. Когда он бежал бегом, то ноги почти не

поднимал над землей. А остановившись, то обязательно

отряхивал брюки на бедрах ладонями. Плечи его двигались в

такт движения ног. Казалось, что это человек длительных

маршей с большой солдатской выкладкой. Такова у него была

сформировавшаяся походка. Я Юру узнавал на расстоянии по

походке.

Как-то я в немецкой землянке нашел томик,

стихотворений Симонова. Небольшой томик, издания

военного времени, и я задавался вопросом, как он попал в

немецкую землянку? Но ответа не находил. Лейтенант, Юрий

Любимов, привел меня в роскошную квартиру, на втором

75

76

этаже, где были все удобства: три комнаты, кухня, туалет,

кладовая и коридор. Это квартира для больших чиновников, а

не для солдат. Говорят, что эти дома, по улице на косогоре,

строили американцы в начале века. И во время войны дома

уцелели. Немцы подорвать не успели, посчитали

малоценными или рассчитывали вернуться в город?

Оказалось, что хозяин квартиры, после демобилизации

из армии, привез в Никель семью и как хороший специалист

на заводе, получил квартиру. Хозяин квартиры был у

лейтенанта Любимова во взводе заместителем. Они были не

просто начальник и подчиненный, а хорошими друзьями. Как

только узнали соседи, что пришел их лейтенант, то в квартиру

пришло с десяток ребят, бывших подчиненных. Юра со всеми

здоровался за руку и обнимался. В квартире поднялся шум,

гам, расспросы, разговоры. И, конечно, началось застолье. А

потом, набежало много молодых дамочек с тарелками. Все

бывшие подчиненные старались угодить лейтенанту.

Обязательно чокнуться стаканами, обняться и поцеловаться.

Поднимали тосты, и не раз, за победу. Все были рады

счастью, что остались живы.

Но Юра пил водки мало, но подливал мне. Я дополню

его характеристику. Он щупленький парень, ремень на животе

у него болтается, потому что худенький, с продолговатым

лицом, с русыми, не густыми льняными волосами, гладко

причесанными на бок. Типичный русак, как-то он выглядел

по-мальчишески среди этих работяг Никелевского завода,

которым было далеко за тридцать. Эти мужчины были

фундаментом саперной бригады. Это они строили, и они

носили деревянные понтоны, величиной в деревенскую хату.

Они восстановили завод и работали на нем. В общем, Юра

Любимов отличный парень. Мне очень жаль, что я его в 1949

году потерял. Он уехал в Германию на замену.

В понедельник мы приступили к работе по

разминированию. Взвод лейтенанта Сторожевского пошел к

югу на аэродром. Взвод лейтенанта Любимого на запад, а наш

76

77

взвод, без командира взвода, к северу, к озеру. С нами,

впереди нашего взвода, шел капитан, командир роты,

ростовский жулик. Капитан на ходу, с картой в руке, картавя,

давал указания, как и что нам делать. Конечно, мы шли в

строю, в колонну по три. Впереди колонны три командира

отделений. Я - командир первого отделения на правом

фланге. Капитан поворачивался, смотрел на меня, и будто бы

мне давал указания. Мы шли по проселочной единственной

дороге, которая соединяет аэродром, с основной у озера,

дорогой, Петсамо или Печенга - Никель-, по-старому. По

главной дороге идут автомашины через каждые пять

километров, груженые рудой или концентратом, и обратно

порожняком. Не доходя перекрестка, метров пять,

остановились.

- Стой! Стой! - Скомандовал капитан. - Водите, слева и

справа болото, метров сто-двести, впереди песочная насыпь

дороги. За дорогой песочки, почти черноморский пляж. Но

вся земля немного поросло кустарником и травой. По

некоторым данным, по подрыву людей и животных, весь

перешеек на километр или на два, болото и пляж,

заминированы противопехотными минами эсмизец,

натяжного, разгрузочного и нажимного действия. - Он

остановился, посмотрел на проходящие машины, помахал

водителям рукой, а те бибикнули гудками ему в ответ. Он

тяжело вздохнул и опять закартавил.

- Наша задача разминировать этот участок. - И он

повел правой рукой по округе. Он высокий сухощавый,

кажется, еще стал выше. - Работа тяжелая, трудная,

кропотливая и смертельно опасная. Помните, мы, сегодня

находимся, абсолютно, не меньше, чем на войне. Некоторые

из вас воевали, как сержант Скатулин, Джафаров. Остались

живы. Берегите товарищей и себя. Не буду вас убеждать,

насколько важно и не обходило это разминирование для

страны. Люди подрываются. Скотина подрывается. Прошу и

приказываю еще и еще раз, правила разминирования строго

77

78

соблюдать. Никаких отступлений от инструкции. Работать на

участках. На перерывах выходить на дорогу, но с дороги и с

проходов не сходить. Перерыв. Командиры отделений ко мне.

Пошли нарежем участки для работы на каждого минера.

Вот после такого, не первого монолога капитана, мы,

все правила и порядки, изложенные в инструкциях, положили

на местность, вынесли в натуру, обозначив границы, с

помощью красных флажков. Капитан каждого человека по

отделениям, ставил на участок сам. Мне достался участок к

Никелю справа от дороги, на пригорке, наискосок от

городской пекарни, что находится слева от дороги, в низине, в

полукилометре от озера. А дальше, по правой стороне

дороги, через пару километров кладбище, больница с моргом

и город.

Я окинул участок взглядом. На нем растут трех-

четырех метровые березки, кустарник, меж камней гладко

вытоптанная земля. А дальше на подъем дорожка, за кустами

остовы палаток, выложенные из камней, и перед ними

лагерная линейка, то есть дорожка шириной метров пять, как

асфальтная, На месте палаток возвышаются груды

консервных, обгорелых банок, уложенные тщательно по-

немецки рядами.

- Значит, - произнес я вслух, сам для себя, подумав и

проанализировав, разведывательные признаки, - торопиться

мне не следует. Но особо и бояться не надо. Во-первых,

местность эту минировать нет здравого смысла. А во-вторых,

тут были склады, видимые с дороги. И не может быть, чтобы

тут не побывало население, знаменитые трофейщики, типа

мародеры. И если бы были тут мины, то они бы их

вытоптали, разминировали своими ногами.

И действительно, где гладкая земля, не нарушен грунт,

да сплошные каменные глыбы, там мин нет. Что тыкать

щупом в пустую землю? В общем весь участок я разбил на

зоны. Сделал и обозначил проходы, где местность надо

проверять, и точно знать, где можно свободно ходить. Мой

78

79

участок был примерно в гектар, сто метров на сто. Я это

подробно описываю потому, что это моя служба и работа, это

моя жизнь. Я работал целую неделю. Мне повезло, на своем

участке установленных мин я не обнаружил. Нашел с десяток

снарядов, две немецкие гранаты с деревянными ручками и

две не установленные мины зсмизец, без взрывателей. Я

очень тщательно осмотрел гнезда сожженных палаток. В

банках были консервы, овощные, жидкие, протертые до

пыли. Они с ужасным запахом консервов, что не возможно

есть. Вспомнил я по аналогии, как трудно есть мясо тюленя, с

рыбьим запахом до тошноты. Как мы ели прогорклое масло,

найденное сапером на нашей огневой позиции, сразу после

войны.

Я еще вернусь к описанию работы на участке и около

него. Я уже говорил, что в один из прекрасных дней,

произошло знаменательное событие. Было общее собрание

комсомольцев роты, на котором меня избрали ребята

секретарем первичной комсомольской организации роты.

Теперь часто меня офицеры роты, и особенно капитан, брали

с собой. Какой да никакой, а общественный замполит роты.

Штатного замполита роты у нас нет, не положено по штату.

Признаюсь, что мне не очень было удобно, я стеснялся, что

со мной считаются офицеры и старшина роты. Я к этому не

привычен и стыжусь пользоваться доверием. Все-таки, я

только сержант и должен знать свое место. Во мне сидит

рабство. Я ни на минуту не забываю, как где-то прочитал

фразу, написанную у ресторана, в смысле, что собакам и

солдатам вход воспрещен.

Юра Любимов все свободное время проводит со мной.

Он съездил на зимние квартиры и привез свою книгу стихов

Надсона.

- Извини Коля, это мамин подарок. Не могу никому

дать в руки. Подарок со мной и мама со мной. Я мамой очень

дорожу. Если будешь слушать, то я тебе почитаю любимые

стихи.

79

80

Конечно, такого поэта, как Надсон, я не слыхивал, в

школьной программе его нет. Он - запрещенный поэт, как

идеалистическое отрепье, упадочный поэт, как и Есенин.

Одного поля ягодки. В здоровом теле советского человека

должен быть здоровый дух. Он не пролетарский, не народный

поэт. И читать его советским людям не следует. Да его и не

издавали. У Юры было дореволюционное издание. Но

дружбой с Юрой Любимовым я дорожил, я всегда помнил,

что он офицер, а я сержант. Однако с его стороны я не

чувствовал высокомерия. Он много раз выручал меня по

службе.

Я - человек, не святой. Кто безгрешен, тот кинь в меня

камень. Я думаю, что хороших и плохих людей нет, есть

поступки людей хорошие и плохие. Юра не раз меня брал в

самоволку, потом в Мурманске и Коле, как напарника, своего

товарища, водил на танцы. Он выписывал мне

увольнительную записку, и мы уходили в ресторанчик, в

котором можно было танцевать. Я был при нем

телохранителем. Я не танцевал, а сидел за столиком и

смотрел. Я танцевать не умел. Забегая вперед, еще скажу,

один раз мы были в клубе, в Коле, на концерте приезжих

артистов. Один артист, по внешнему виду похожий на

Маяковского, читал стихи о Советском паспорте. Я впервые

увидел артиста и услышал голос поэта. И был потрясен тем,

что так можно мастерски владеть словом. С этого дня, я еще

больше полюбил Маяковского, выучил много его стихов и

сам их декламировал. На этом концерте, я познакомился с

пропагандистом Кольского райкома партии, который писал

стихи, и долго я с ним дружил, и проездом много раз ночевал

у него. Он жил с матерью и с сестрой в стесненных условиях,

в бараке напротив Кольского вокзала. Но был всегда добр и

внимателен ко мне. Всегда было покормят и уложат спать. А

это, в послевоенное время, имело главное значение для

жизни. И я его вспоминаю добрым словом. Совсем не много

80

81

надо сделать, чтобы быть хорошим человеком. Не быть

плохим.

Но это все к слову. Я занимаюсь разминированием,

хожу и тыкаю землю щупом. Однажды капитан, командир

роты, ростовский жулик, пошел проверять работу минеров

нашего взвода, после обеда. С собой взял целую свиту, вновь

прибывшего командира взвода, молодого лейтенанта

Едемского, белоруса, кажется, уроженца витебщины,

заместителя командира и меня. Нас сопровождал сержант,

командир отделения участка. Это было на углу двух дорог, на

болоте, слева, при выходе с аэродрома. Мы шли за капитаном

по проходу между белыми флажками. Я позади, как и

полагается подчиненным, на расстоянии пяти метров. Под

ногами чавкала вода, вылетая брызгами между ржавой

травой. Ничего не обычного не было. И по этому проходу, где

проверен каждый квадрат в десять сантиметров, ходил все

много раз. И я уже ходил.

Тишина. Едва слышны негромкие разговоры. И вдруг

четкий выстрел, как у самого уха пистолетный щелчок, бах. Я

вздрогнул от неожиданного звука. Не сразу соображаешь, кто

может стрелять из пистолета. Мы на минном поле, тут не до

шуток. Страх самозащиты родился раньше меня. Голова

автоматически ушла в плечи. И, наверно, по привычке, я

присел. Стал короче ростом. И, наверно, лег бы на землю,

если бы не болото. Потому что моя степень защиты, без

моего сознания знает, что за первым выстрелом всегда

следует второй. Гляжу на капитана и вижу, как из-под ног его

вьется к верху струйкой сизый дымок веревочкой. Все! Капец!

Пронеслось, не мыслю в голове, а свистом в голове. Сейчас

уже идет взрыв. Летит смертоносная шрапнель. Лечь на

землю уже не успеть. Сознание выключилось. Между дымом

и взрывом время исчисляется миллионной долей секунды.

81

82

Гляжу широко раскрытыми глазами, вероятно, с

застывшей мертвой маской на лице от испуга. Капитан,

командир роты, ростовский жулик, стоит на месте, на мине.

Он ногу не поднял, а повернул лицо к нам. Я увидел на его

лице смертельную маску: большие, по блюдечку, стеклянные

глаза, открытый рот, с золотым зубом и белую кожу на лице,

из белой лайковой перчатки. Или это было лицо покрашенное

известью, как стена. Это был не живой человек, прошедший

войну от Сталинграда до Берлина. Это была картина, мумия

или скульптура. Что с нами делает страх? Который, даже, мы

не успели ощутить или узнать? От страха рвутся или

взрываются нервы. Но если я не помню себя, то не ощущаю и

страха. Мы в троем замерли в пяти метрах от капитана. Но

секунды шли, как бы ногами отмеривая расстояние, от

сработавшей мины до нас, а взрыва не нет. В ясное чистое

безоблачное небо сейчас должна выскочить мина. Она

опрокинет капитана вверх тормашками и на высоте метра

взорвется. Услышим ли мы, как засвистят шрапнельные

шарики? Увидим ли мы голубое опрокинутое небо, которое

упадет на нас? Матушка, дорогая моя. Хорошо, что ты

вовремя умерла. Ты не получишь на меня горестную

похоронку.

В мозгу, в памяти, не перед глазами, а где-то там,

внутри, промелькнула вся моя предыдущая жизнь, как кино,

не длительное, а мгновенное. Р-р-раз, и все двадцать лет

жизни увидел на одной картинке. Это что? Предсмертная

судорога мозга? Но где же царица жизни защитная

импульсно-иммунтная система? Или еще какая-то система?

Почему она не сработала, как тормоза? Почему я не лежу на

земле? Ведь я должен втиснуться в землю настолько, что она

должна сдвинуться с орбиты. Я стою, как истукан, как

бетонная скульптура в парке. Что это значит? Много вопросов

и ни одного ответа, а главное нет поступка. Не тогда, когда

опрокинется небо, а поступок нужен сейчас.

82

83

Вот дымок прекратился, как оборванная нитка.

Вышедшая струйка сморщилась и распалась. Взрыва нет.

Капитан еще стоит на мине пять минут, и мы стоим, и

смотрим на него. Мы окаменевшие скульптуры. Но вот,

капитан поднял ногу и шагнул в сторону. Я подошел,

раздвинул траву и мох руками и поднял мину эсмизец. Тетерь

бояться было нечего. Взрыватель с тремя усиками сработал,

капсюль воспламенился, а пороховой, вышибной заряд не

воспламенился. Отсырел и не привел мину в действие. Я

мину разобрал. Вот и все. Так и есть. Судьба. Мы родились в

рубашках. На роду было написано, тут на болоте не

погибнуть. А может быть, вера в судьбу человека - сущая

чепуха? О вере на досуге надо будет подумать и

поразмышлять. Но случайность и совпадение существуют, но

они производные больших чисел. Это не то, что производная

икс в квадрате, равна два икс. Тут скорость неподвижной

точки равна нулю, потому что - нет взрыва. И угловой

коэффициент прямой равен единице, потому что - мы живы.

Были нарушены меры предосторожности. Инструкция

запрещает групповое хождение по проходам минного поля. А

при расследовании установили, что мина на проходе минером

была найдена. И был установлен около мины красный

флажок. Но накануне, в спешке и торопливости, при подрыве

других мин, ее пропустили. А красный флажок после

окончания подрывных работ кто-то снял автоматически, как

забытый случайно. Все можно объяснить. Любой поступок

человека можно оправдать. Но совершенное действие нельзя

вернуть назад, оно не пружина, имеет достаточную

деформацию. Все хорошо, когда все кончается хорошо. Но, к

сожалению, бывает, что кончается худо, да так чудо, что

дальше некуда. Самый худший вариант - это ЧП - смерть.

И мы в этом году без ЧП - чрезвычайного

происшествия, вне обошлись. Заместитель командира взвода

лейтенанта Сторожевского сержант Магомедов совершил два

83

84

героических поступка прямо у меня на глазах. Я секретарь

первичной комсомольской организации, и его поступки

входят в мою сферу общественной деятельности. Первый

поступок - это подвиг, который спас жизнь лейтенанта

Сторожевского. А пери втором поступке - Магометов спас по

обязанности сапера, но по своей глупости, нарушив меры

предосторожности, подорвал себя. Сержант Магометов погиб

ни за что, и ни про что. Он совершил глупый поступок, не

потому что был дурак, а потому что сделал то, что

нецелесообразно было делать, Но все по порядку. А дело

было так, как всегда было обычное дело.

Взвод лейтенанта Сторожевского разминировал

аэродром. В складских землянках обнаружил большое

количество мин, снарядов и бомб. Немцы, наверно,

собрались поселиться тут навечно. Заготовили боеприпасов

не на одну войну. Наши подрывники, в одной из землянок,

заложили подрывные заряды под бомбы в двух местах для

страховки, для гарантии взрыва. А поджигать зажигательные

трубки стал сам лейтенант Сторожевский и сержант

Магометов. Зажгли, как всегда, поднялись по лестнице из

землянки и побежали. Укрытий, безопасных от взрыва,

поблизости не было. Бежать надо было на безопасное

расстояние, метров восемьсот. И вот, они, метров пятьдесят

отбежали от места взрыва. И лейтенант Сторожевский

подвернул ногу в суставе. Упал. Бежать не может. Ногу

поднял кверху, машет и стонет.

- Магометов, беги! Магометов, беги! Я тебе

приказываю. - Кричит лейтенант, и пытается ползти. И

получается на войне, как на войне. Саперы на

разминировании и при подрывных работах - в самом

настоящем бою. Любое проведение подрывных работ - есть

подвиг. Но пока что головотяпы не придумали специальную

медаль за подрывное дело.

- Нет, товарищ лейтенант, я не побегу без вас. Что мне

скажет отец, что я в бою бросил своего командира. Нет,

84

85

товарищ лейтенант. Я лучше умру вместе с вами. Я вас

понесу. - И Магометов пытался поднять лейтенанта на руки,

но вес лейтенанта оказался не по плечам щупленького

сержанта.

- Оставь меня! Беги, приказываю!

И Магометов побежал, но не от взрыва, в укрытие,

спасая себя, а к месту взрыва в землянку. Магометов успел

вытащить из зарядов зажигательные трубки, выскочил из

землянки и выбросил трубки. В это же мгновение взорвались

капсюля детонаторы, они щелкнули, как выстрелы

мелкокалиберной винтовки. Взрывы авиабомб, с десятком

тонн тротила, предотвращены. Еще бы промешкал Магометов

двадцать секунд, и он взлетел бы на небеса вместе с

землянкой, да так что не чего было бы и хоронить. Но у

Магомедова, в трудную минуту, сработал импульсный

инстинг самозащиты. Может быть, по ассоциации слов в

команде лейтенанта? - беги! При этом, лейтенант вдогонку

Магомедову кричал:

- Магометов, куда! Назад!

Но Магометов эту команду не выполнил. Он твердо

усвоил воинский закон, сам - умирай, а командира - спасай.

Отец-то ему что скажет, что он в бою бросил командира? Да с

таким позором жить на свете нельзя.

- Честь имею! - раньше приветствовали друг друга

офицеры. Самая высокая честь для солдата - спасти

командира. С этой точки зрения Магометов выполнил свой

воинский долг и требование военной присяги. И главное, что

он сделал это сознательно, и он выполнил волю отца.

Героизм - это не целесообразный поступок разума, а свойство

ума делать то, что должен и обязан. Определять так, это была

моя общественная обязанность, как секретаря первичной

комсомольской организации. И я тотчас выпустил боевой

листок и повесил на доске объявлений. А командир роты

провел по этому героическому вопросу политинформацию.

85

86

Я не помню, Магометов был у нас в учебном взводе

курсантом или нет? Я его раньше не знал. Но Магометов

совершил подвиг и просто, как человек, который не мог не

сделать то, что он сделал. Так он воспитан. Он такой и

другим быть не мог. Он честный и совестливый человек.

Но, к сожалению, беда не ходит одна. От подвига до

смерти всего один шаг, а может одно мгновение. И

Магометов сделал шаг мгновения. Был во взводе

небольшого роста саперик, рыжий мальчишка в веснушках.

Ну, рябой, как картинка, при этом, большой шкодник. На

местах боев много трофеев, он находит всякую пакость, то

поджигает, то взрывает. А то, что-то пилит, клепает. Ну, если

нечем заняться, то на самом деле, ходит на руках, стоит на

голове. А на этот раз, Рябуха, так я его окрестил, нашел

снаряд с гильзой 85 мм орудия. Снаряд вывернул из гильзы.

Порох оставил в гильзе и заклепал свободный конец.

Образовался, скажем, условно, заряд взрывчатого вещества.

Известно было, и нам преподавали, и есть в каждом учебнике,

что порох в замкнутом пространстве не горит, а взрывается.

Даже приводится пример, что если бочку пороха залить

водой, то образуется заряд взрывчатого вещества. А этот,

Рябуха, у днища пропилил отверстие, насыпал черного пороха

и хотел спичкой поджечь. Тут-то вот, в это мгновение, и

окажись рядом на свою погибель сержант Магометов.

- Что ты делаешь? Опять безобразничаешь? Вот я тебе

дам. Получай наряд вне очереди, и вали тотчас на кухню мыть

посуду и чистить картошку, как привезут. Шагом марш!

Сержант Магометов из Средней Азии, щупленький

парень, среднего роста, но жилистый, похож чуть на узбека,

но метис, чисто говорит по-русски. У него образование 10

классов. Грамотный и развитый парень. Примерный

комсомолец, дисциплинированный и исполнительный. Он

никогда не получал от командира нарекание, не то, что я. Но

вот тут он совершил глупую ошибку. Некоторые утверждают,

86

87

что глупость, не отсутствие ума, а свойство ума. Тогда это

свойство принадлежит мне первому. И, если судить по моим

наблюдениям, то глупость принадлежит и всем моим

товарищам по армии.

Прогнал Рябуху сержант Магомедов от заложенной

мины, а сам взял и поджог порох на гильзе у отверстия. Он не

успел убежать, как гильза взорвалась. Окисленный, зеленый,

бронзовый осколок в ладонь врезался в бедро повыше

колена. У нас в роте, на разминировании, медицинские

работники не предусмотрены. Мы вроде бы не на войне. Это

странно и не понятно. Во время войны у нас на батарее бы

фельдшер сержант Курылович.

Но по близости, за моим участком, я упоминал, в

направлении к городу Никелю, есть больница и кладбище. В

вечном городе есть лечебница и вечный приют. Скоро сказка

складывается, да не скоро дело делается. Часа через три

привезли Магометова в гражданскую больницу. Был день

среди ясного неба. Врачи были на месте. Сразу Магометова

положили на операционный стол. Гангрена. Отрезали ногу,

или как говорят, ампутировали. Но заражение пошло дальше.

Пенициллина не было, о нем мы даже не слыхивали. При

повторной операции выняли правую ногу из тазобедренного

сустава. Но и эта операция запоздала. Гангрена пошла дальше

и сделала свое черное дело. Мой товарищ погиб. Магометов

был член комсомольского бюро. Хороший товарищ,

прекрасный командир. Я всегда помню, как он спас

лейтенанта Сторожевского. Да спас ценой своей жизни и

Рябуху. На месте Магометова должен был бы лежать Рябуха.

Кладбище рядом, за больницей. Похоронили мы

своего товарища со всеми почестями, с музыкой, со слезами,

с болью в сердце. Народу из города на похороны пришло

больше тысячи. Горожане принесли полсотни венков.

Оказывается в Никеле много цветов. Вот тебе и Север. Нет,

Никель западный город. Цветы, цветы, венки, венки... Что

87

88

стоит жизнь? Пятьсот грамм пороха. К такому ужасному

последствию привело нарушение элементарных мер

предосторожности. Но это смерть не первая и не последняя.

Такая наша работа. Такая наша жизнь. Ведь кто-то должен

делать нашу работу. Если не мы, так кто-то другой? Мы три

дня не работали на минных полях, отдыхали, приходили в

норму. Но все возвращается на круги свои.

Река нашей жизни течет к водопаду, по ущельям,

равнинам, по лесам и полям, меж камней, по сыпучим

пескам, по бархатным цветочным лугам. Но вперед и вперед,

минуя могилы товарищей. Внешние впечатления, уроки, а не

раздражения, не должны образовывать внутренние сердечные

трещины, ведущие к бездне и гибели. Так что, вперед мой

верный конь! Неволей, если не охотой! Я близь тетя, мой бич

огонь. Я сам тружусь, и ты работай. Кажется, что-то в этом

роде, с некоторыми моими изменениями, сказал Брюсов.

Слева от дороги, не доезжая до Никеля несколько

километров, пекарня. Мне второй участок достался как раз за

пекарней, буквально начиная от забора и до озера. Пока мы

тут работали, то нас подкармливали. Работники выносили

битые и рваные буханки хлеба, горячего с парком.

- Смотри сержант, - сказал мне пекарь в белом халате и

в колпаке, - Вот там, на полянке, подорвалась корова. Мы туда

не ходим и ты не ходи. Подорвешься. И так же, как вашего

товарища, похороним на кладбище.

А молодуха, принесшая хлеб мне в другой раз, долго

баяла сказки да страшилки.

- Ой, как страшно. Ой, как ухнуло. Корова-то

замычала. Никто не хотел подходить. Уж потом нашлись

саперы, из местных мужиков, так сходили. Корову пришлось

прирезать. А здесь - не Россия. Здесь корова - целое

богатство. Да у нас и мужики, и дети подрывались, там, где

вы стоите в палатках. Я боюсь сойти с дороги. Кругом

смерть. А вы, какой отчаянный народ. Ходите везде и не

88

89

боитесь. Неужто, не страшно? Чай, война-то кончилась. Жить

хочется.

Я нашел за пекарней восемь мин нажимного действия

эсмизец. Другие рабочие говорили, что люди к озеру ходили.

Счастливые, повезло, не подорвались. Я должен отметить,

что в эти дни особенно отличился один сержант, вологодский

парень, по имени Федька. В моих справочниках затерялась

его фамилия. Я с ним мало общался, он в роте был недолго.

Но внешний вид его и лицо хорошо помню. Он работал в

центре минного поля, на песчаном пляже озера, прямо

напротив аэродромной дороги. Я сколько раз смотрел, как

волны накатываются спокойно на песчаную отмель, а

повсюду мины, даже в воде. Я понял, что немцы ждали, что

наши войска придут в Никель по дороге. И заминировали

единственный путь движения. Но русские войска пришли с

гор. По-суворовски, пришли с гор, как снег на голову.

Федька долго и упорно работал более двух недель. Его

никто не торопил. Он нашел более трех десятков мин

эсмизец, нажимного и натяжного действия. Забегая вперед,

скажу, что он был награжден орденом Отечественной войны.

Федька получил заслуженную награду. Он был парень тихий,

невысокого роста, кряжистый, немного гнусавил. Галифе

брюк, на боках и мотня, у него болтались у голенищ, и

казалось, что Федька одет в мешок. Курил много, часто

выходил на дорогу расслабиться. Таким я его запомнил. А

теперь, поди, на этом пляже, молодежь загорает, и невдомек

им, что мы здесь воевали и очистили пляж от мин. А неплохо

было бы тут нам и памятник поставить.

Каждый день, после обеда, я выполнял обязанности

подрывника. За день обнаруженные мины минерами надо

было уничтожать. Последнее время эту работу я выполнял

вместе с новым командиром взвода лейтенантом Едемским. И

с тем минером, который работал на данном участке. Мы

втроем сразу зажигали три зажигательные трубки, а если

89

90

мины были близко на минном поле друг от друга, то зажигали

и по три трубки. И подрывали сразу три мины, или девять.

На дороге стояли саперы в оцеплении с красными флажками,

с задачей никого не пропускать. Взрывы гремели один за

другим, но взрывались и залпами. И вот один водитель, яза

или краза, прорвался самовольно сквозь оцепление. В полном

смысле слова, попал под обстрел. Мы, конечно, здорово

испугались за его жизнь. За все последствия отвечаем мы. А

смельчак, после первых взрывов, сдрейфил, остановил

машину, и отсиделся между колесами машины. Повезло.

Кузов и кабину пробило осколками в нескольких местах, а его

даже не ранило.

Мне очень запомнилось, что поблизости не было

укрытия, и приходилось убегать далеко, метров за восемьсот,

через мост, за речку. И там, лейтенант Едемский, не мог

спокойно стоять на открытом месте. У него было желание

чем-то прикрыться. Однажды, он встал под жиденькую

березку и прикрылся веточкой, наклонив под нее голову. Я

понимал, что это не из страха, это срабатывал инстинг

самосохранения.

- Товарищ лейтенант, веточка от осколков не спасет, -

как-то изрек я ему истину.

Лейтенант шмыгнул носом, пожал плечами, посмотрел

на меня долгим взглядом. Лейтенант среднего роста и

довольно упитанный парень, с мясистым лицом, еще раз

взглянул на меня и усмехнулся, но не засмеялся. Он человек

молчаливый, с суровым взглядом карих глаз. Стихи писать,

подумал я, лейтенант Едемский, не может. Он твердо в руках

держит не ручку, а винтовку. У него тяжелые кулаки, с

короткими пальцами. И выражение мыслей у него

бульдозерное, серьезное. Ему не до шуток. Он чем-то

озадачен. Ну, такой неподъемный характер.

- Знаешь, это привычка осталась с войны. Я был в

оккупации, в партизанах, разведчиком. Все время прятался за

кустики и веточки. И выглядывал из-за них. Сам знаешь,

90

91

маскировка. Привычка - вторая натура. Вся молодость

прошла на войне.

- Но разведчик из вас не получится. У вас есть

характерные признаки, как шмыгать носом и подергивать

подбородком.

Лейтенант промолчал. Дальше наш взвод с

лейтенантом Едемским разминировал по периметру западный

берег озера, что уже напротив города Никеля. И тут я был

удивлен и немало озадачен. Мы пришли на совхозное

приусадебное хозяйство. На огромной равнине, что-то было

посажено и посеяно. Я не мог подумать, что здесь можно

заниматься сельским хозяйством. Но урожай был бедный по

нашим меркам. Торчали малюсенькие брюквинки, свеклинки.

Я подумал, что еще для роста есть время. И мне показалось,

что в земле нет удобрений. Я не скажу, что была одна корова

и та подорвалась. Моя одноклассница Нина Преснякова

говорила, что она работает в совхозном магазине. И, по-

моему, она упоминала про молоко. А трава здесь есть, ее

можно косить.

Мы шли дальше, просто осматривая местность, по

берегу озера. Здесь ходят люди и ездят трактора. И мы не

обнаружили ни одного взрывоопасного предмета. А, идя

дальше, мы неожиданно вышли на перешеек между двух

озер. Из нашего озера в совместное озеро с Норвегией течет

речка, через которую мост на главной дороге. Я прошлый год

с моста в речке ловил рыбу, сначала с помощью простыни, а

потом маскировочной сетью, как сачком. Слева за мостом, на

отлогом большом берегу, как на полуострове, пограничного

озера, обнаружили лагерную немецкую стоянку. Как всегда

палаточные гнезда аккуратно выложены из камня на бетоне.

Все жилое сожжено и разрушено. Очень красивое место,

равнинный полуостров, открытый на озерную гладь, на юго-

запад. Хорошее место для городка, прямо курортное.

Мы нашли много боеприпасов, и я с лейтенантом

Едемским подорвал. Я уже упоминал, что лейтенант

91

92

Едемский не очень общительный человек, сам себе на уме, с

гривастой головой, с проницательным взглядом. Мы

притерлись друг к другу в этой боевой обстановке. И он даже

иногда мне кричал по-товарищески:

- Николай, давай, займись подрывными работами.

Он отлично уверовал в меня, и понял, что я знаю, что

и как делать, без глупостей. Не надо отдавать никакие

указания. Многие вопросы я сделаю практически лучше его.

У меня опыт и знания. Я старый солдат. Иногда, посмотрев

на лейтенанта, я уже знаю, что он хочет сказать или заставить

сделать. Мы понимали друг друга с полуслова. Во взводе

штатного заместителя командира взвода нет. И я у него стал

за заместителем. Я всюду строю взвод и командую взводом.

Но лейтенант, все-таки, ответственное, доверенное лицо

государства, а я, в какой-то мере, шалопай. Солдат, только и

всего. Подумаешь, сержант. В нашей армии, сержант, скоро

будет никто. Во время войны сержант был командир. Время

перемалывает все в порошок, а начальство потом, из теста

печет блины. Но они всегда уже подгорелые. Время жизни -

никогда, никого, ничему не учит. А жаль.

Мы дальше полуострова не пошли. Дальше

трущобный лес и непроходимые горы, километров на десять.

Если идти по дороге, то до военного городка Ахмалахти, где

стоит полк в сосновом бору, тоже километров десять. А от

полка до границы с Норвегией по дороге, где-то километров

двенадцать. Скоро я эту дорогу пройду пешком, но я об этом

еще не знаю. Однако, дорога мне знакомая, я ездил по ней

еще во время войны. Вот ведь как?

Итак, мы закончили разминирование района Никеля.

За два лета, я все кругом исходил пешком, будто местный

житель, ходивший за грибами. В лагере отдыхать нам не

дали. Капитан вывесил расписание занятий. И мы стали

заниматься боевой подготовкой. Да оно так и должно быть.

Солдат должен быть занят все двадцать четыре часа. Иначе,

92

93

он начнет сходить с ума, искать пятый угол и четвертое

измерение. Дисциплина бывает только в том коллективе, в

частности в роте, в армии, в котором люди заняты работой

или учебой. Даже в выходной день, отдых должен быть

организованным днем, творческим и интересным.

Но занятия проходили вяло, никто ничем не хотел

заниматься. Мы понимали, что этим пустым делом, нам долго

заниматься начальство не даст. Нам приготовлено новое

задание. И вот пришел приказ: отправиться на

разминирование границы с Норвегией, подготовить ее для

демаркации и оборудования. И мы ротой, человек семьдесят,

отправились в поход по границе километров на сто. Путь

лежал от озера к пограничному переходу, что напротив

Ахмалахти, полка на перекрестке дорог, и до фиорда на

Баренцевом море.

Вот это поход, незабываемый поход, абсолютно по

безжизненному пространству, по земле не мятой ногой

человека. Только одни редкие пограничники обитают на

пограничной тропе. Но местность только для спорта и

туризма. Черт возьми, и климат в эту пору здесь не хуже, чем

в центре России. А какая красота, видимая вокруг на десятки

километров. Здесь есть все: горы, холмы, скалы, камни,

кручи, поляны, горные кряжи, березки и кустарники. А

грибов и черники столько, что и во сне не приснится никому

увидеть. Ну, негде ступить ногой. Грибы и черника. Я родился

на устюженском болоте, грибном и ягодном месте, но ничего

подобного не видывал. И куропаток столько, в черничной

траве по колено, что я несколько штук убил щупом на взлете.

Они вылетают из-под ног, прямо в лицо. А небо над головой

с самого утра чистое и прозрачное, бездонное, будто вымытое

зеркало. Правда, бывает к вечеру день, как уставший за день,

и весь мир заволакивается сизой дымкой с маревым оттенком

и с теплой духотой. Погода парит, что на лбу выступает

испарина.

93

94

Оружие и противогазы мы сдали. Идем налегке. То ли

дело. Шинельная скатка, вещмешок с продуктами, щуп и у

некоторых минеров миноискатели. И все. Правда, в

вещмешке котловой паек на десять суток. Сразу скажу, что

очень бедный паек, даже слабенький. Сухари, сушеная

картошка, фасоль, консервы, комбижир. На два дня печеный

хлеб. И все, в граммных количествах. Норма. Солдатский

паек. А я молодой, весь день на ногах. Тело свое

эксплуатирую до предела, что жилы надрываются. Если

кинуть в мой живот каменный уголь, то и он прогорит. Но

радовало то, что природа выписала бесплатный

дополнительный паек, в виде грибов, ягод и куропаток.

Каждый готовит себе еду сам в котелке. А хочешь, то ешь в

сыромятку.

На пограничном переходе нас встретили

пограничники. На дороге шлагбаум, как у заводских ворот

устюженского винзавода. Стоят наших два солдата. На той

стороне человеческого поста нет, но ходят, вроде бы, два

пограничника, как у себя по деревне. На этой и на той

стороне несколько примитивных строений. На той стороне у

норвежцев, в двести метрах, стоит автомашина с низким

кузовом. Ходит несколько человек около домика, двигается

женщина и бегает мальчуган. Они машут нам руками и что

лопочут по-своему. Говорят, что женщина, это жена

начальника заставы. У нас на границе женщин нет. Во время

войны я ездил в Киркенес по этой единственной дороге. Но

понятия не имел, что тут где-то есть граница.

У нашего перехода границы, в ста метрах от границы,

горы железа. Пограничники говорят, что перед установкой

границы, наши солдаты собрали на той стороне все

трофейное железо, разбитые машины и оружие, и перенесли

сюда. Мне показалось, это дело, мелочным и недостойным

делом. Я подумал, что это выдумка какого-то ефрейтора, не

более того. На кой черт нам эта свалка железа? У нас нового

железа хватило побить Германию, покорить Европу. А из этой

94

95

Тмутаракани, вывоз этого железа, станет дороже железа. Себе

в убыток.

Нас все время сопровождали два рядовых

пограничника, рядовой и сержант, с автоматами, от заставы к

заставе. Граница обозначена тропой, с той и с нашей

стороны. Переступить границу нечаянно очень просто.

Шагни вправо один шаг, и ты за границей. Норвежских

пограничников я не видел ни разу. Создалось впечатление,

что границу охраняет только Советский Союз. А норвежцам

эта граница - до лампочки. И зачем им охранять, если

границу охраняют русские.

Часто мы шли по тропе в колонну или развернутым

строем в цепи, как солдаты ходят в атаку, с расстоянием

между минерами пять метров. В принципе, мы границу

разминировали своими ногами. Хорошо, что во время войны

границы не было. Никто не устанавливал мин. Но нам, ходить

было, изнурительно тяжело. Однако, я себя все время

подбадривал и говорил себе:

- Николай Иванович, гляди на вещи просто. Считай,

что это незабываемая увеселительная прогулка. И в таком

туристическом походе, ты не будешь участвовать больше

никогда. Радуйся жизни. Разминирование границы -

историческая веха в твоей жизни.

Мы шли, то в гору, то под гору, где-то попадались

равнины, а больше всего плоскогорья. Шли, как на прогулке,

весело и беспечно. Повторюсь, что мы разминируем

местность своими ногами. Но на наше счастье было больше

крутых гор, чем заболоченных участков, а тем более, мини

боеприпасов. И чем дальше мы шли на север, тем больше

крутых гор, а с какого-то места стали попадаться скалы. И

тогда, мы шли тропой в колонну по одному. Под Никелем

местность холмистая, а к северу - гористая. Трава большая,

из-под ног вылетают куропатки. Мы иногда из куропаток

варили прекрасные куропаточные и грибные супы. Но это

95

96

выдавалось не часто. А чаще всего был пустоват живот. Не

хватало, все-таки, еды. С пустым желудком ходить как-то

грустно. На обед я иногда закладывал в котелок все, что было

и попадало под руку. Но было весело и интересно. Я не

жалуюсь на судьбу, выпавшую на мою долю. Только

описываю, что было и как было. Кладу на бумагу свои

чувства и впечатления. На бумаге мысли в виде слов - уже

материальные вещи. Слова можно пощупать и определить их

вес и ценность. А за ними скрывается сама жизнь.

Мы не нашли ни одной мины. Здесь не было ни

обороны, ни боев. Однако, я однажды нашел три автомата

ППШа, новеньких в смазке, вороненых, с лакированными

прикладами. Тут же лежало и десяток кубических коробок с

патронами, картонных, облитых смолой. Я автомат закинул на

плечо и прихватил пару коробок с патронами. Меня охватили

своеобразные чувства. Мне стало как-то веселее, я словно

стал выше ростом. Я был до этого словно голый. Оружие для

солдата - это крепость. Я иногда повторяю слова в

предложениях умышленно. Этим повтором я придаю

больший вес и значимость моим мыслям и чувствам.

Остальные два автомата я разобрал, изломал и

раскидал части по горам. Патроны высыпал из коробок,

чтобы они отсырели и испортились. Так надо. Оружие

должно быть уничтожено. Командир роты, капитан,

ростовский жулик, и пограничники не возразили, что я

вооружился до зубов. Мне даже показалось, что капитан рад,

что в роте есть хоть один автомат. Солдат без оружия -

мишень. Жутко ходить по границе без оружия, а с автоматом -

веселее. В походе иголка тяжела, но автомат облегчил мою

душу.

- Товарищ сержант, - обратился ко мне

доброжелательно пограничный сержант. - Пожалуйста, не

стреляйте в сторону границы. Это может вызвать

международное осложнение. Это делать нельзя. Враги могут

истолковать, что стрельба - это нападение на пограничников.

96

97

Не раз были случаи, когда с той стороны обстреливали наши

наряды пограничников. Но мы не должны поддаваться на

провокации.

- Порядок, - ответил я, в шутку серьезно, - это тот

самый случай, когда в нас стреляют, а мы молчим? Или когда

мы ведем ответный бой?

- Не будем вдаваться в полемику. У нас инструкция.

- Давай, давай, носи автомат, а может и, пригодится, -

картавя, ободрил меня капитан. - Не помешает, а может и

пригодится. - Повторил, задумчиво он. - Кто знает, что нас

ждет впереди? Граница - рубеж двух миров. Спим ночами под

открытым небом, без охраны, без оружия, как детки в

кроватках.

В одном месте, у самой границы, а может и на

границе, под березками паслись на травке куропатки, в

тридцати метрах. Ну, до того соблазнительно, что ужас,

стрельнуть хочется. Я присел на колено, прицелился, щелк,

куропатка упала. А другие ходят, как ни в чем не бывало. Трех

штучек я снял, первый раз в жизни и последний. Ко мне

подошел пограничник

- Хватит, сержант, стрелять. Наискосок граница. Ты

сидишь на границе, а куропатки за границей.

- Извини, дружище, как это определить? Где граница? -

Пограничник смеется и машет рукой, то в эту сторону, то в

другую. - Вот тут, вот так. Беги, забирай своих куропаток,

пока я здесь.

Мы прошли примерно половину пути за три полных

дня, когда пришли почти к отвесным скалам. Внизу текла

река довольно широкая, глубокая и стремительная. Сверху

видно, что это бешеная прорва. Вода с волнами и с пеной

бьется в останках разрушенного железного моста.

Искореженные фермы, как гигантские кости не земных

существ, торчали из воды. На той стороне открывается

97

98

потрясающая панорамная картина. Действительно, сверху

видно все. На той стороне долина, окаймленная отрогами

дальних гор. В долине мертвый город, полностью

сожженный, по середине с церковью и колокольней с

колоколом. Черные остовы построек с фундаментами, чем-то

заполненные, просматриваются хорошо с нашей горы.

- Ориентирую, - сказал пограничник. - Там, на той

стороне, нашей земли всего один квадрат, два километра на

два. Вон, внизу, видите, лодка. На ней вы можете

переправиться на тот берег. Вон, на вершине, на нашей

стороне, наш пограничный дозор, поглядывайте на него. В

случае перехода границы, он подаст вам сигнал свистком или

ракетой. А остальное ваше дело, что вы там будете делать, вы

сами знаете. Кто у вас может ездить на лодке?

Все молчали. Да тут лодочник должен быть моряком,

ассом. Надо уметь грести одним веслом и управлять лодкой

на быстрине и волне. По сути - это не река, а канал с ревущим

потоком в ущелье Дарьяра. Не помню, как правильно

пишется это слово. Но звук этого слова угрожающий, как

шум доносящегося потока.

- Я, товарищ капитан, раньше в детстве управлялся с

лодкой неплохо. Но на этом потоке, хоть я и отчаянный

парень, но боюсь взяться за весло. Пусть пограничник нас

переправит.

- Нет. Нам приказано оставаться на этом берегу. Мы с

оружием, а с оружием нам на том берегу появляться

запрещено. И без оружия запрещено.

- Как же так?

- А вот так. Так что, работайте сами, как умеете.

- Тогда, лейтенант Едемский, - закартавил капитан. -

Пойдет на тот берег ваш взвод. А сержант Скатулин

переправит ваш взвод на тот берег. Я даю вам четыре часа на

разминирование и два часа на переправу. Управитель раньше,

успеете к обеду. А нет, то там пообедайте сухим пайком, что

возьмет с собой каждый.

98

99

- Есть, товарищ капитан. Взвод, закончить перерыв,

встать. По сухарю всем взять в карман. Вещмешки и шинели

оставить на месте. Скатулин, строй взвод.

- Но, товарищ сержант, - обратился я к пограничнику. -

Я же с оружием?

- С оружием? Ну, и что? Тебе можно. Это твое дело.

Вот так. Сказался груздем, то полезай в корзину. В

армии часто, кто везет, того и погоняют. Но кто много делает,

тот много и ошибается. И, в конце концов, орден получает

тот, кто меньше всего высовывается. Он - хороший, у него

нет недостатков. А кто много работает, тот много и говорит. А

разговорчики всегда на грани пререкания. А это самый

крупный недостаток. Язык наш - враг наш.

Когда мы спустились вниз, к потоку, то я обнаружил

лодку, по нашему, судно. Или, лучше сказать, вертлявый

ботничок, выдолбленный из осины. Ботничок скороходный и

я за три раза перевез взвод на тот берег. Поток меня сносил на

полкилометра. Я, у лейтенанта Едемского, все время остаюсь

главным помощником и организатором. Мы расставили

личный состав по участкам. А одно отделение построили в

цепь, чтобы прошли по квадрату туда и обратно.

- А как же мы будем собирать людей? - Спросил меня

Едемский, - разведя руками. - Долина необъятная.

- Товарищ лейтенант, очень просто. Три удара в

колокол и все собираемся у церкви. Всем понятно? По

местам.

- А мы, что будем делать? - Спросил меня Едемский.

- Сначала мы сделаем экскурсию по мертвому городу, а

там увидим, что делать.

Лейтенант повторил команду на сбор. Ребята

отправились выполнять задание. Мы, в мертвом городе,

обнаружили длинные бараки, складского типа, со штабелями

сгоревшего немецкого оружия. Даже перечислять оружие нет

смысла. Вполне можно было бы вооружить до зубов целый

полк. А может, винтовок со штыками, хватило бы и на

99

100

дивизию. Походили мы по разгромленному городу, и

надивились всяческому диву, А потом, я с лейтенантом

Едемским, отправился по дороге в гору, к предполагаемой

границе. Идти было жарко. Солнце жарило, как на юге. Мы

поднялись по гравийной накатанной дороге, видимо, еще в

немецкие времена, а может и в наше время, на высокое

нагорное плато, скорее всего на юго-западе квадрата. Трудно

сказать, сколько мы прошли, больше или меньше двух

километров. Холмистая местность скрывает расстояние.

Вдали до горизонта простиралась равнина с холмами. В

километре от подъема, увидели обычный норвежский

поселок. Сверкали своей новизной разноцветные домики:

красные, желтые, голубые. Сначала идти к домикам не

решались, а потом лейтенант Едемский решился:

- Да что там. Идем! Что мы теряем? Чего нам бояться?

Подойдем к домикам, найдем живую душу и спросим, где

граница? Норвежцы, наверняка, тут ходят, где хотят и сколько

хотят. И я уверен, что в реке ловят рыбу с наших берегов. - Я

пожал плечами и покачал головой, соглашаясь с ним.

- А чего нам бояться? А на их месте, надо быть

дураками, чтобы не увести из мертвого города все, что можно

увезти. Все барахло, которое пригодится в хозяйстве,

норвежцы давно увезли. Собственно, я заметил, что на

пожарище нет даже головешек.

- Наверно, увезли головешки на дрова, - подумал я.

И мы двинулись дальше по дороге. Но тот час

услышали свист пограничников с той стороны реки,

предупреждение, что граница и дальше идти нельзя. Я

оглянулся и помахал рукой. Видимо, у пограничников

мощные наблюдательные приборы и с поста заметили нашу

решимость идти дальше по дороге, и подали сигнал. В

бинокль с сорокакратным увеличением, они видели на

наших лицах капли пота. Разве что не слышали наших

голосов. Может наши минеры, тоже вышли на границу, и им

подают сигнал.

100

101

- Товарищ лейтенант, наверно, нам свистят,

предупреждают, что где-то тут граница, где мы сейчас стоим.

- Х-мы! Предупреждают. Граница. Ну, хорошо. Идем

Скатулин назад. Жаль, что не побывали в гостях у норвежцев.

Посмотрели бы, как они тут живут. Я даже не могу

представить, как тут можно жить. Чем тут кормиться? Во что

одеваться?

- Как чем кормиться? Вон сколько травы. Богатейшие

пастбища. Можно иметь тысячные стада оленей. Да и рыба.

Наша река всего два километра длиной. А остальная река их.

А потом, в горах есть и полезные ископаемые. Раз домики

есть, значит, в них и жизнь есть. Возможно, они тут, копают

золото.

- Да, да. Возможно и так. Ты прав. Идем.

И мы спустились вниз, в мертвый город. Я достал из

вещмешка пару сухарей и банку консервов. А открывать

консервы нечем. Тогда я, не долго думая, выбрал на горелом

складе новый в масле немецкий штык с ножнами от

винтовки. И довольно ловко и успешно открыл им банку. А

железный ящик из-под мин приспособил под стол между двух

камней.

- Местность уникальная, - поделился я соображением с

лейтенантом. - Тут на реке можно построить электростанцию.

И дармовую электроэнергию можно будет грести лопатой. Я

бы так и сделал, будь у меня власть.

- А ты что думаешь, зря этот квадрат выгорожен? Так и

будет. Другое дело, куда эту энергию тратить? На доение коз,

что ли?

- Да, действительно. Но, но, если на месте нет

полезных ископаемых, то можно энергию отвести в Никель.

Это ближе, чем из Мурмашей получать. А потом, можно

продавать норвежцам.

- Да, у тебя голова работает. Тебе бы быть министров.

Ха, ха, ха! А может лучше быть писателем. Ха, ха, ха! В

газету «Во славу Родины» пишешь. Вот и напиши, что ты

101

102

предлагаешь здесь построить электростанцию. Ха, ха, ха! -

Лейтенант впервые засмеялся за все время нашего знакомства

и моей службы под его командованием. Если он когда и

смеялся, то улыбался глазами, и то, отводил их в сторону, и

тогда на его лице блуждала ухмылка печали.

- Буду министром, товарищ лейтенант, или нет, а вот

офицером буду, наверняка. Возможно, и писателем буду. А

что? Не боги горшки обжигают, а пошехонские мужики. -

изрек я уверенно и твердо, что опять лейтенант на меня

посмотрел, как на прокаженного.

- Валяй! Валяй! Может чего и выйдет. Если дадут стать

на ноги...

Мне жаль, что у нас не было бутылки водки для

приятной беседы. Здесь нет ни водки, ни магазинов на сто

верст в округе. А может это и к лучшему. А нам, минерам,

пить водку вообще нельзя. Мы походили еще по городу, но ни

каких взрывоопасных предметов не обнаружили. Часа через

два я залез на колокольню и ударил в колокол.

- Дон-н-н! Дон-н-н! Дон-н-н! -понесся звук над

равниной и погас в горах, словно человеческий голос,

призывающий к смирению. О, этот звук мне был знаком с

детства. Я слыхивал колокольный звон с колокольни в

деревне Крутец, в городе Устюжне, с колокольни Казанской

церкви. Все это я тут вспомнил, увидел в воображении, и

словно побывал на родной стороне. А ведь в Устюжне никто

не знает, что я всегда вспоминаю свой город, я думаю о нем, я

вижу его во сне и наяву. Я часто хожу по городу, особенно по

центру, захожу в магазины, в кино, и вижу знакомые лица.

Здороваюсь с ними, а они об этом и не знают. Расстояния для

воображения не существует. А вот информация эта возникает

в моем мозгу из запасников или передается с расстояния, я

этого не знаю. Здравый смысл всегда ответит на любой

вопрос, но он не всегда правильно и точно отражает

материальную действительность. А ведь мне иногда обидно,

102

103

меня город отправил воевать, и забыл обо мне, как выкинул

мусор в мусорный ящик. Шаг за порог и из сердца вон. А мне

от пуповины не оторваться. Я - дитя города.

Да. Эта местность уникальная. Я не знаю, что тут

может расти и цвести, но люди как-то живут. Однако куда не

гляну, всюду вижу восторженную панораму удивительной

природы. Вот куда нужно организовывать туристические

походы сушей, морем и воздухом. А стремительность

движения огромной массы воды в реке меня поразила. Это

второе место, которое я вижу, когда скорость течения

достигает такой головокружительной быстроты. Первое я

видел в Коле, под Мурманском. Может быть, когда поставят

турбины, то скорость уменьшится. Тогда турбины не надо

ставить в ряд, делать из них перегородку на реке. А

расположить по кривой, ступенькой. Надо все варианты

продумать и проверить.

Здесь меня на лодке, при переправе минеров, сносило

на полкилометра, держа нос на течение, а при езде поперек,

то сносило на километр. В общем, я с большим трудом

переправил саперов на свой берег. Полностью выбился из

сил.

- Товарищ капитан, я больше не могу работать веслом.

Руки отвалились. Я их не чувствую.

- Понимаю, Скатулин, - закартавил он. - Но надо. Как-

нибудь еще один разок съезди. Полежи, минут десяток. Вот

на, пожуй сухарик. Если не ты, так кто другой?

Пограничники удивлялись, как это мне удалось

переправиться через реку. Среди них не находилось

смельчаков переплыть реку на этом утром суденышке. Они

предпочитали наблюдать за своей подопечной территорией с

горы, а судно так, на всякий случай, привезено начальством.

Да кто эту землю украдет или займет, если она находится под

Советским флагом. Я никогда не забуду это сказочное место.

103

104

Наверно, в этих местах или таких, жил и творил сказки

Андерсен.

Дальше на север к морю, пришлось идти по тропам,

горы становились все круче, стали попадаться непроходимые

горы с отвесными скалами. Дорогу пробить сюда их Никеля

будет стоить огромных трудов. Я имею в виду к

электростанции. Но надо. Тут руками ничего не сделать,

нужна взрывчатка и мощные бульдозеры. Дальше, по этой

бурной реке, граница не пошла, а повернула в сторону. Я не

видел карту. Но, вскоре, граница вышла к ручейку в ущелье,

иногда с отвесной гранитной стеной. И мы, то поднимаемся

вверх, то опускаемся вниз на двадцать или пятьдесят метров,

как прыгаем по камням. Мы идем в колонне друг за другом,

как обычные туристы. Но вот ручей превратился в речку, а

потом - в реку. И так весь день, мы то взбираемся на

скалистые кручи, а то сбегаем к самой реке. Я намял пятки

так, что они стонут от боли, а бедра дребезжат каждой

клеткой и трясутся поджилки. Вот это и есть испытание

моральных и физических качеств и выдержки бойца.

Признаюсь, что при таком азартном путешествии,

иногда я забываю про еду. Поджилки под коленками трясутся,

но зато с пустым животом бежать легко. А двигаемся мы,

вроде бы, не торопясь, но на лопатках на спине мокрые

пятна. То медленно ползем вверх, хватаясь руками за камни,

то соскальзываем с горы, хватаясь за ветки кустов. И вот

однажды, как в сказке, буквально вывалились из-за каменных

глыб и спустились к реке с долиной на той стороне. И видим

чудо, поселок на той стороне, характерный для норвежцев. Я

не перестану любоваться домиками, расставленными в каком-

то особом порядке. Они, как один на подбор, красивые, все

крашеные, все цветные, как полевые цветы. И я подумал, что

живут же люди в таком суровом, каменном краю, а почему мы

- нет? Может быть у нас много другой обитаемой земли, а

нас, людей, на всю огромную страну мало. И все время меня

104

105

бьют неразрешимые вопросы, одни и те же. Чем они тут

занимаются? Чем они тут кормятся? Почему у нас безлюдье,

на нашей стороне? Мне грустно оттого, что радостно

норвежцам.

Мы проходим близко от реки, по самому краю берега,

даже замочили подметки сапог. На той стороне, как у нас на

реке Мологе в Устюжне. Я вижу лодки, долбленные из осин,

вытащены на половину из воды на берег, без цепей и замков,

кадушки мокнут в воде, готовятся, видимо, для засолки рыбы.

А что же еще? Да все не перечислить. Тут на берегу всякая

домашняя утварь, горшки, тазики, бутылки и все лежит в

порядке после мойки. А вдали ходят коровы. Народу полно. И

все, чем-то занимаются. Мужчины, женщины, дети по

одиночке и группами разговаривают, поют и пляшут. Мы,

пока вытягивались колонной на длину поселка, на берег

сбежалось все население поселка. Мы дивимся на них, а они

дивятся на нас. Так кто из нас в зоопарке? Я, пожалуй, не

скажу.

- Вот, красивое двухэтажное здание. Это их школа. -

Пояснил мне пограничник, идущий рядом со мной. Он со

штатным автоматом, а я со щупом и с трофейным автоматом

ППШ. Я вижу, как целая гурьба ребятишек бросилась бежать

к реке. Они безумно рады нашему появлению. Они

приветствуют нас криками, машут руками, бегают, прыгают,

смеются. Что-то лопочут по-своему. И как ни странно, они

кричат еще нам по-русски:

- Здрасте! Здравствуйте! Здра! Здра! - И еще что-то

лопочут на непонятном языке. Но во всей картине, открытая

и сердечная доброжелательность. Во время войны я, кажется,

был в Киркенесе или еще в каком-то населенном пункте, но

там норвежцы вели себя сдержанно. А тут проявляют

неудержимую радость, как дети, так и взрослые. Девчонки

машут руками и хлопают в ладошки, посылают воздушные

поцелуи. И кричат что-то похожее на приглашение:

- Мальчишки, идите к нам в гости.

105

106

Красота девушек была неописуемая, я их окрестил

белыми, северными, ледяными, сияющими русалками. Они

действительно белые, как легкие белые птицы, летели к нам,

взмахивая руками. В легких светлых платьицах они

просвечивались насквозь. Подуй встречный ветер, и они

полетят. Удивительно, что на севере Полярное сияние белое,

птицы белые и девушки, норвежечки, белые.

Видно было по их поведению, что они русских

красноармейцев не бояться. Будто к ним пожаловали самые

дорогие гости, самые близкие, которым можно повеситься на

шею и расцеловать. Дети наперебой подбегали к реке и

забродили в воду. Они рады были посмотреть на русских

солдат. Мы отвечали им взаимностью.

- Привет! Привет! Ура! Ура! Здрасте! Здравствуйте! - И

махали руками.

Между нами было расстояние, может быть метров

тридцать. Мы видели на лицах улыбки и сияющие глаза,

нескрываемую радость. Они тут живут всю жизнь, и может

быть, первый и последний раз видят столько людей соседней

страны, в чем-то загадочных и непонятных. Люди, которые

имеют столько земли, прекрасной и удивительной, и не живут

на ней, но охраняют с автоматами в руках. Что это за люди? И

мне, почему-то показалось, что не может того быть, чтобы

норвежцы не переходили реку и границу никогда, когда

захотят, хотя бы за грибами, за ягодами и за дичью. Кто им

воспрепятствует? Да никто! Сто верст по горам до

ближайшего населенного пункта. Пограничные заставы через

тридцать километров. Ежедневно ходит дневной наряд, два

пограничника на пятнадцать километров туда и обратно.

Местные жители знают каждый шаг пограничников. И, все-

таки, мне приятно, что я составляю род загадочных и

непонятных людей, и в чем-то беспутных и ветреных. Но ведь

и они занимают случайную тундровую долину в горах. Они

сеют и пашут и держат животных. Вон ходит стадо коров. Я

задал себе вопрос, в том смысле, что согласился бы я тут

106

107

жить? И ответил, не задумываясь, что нет. Но я

счастливейший человек, что здесь побывал, повидал этот

удивительный край с удивительными горами.

Разминирование Советско-норвежской границы для меня

превратилось в туристический поход. С этого времени я

полюбил туризм и в зрелые годы много исходил дорог, троп и

гор.

На шестой день, наша саперная не промокаемая рота,

пришла к фиорду или фьорду все равно, тоесть к заливу

Баренца, с крутыми скальными берегами. На мысу, как на

полуострове, устья реки с одной стороны, и моря - с другой,

за сплошным каменным холмом, с гектар величиной, стоит

наша последняя застава. Дальше земли нет, только вода и

вода, да небо вокруг. У меня возникло ощущение края земли,

с непонятным трепетом и страхом в душе, что дальше ничего

нет. Хотя разум не соглашался, играя словами, не может быть,

что ничего не может быть.

Пограничники нас встретили, как родных братьев, с

радостью и удивлением, как вернувшихся из гиблого

путешествия или с того света. Каждый пограничник

здоровался за руку с каждым сапером, не обращая внимания

на чины и ранги. А некоторые даже обнимали и целовали нас.

Они, вот так, настолько соскучились по людям с большой

земли, что целуются. Это надо увидеть и понять людей,

отрезанных от мира людей. Они были люди каменного

полуострова, края земли.

Устье реки широкое и глубокое, переходит в залив

более ста метров ширины и выходит на открытые просторы,

вечно качающегося полотнища морской воды валами с

бурунами. На той стороне тоже полуостров, со скалистыми

кручами за равниной. А у побережья большое поселение

норвежцев, а мне хочется сказать норвегов. Это слово более

сурово и отражает действительность насупленного края,

107

108

нелюдимого края. В таком краю живут только богатыми,

норвеги.

И я вечером наблюдал вот такую удивительную

картину, вернее слышал. На той стороне по берегу реки, за

кустами ехала телега, по проселочной дороге, громыхая

колесами о камни. И самое удивительно, что возчик хлестал

лошадь кнутом и понукал ее русскими не цензурными

словами, фразами, эпитетами, которые я не слыхивал, и

которые меня приводили в краску от стыда. В мое, счастливое

красноармейское время, в армии, матом не выражался никто.

Это запрещал устав. И никто не смел, ни командир, ни

рядовой, произнести слова, недостойные человеческого

разума. А тут, нечестивец, норвежскую речь пересыпал и

сдабривал трехэтажным вульгаризмом, на что не способны

даже, отчаянные русские мужчины по пьяной драке. Уж не

знаю, понимал ли он значение этих слов, фраз и выражений,

но вульгаризм под нависшей скалой, отражаясь эхом, гремел,

как набатный колокол. Вот ведь, куда дошел наш славный

язык не величием, а низостью. А может это их язык, а не

наш? Дальше уже некуда. Дальше край земли и сама

низменность. Почему так охотно воспринимается плохое?

Наверно, дикие люди, с низкой культурой, легко становятся

жертвами бескультурья и бесчеловечности. Да, это был

норвежец - дикий человек. Но мы, два дня назад, в

норвежском поселке видели нормальных людей.

Пограничники на заставе, живут при полном

коммунизме, в том смысле, что замков у них нет, склады

открыты, запоры не предусмотрены. У них нет воров. У них

нет лишних людей. Саперы же, голодные до самого предела,

быстренько обследовали всю территорию заставы. И нашли

склад с мукой, разумеется, он ни кем не потерянный, около

сотни мешков. Саперы не воровали, они просто брали, как

ягоды и грибы. Как известно, голь горазда на выдумки.

Голодный народ смекалистый на выдумки, хотя и молодой.

108

109

Саперы сообразили, как быстро муку превратить в пищу.

Задымили костры. Все стали варить из муки заваруху. Это

проще пареной репы. Кипячу воду, бросаю соли, которой тут

тоже полно, засыпаю потихоньку муки и болтаю ложкой.

Бросаю немного комбижиру, получается отменная еда.

Пограничники с улыбкой смотрели на наши проделки с

мукой. Ну, жалко, что ли муки, для голодных людей? Люди

голодные. А муки сколько хочешь. Едят заваруху годные люди

и хорошо. Они не знают, что такое голод. Меня немного

покормили в столовой. Но нас много, человек семьдесят, всех

не накормишь. К вечеру саперы съели несколько мешков муки

или растаскали по вещевым мешкам.

Я с автоматом ходил по берегу фиорда. Я уже в

который раз наслаждаюсь прекрасными видами,

изумительными панорамами природы. Иногда мне хочется

сказать вслух, радостно и тревожно:

- Вот, повезло людям. Живут же люди в таких

удивительных местах. А мы, лесные и болотные люди, не

знаем даже о существовании такой прекрасной земли.

По гладкой, каменной и обнаженной сопке, как по

женской статной груди, обмытой, обглаженной и

зацелованной волнами и ветрами, пробежал заяц. Ну, надо

же? На самом краю света заяц. Пока я, замороченный и

зачарованный зрелищем, снимал автомат, заяц посмотрел на

меня с удивлением, и, не торопясь, упрыгал за каменную

грудь, словно говоря русским языком:

- Это еще что за чудак появился на моей земле? Кто

тебя просил приходить сюда, да еще с автоматом? Это моя

земля. Зайцев здесь не стреляют.

Волны лизали берег каменной глыбы, качаясь, булькая

и разбиваясь вдребезги. Величественная музыка волнового

прибоя утихомиривала и усыпляла. Но шум воды забивался

криками отчаянных птиц. Местами не видно было ни моря,

ни неба. Была видна, как облако, одна - кишащая,

109

110

трепещущая белизна, с точечными черными вкраплениями

клювов, голов и крыльев птиц. Тысячами птицы падали в

воду и тут же взмывали в небо. Видимо, огромные косяки

рыбы кормились на птичьем базаре, много планктона, а

птицы кормились на рыбьей толкучке. Всем хватало всего.

Чудовищное зрелище. Я обращаю свое внимание вновь и

вновь. Белые жирные птицы закрывали все живое

пространство, не видно ни неба, ни воды, только колыхание

живой белой массы.

Ночевал я в столовой на полу, что значительно лучше,

чем на обнаженной матушке земле. Хотя я, на каждую ночь,

всегда готовил себе ложе, подстилал палки, сухой хворост,

мох и сырые ветки. Обычно спали по два человека, одну

шинель подстилали, а другой покрывались. Утром, на заре

продрогнешь, вскочишь, побегаешь и опять спишь. Однажды

на одной пограничной заставе дали нам брезент,

автомобильный тент. В основном все покрылись брезентом.

Просыпаюсь с рассветом, а брезент белый, покрылся инеем.

Видимо, под брезентом тепло, испарина, а на поверхности

заморозок.

Мы, на приморской пограничной заставе, пробыли два

дня, все везде обыскали, осмотрели и ничего из

взрывоопасных предметов не обнаружили. Боевых действий

не было, и местность не засорена боеприпасами. Утром

позавтракали, как вчера, заварухой и собрались уходить.

Военный паек, который был выдан на руки каждому минеру,

мы давно съели. Но саперы оказались ребятами ушлыми.

Ночью рассыпали по вещмешкам, ни много, ни мало, три

мешка муки. Склад был забит мешками до дверей. В нем

заметно мешков поубавилось. Мы распрощались и ушли.

Пограничники к нам претензий не имели.

110

111

Я муку не брал, поскольку у меня был трофейный

автомат и пачка патронов и двумя магазинами. Идти и так

тяжело. Я, даже

ради пищи, не хотел расставаться с автоматом. Солдат,

должен быть всегда солдатом.

- Нам предстоит марш-бросок, - объявил командир

роты на построении. - За один день мы должны пройти весь

обратный путь. Ужин нам будет приготовлен на постоянном

месте дислокации, на 19 километре. Так что, соберите свою

волю в кулак, и вперед за мной. Объявляю получасовую

готовность. Переобуйтесь. Хорошенько перемотайте

портянки. Приторочите имущество, чтобы не болталось.

Это был тяжелейший переход, марш-бросок до

изнеможения. И что характерно, так это то, что, когда мы шли

к фиорду, то не замечали гор, горушек, холмов с кручами,

высотой до ста или двести метров. Теперь же, эти горы,

горушки и холмы бросались в глаза и страшили

неприступностью и непреодолимостью. И только приказ

двигал нашими силами. Военнослужащий должен стойко

переносить все тяжести и лишения военной службы. Каждая

гора давала о себе знать. Лезешь да лезешь, кажется, вот уже

вершина и гора кончится. А как поднялся наверх, то

смотришь с ужасом, дальше еще больше гора и круче. И так

без конца. Вроде бы и спусков нет. В лучшем случае

спускаемся с горы пятнадцать минут, а поднимаемся час. Под

ремнем и на лопатках гимнастерка мокрая, а под мышками

рук выступила ореолами с разводьями снежная соль. На

привале я валился на землю трупом. Ноги теряют

чу4вствительность. Но ротный поднимает саперов.

- Сержанты, строить взвода. Давай! Давай! Быстрее!

Вперед!

Оказалось, что на киркинеской дороге нам ждут

грузовые автомашины. Когда я залезал в кузов машины, ко

мне подошел лейтенант Едемский, покачиваясь от усталости

111

112

с грустным видом. Я сразу же заметил, что он заметно

осунулся, сгорбился и стал меньше ростом. Он тронул меня за

рукав, и дружески улыбнулся.

- Ну, как, Скатулин Николай, живой? Кажется, дошли.

- Живой, товарищ лейтенант. Еще повоюем. Я еще

молодой, мог это расстояние и бегом пробежать. -

Расхрабрился и расхвастался я. - Хотя, у кого как? У одних -

голову дополняют ноги, а у других - ноги дополняют голову.

Но герой только тот, кто герой.

- Философствуешь? Хорошо! А у меня сердце

забарахлило. Дает перебои. Никогда этого не бывало.

- Помочь, товарищ лейтенант ничем не могу, кроме

совета.

- А что, что ты хочешь посоветовать?

- Надо полежать и успокоиться. Попить чайку. Есть

пищи много нельзя. И так большая нагрузка. Сходить надо к

врачу.

- Ну, спасибо, профессор, за совет. Вот приеду и

займусь лечением. Перегрузка. А я не втянут в марш-броски.

- Думаю, что этот поход исторический, и никто из нас,

участников, это разминирование границы не забудет. Мы

исполнили свой долг, как полагается, до конца. Ура!

Государственная граница СССР с Норвегией разминирована и

моими ногами, сержанта Скатулина Николая Ивановича.

Товарищ лейтенант, неплохо бы выпить по чарочке за Победу.

Тост, я, как слышите, произнес.

Это я заговорил, как патриот, как секретарь

комсомольского бюро роты. Я должен поддерживать боевой

дух, даже тогда, когда у самого бы, вышел весь боевой дух

вон. Падая, я не должен ломаться. Но выпить за окончание

работ по разминированию не удалось. Нас никто с музыкой не

встречал и никто не поздравил с Победой. Всего за лето

разминирования мы потеряли погибшим одного человека,

сержанта Магомедова. Жаль парня, боевого товарища, но что

112

113

поделать? Такова судьба его и наша. В атаку бежим вместе, а

умираем врозь.

Приехали мы на новое место дислокации батальона.

724-й отдельный саперный батальон, вперед нас

перебазировался из Луостари на 19 километр. Это где-то

около десяти километров от боевой позиции, где стояла наша

первая батарея 199 ОЗАД во время боев, в период Великой

Отечественной войны. Здесь нам зимовать, а помещений для

жилья нет. Казармы из досок надо строить. А доски еще

растут в лесу в сто пятидесяти километрах у финской

границы. Поселились в палатках и жили в них до февраля. У

нас во взводе осталось с десяток человек. Лейтенант

Едемский уехал в Германию. Взводом командовал сначала

сержант Джуманазаров, а потом я. Два раза я ездил на

автомобиле за досками, мимо Никеля и дальше на юг

километров сто. Там стояла пилорама саперного батальона, и

команда из пяти человек пилила доски. Они, как и

пограничники, жили в лесу, оторванными людьми от всего

мира, одинокие, как волки. Увидев машину, они настолько

испугались, что схватили винтовки и залегли за бревнами. Я

обратил внимание на окрестности. Кругом стоит дремучий

лес: сосновый, толстый, высокий, красивый. Здесь равнина,

нет никаких гор. Вероятно, и дальше на юг на тысячи верст,

до самой Балтики, стоит такой же лес у финнов. Так вообще

нет человеческой жизни: ни финнов, ни норвежцев, ни

русских.

Затем наш взвод отправили к городу Никелю на

перешеек двух озер, к мосту. Слева - Никелево озеро, а справа

- Норвежское. Побережье обоих озер я уже разминировал.

Две полевые палатки мы установили на горке, а за нами в

лесу располагалась пограничная застава, которую ребята

обнаружили случайно. Наша задача была разобрать

бревенчатые остовы со стропилами барачного типа. Я так и

113

114

не понял, кто и зачем начал строить этот городок. Эти

сооружения предполагалось обить досками, с расчетом, чтобы

получились казармы. Может быть, на берегу озера

предполагали дислоцировать наш батальон маленькие

начальники, но сверху определили другое место. Место было

выбрано красивое. А по правую сторону дороги, у

Норвежского озера, места еще красивее. Эти остовы нам

было приказано разбирать и грузить на автомашины. Солдата

без работы начальство не оставит. Армия только тем и

занимается, что ломает и строит. Никак мы не можем

обжиться. Мы - временщики, и живем мы временно. Всю

жизнь, я улучшаю свою жизнь, но не могу улучшить.

Палатки, как известно, полевые низенькие, в них мы

ползали на четвереньках. Стало холодно, хотя палатки с

байковой подкладкой. Пришлось соорудить печурки из

подручных средств, коробок, ящиков из-под боеприпасов. Но

поскольку питание, по-прежнему, было плохое, нам выдавали

сухую картошку, бобы, горох и консервы, а все это в мизерных

количествах, и нам естественно не хватало. И вот я однажды

придумал устройство для ловли рыбы. Сначала сделал сачок

их простыней на проволоке, а потом, наказал ребятам и мне

привезли из батальона маскировочную сетку. С моста

опускаю на дно сооружение, а навстречу течения набегают

стаи рыбешек над сеткой. Я быстро поднимаю и рыба у меня

в сачке. Это было здорово. Ловлей рыбешек я заразил всех

своих ребят. И у нас была рыба к столу три раза в день. Кроме

того, ребята бродили по лесу в поисках съедобной пищи. И

однажды нашли около пограничной заставы убитого коня.

Тут уж мы жировали и погужевали, была настоящая

масленица. В большом котле день и ночь варилась и пенилась

конина. Запах конского мяса стоял в воздухе. А конское мясо

вкусное, можно, посолив прямину, есть без хлеба. А мне

везет, я который раз не могу уехать от города Никеля. Сейчас

каждый день смотрю с противоположного берега озера на

заводскую трубу. Не расстаться мне с ним. Знать судьба такая.

114

115

Я должен упомянуть своего старшего командира.

Командовал саперным батальоном майор Антонов,

награжденный кучей орденов. Каких только орденов у него не

было. У него, я впервые увидел орден Александра Невского.

Майор Антонов запомнился мне несколькими событиями,

связанными с вечерними чтениями в казарме поэмы

Александра Твардовского про Васю Теркина, и стрельбой из

винтовок на стрельбище. А дело было так. Как-то однажды

пришел майор Антонов в новую казарму с книгой стихов

Александра Твардовского Вася Теркин. Я до этого прихода не

видел близко комбата. Издали, раза два, видел его около

домика, в котором он жил. На территории батальона, была

немецкая казарма из досок, щитовая, и правее, в самом яру у

подножья горы, за кустарником домик какого-то немецкого

командира. Вот его-то, по наследству, и занимал наш

командир. Там же, за домиком, была и индивидуальная баня.

Майор Антонов был холостой, но у него жила и обслуживала

его, прекрасная дама. На каких правах я не знаю. Часто

приезжал корпусной инженер подполковник Крупица из

Мурманска, из штаба корпуса, помыться в баньке. Слыхивал

я, что для него специально стирала эта дама новое белье.

Среди саперов ходила легенда. Подумать только, новое, не

ношеное белье, кальсоны и рубашку, и стирает дама для него.

Вот чистюля. Зачем стирает? Оно же, новое? Думается, что

эта басня исходила от денщика, рядового сапера, который по

штату находился всегда при комбате, майоре Антонове. Он

жил также, в этом домике, как и дама. Он же топил баньку и

парил обоих начальников. Постоянно у домика находился и

часовой из караула. И нечему удивляться, денщик или

связной, был положен по штату каждому ротному командиру.

А офицеру, в чине подполковника, положена была еще

охрана, один солдат автоматчик. Так что денщику,

распространять сплетни, было к чему.

115

116

Так вот, мы только что вселились, в только что

построенную казарму из сырых досок. И сидим мы, вечером,

вокруг печки-бочки, а комбат вошел тихонько и подсел к нам.

Ну, тут начался переполох, дневального не было на месте, и

никто не подал положенную уставную команду. Но все же, с

запозданием дежурный по роте закричал на всю казарму.

- Рота! Встать! Смирно! Товарищ майор...

- Вольно! Вольно! - Тихонько сказал комбат, помахивая

рукой, как бы в такт музыки. - Прозевал начальство. Не надо

кричать. Плохо. Так и враг может войти в казарму и перебить

нас всех до одного. Война окончена, но мы в прифронтовой

полосе. Случается еще, финны и немцы ходят по

необитаемой тундре. Бдительность - основа боеспособности

войск.

Комбат молодой мужчина, коренастый, чернявый, в

опрятной подогнанной шинели нараспашку, как Наполеон.

Может ему лет тридцать, а может под сорок. Симпатичный

мужчина. В казарме горит электрический свет. Видно, что

комбат выбрит до лоска. У него кремовое лицо, как бы

загорелое. Карие глаза сияют и вместе с улыбкой смеются. У

него в левой руке толстая книга. Мы все стоит на вытяжку, по

стойке смирно, и наверно не дышим. Мы замерли не из

боязни начальства, а из уважения командира. Каждый

красноармеец должен защищать командира в бою ценой

своей жизни. И это сделал бы каждый солдат, из стоящих

саперов не задумываясь. Сам погибай, а товарища выручай.

Вот эти два постулата, делают армию непобедимой. Как

только нарушается хотя бы один из этих принципов, то,

любая армия превращается в сброд, в убойное стадо

животных. Дисциплина армии и боевой дух жиждятся только

на этих двух постулатах. А все остальное приложение, как

приобретенное.

- Садитесь, ребята, садитесь. Можно, я к вам подсяду?

У меня есть интересная книжка. И я хочу вам почитать.

116

117

Саперы тотчас уступили место перед столом у печки.

Комбат сел за стол, положил книгу и руки на стол. Покачал

козловый стол. Обвел всех внимательным и любопытным

взглядом, словно отыскивая знакомые лица. А может быть,

хотел узнать себя в наших лицах. Ведь и он когда-то был

красноармейцем.

- Крепкий, не сломается от моих рук? - И вдруг, глядя

на меня, говорит, как старому знакомому:

- Скатулин, как дела? Слыхивал я про твое

разминирование у пекарни под Никелем, снимал мины и

разбирал. Докладывали мне, что ты на границе роту охранял с

автоматом, и как перевозил взвод через бушующую реку. - И

он заразительно засмеялся. - И про рыбалку слыхивал. Надо

же додуматься, простыней и маскировочной сетью ловить

рыбу. Молодец. Хвалю за находчивость.

- Дела нормально, товарищ майор. Служу Советскому

Союзу.

- Хорошо! Садись! А теперь послушайте. Я вам

почитаю.

Стихи были прочитаны к месту и про нас. Честно

признаться, то я должен сказать, что никогда до этого не

читывал стихов про Теркина. И газеты редко читал. Некогда

читать, да часто их и не было. Газеты были нужны на

закрутки папирос из махорки, которую нам выдавали

еженедельно. А про события в мире или в стране расскажет

замполит батальона или ротный на политинформации. Но с

это чтения, майора Антонова, я полюбил стихи Александра

Твардовского и Васю Теркина, и как-то само собой, выучил

всего наизусть. А немного позднее майор Антонов поручил

мне строить столовую из списанных понтонов. Почему-то он

ко мне был расположен.

А вот и вторая встреча моя с майором Антоновым

меня привела в восторг. На стрельбище перед первой

проверкой, штабом Беломорского Военного округа, начали

117

118

саперы стрелять не удачно, если не сказать плохо. Первый раз

вышли на стрельбище, нам только что выдали новенькие

винтовки. Во время войны была у меня сначала винтовка, а

потом автомат, а тут опять винтовка. Зачем? Почему? Не

понятно. И вот мы всем батальоном стреляем и в мишени не

попадаем. Вроде бы, у винтовок кривые стволы. Как

говорится, все пули летят в молоко. Погода прекрасная. Снег,

ослепительное солнце. В мишень можно камнем попасть, а

результаты стрельбы нулевые.

И стал, командир саперного батальона майор Антонов,

сам стрелять, и оказалось, что винтовки не пристреляны.

Вызвал он оружейника, старшину с инструментами. И стал

сам пристреливать каждую винтовку. Он тут же каждую

мушку сам подкручивал и снова стрелял. Глядя на него, я не

переставал удивляться, какой он мастер. Он был

действительно Ворошиловский стрелок. Когда-то и я имел

значок Ворошиловский стрелок. После того, как майор

Антонов пристрелял винтовки всего батальона, то весь

личный состав выполнил упражнение по стрельбе на

отлично. И никакого не было чуда. Батальон, несколько раз

выходил на стрельбище, тренировался, готовился к проверке.

Это была первая проверка боевой подготовки личного

состава, рядовых и сержантов, которая потом превратилась в

систему погони. Кстати, замечу. Офицеров лично еще не

проверяли, не допрашивали на экзаменах. Но офицер стал

стоить столько, сколько стоили подчиненные, не зависимо от

их смышлености, образования и возможностей. Еще до поры

до времени, офицерам не выбросили лозунг: делай, как я.

Еще для офицеров существовала без проверочная

привилегия, до тех пор, пока Хрущев и Жуков не воцарились

на престол. После посещения Жуковым Индии, офицеров

заставили лазить по столбам, по деревьям, сдавать кросс. И

выброшен был лозунг 58 статьи: пьяницам защиту Родины

нельзя доверять. И стал Жуков увольнять офицеров по пункту

Е, 58 статьи, без пенсии, не зависимо оттого, что офицер

118

119

отвоевал и прослужил в армии 25 лет. Этот вопиющий

беспредел, еще длился долго, пока не упала царская корона с

обоих светлых голов. Но это к слову. Меня это коснется в

полной мере, но пока не касается, но заденет тараном за борт

моего судна и покачает изрядно.

И на проверке, к удивлению проверяющих офицеров,

саперный батальон, не стрелковый, не пехотный, отстрелялся

на отлично. Проверяющие, даже пытались перепроверять,

ходили сами к мишеням, осматривали скрупулезно, нет ли

подвоха, обмана. Ведь можно допустить, что в мишени

стреляли солдаты сидящие в траншее, показывающие

мишени. А так же могли и снайперы обстреливать мишени.

Но проверяющие мужи криминала не нашли.

В штабе округа, высшие чиновники, не поверили

своим проверяющим, и послали другую комиссию, с

пехотными зубрами и ассами, с задачей проверить каждого

сапера, как следует. Не бывает такого, чтобы в батальоне

каждый человек стрелял только на отлично. А тут саперы, не

пехота, стреляют на отлично. Не может быть такого, потому

что не может быть. И точка. Комиссии вешают саперы на уши

лапшу.

При повторной проверке саперный батальон

отстрелялся опять на отлично. Комиссия опять уехала не

радостная, а грустная. И на этот раз, многие проверяющие, не

верили своей проверке. Но меня радовало мастерство одного

человека, способного сделать то, что не могут и не понимают

другие. Так не зря же, у майора Антонова, вся грудь в

орденах. Можно один или два ордена получить на дурачка, но

восемь - не возможно. Для этого надо иметь голову не

проверяющего, а талантливого художника в военном деле.

Многие пишут стихи и мемуары, но не многие - умельцы.

Пусть будет, не упрек сказано, военным мемуаристам. Многие

командуют, но не все командиры. Причин, условий, везения,

возможностей и следствий не перечесть, которые дают или

позволяют взойти человеку на священный олимб Богов. А в

119

120

конце концов, самое важное, чтобы человек был на своем

месте, и делал свое дело хорошо, а лучше - отлично. Майор

Антонов, нуждался в нас, а мы - нуждались в нем. Мы

состоялись, как стрелки, благодаря его мастерству. Но и он

состоялся благодаря нам. Ура!

Я служу свою верную службу в Советской Армии, а

моя невеста, будущая жена Тамара, учится в Устюженском

педагогическом училище на учителя. Выпуск 1946 года. Но я,

конечно , об этом не знаю. А я опять переведен в учебный

взвод, командиром первого отделения. А командир взвода у

нас, опять старший лейтенант Сторожевский. Он получил

очередной чин, и я рад за него. Учебный взвод располагался в

немецкой казарме, собственной кочегаркой и батарейным

отоплением. Моя койка на втором ярусе, мне тут очень тепло.

Эту зиму я не испытываю холода. По природе я - мерзляк,

вероятно, из-за пониженного давления, 120 на 60, как потом

выяснилось. Учебный взвод, всю зиму занимался боевой

подготовкой. Занятия с курсантами проводил старший

лейтенант Сторожевский, реже командиры отделений. А из

командиров отделений, чаще всего проводил занятия

старший сержант Николай Беляев, мой приятель. А я, в

свободное время, почитывал книжечки. Но во взводе, я опять

комсорг. Эта выборная комсомольская общественная

должность у меня, как принадлежность одежды. Я иногда

пописываю статейки в окружную газету Патриот Родины про

боевую подготовку. Мне присылают иногда пять или десять

рублей. А мое денежное довольствие 150 рублей. При этом,

пол-литра водки 28 рублей. Так что не до жиру, не

разбежишься. Я сравниваю денежное довольствие со

стоимостью водки, это не значит, что я ее пью. Я в это время

годами не пил водку.

Но вот пригрело солнышко, растаял снег, за главной

дорогой вскрылась река Петсамо-йоки, прошел ледоход, я

сдал валенки, обулся в новые яловые немецкие сапоги. Жизнь

120

121

прекрасна и удивительна. Мы отпраздновали Первомай и

день Победы 9 мая. Нам дали по сто грамм, да мы прибавили

своей водочки во время обеда. Было весело. Но все самое

интересное впереди. Пришел приказ в том смысле, что

учебному взводу убыть на учебные сборы. На этот раз, сборы

учебных взводов, саперных батальонов дивизий, проводились

в поселке Сосновец, на базе 20 гвардейского саперного полка,

окружного подчинения. Ну кто не знает двадцатый

гвардейский саперный полк? У него и Боевое Знамя все в

орденах. А поселок Сосновец, находится где-то между

городами Беломорск и Петрозаводск, между железной

дорогой и Беломорским каналом. Для нас, людей, каменных

скал и северного сияния, Сосновец, самый, что ни на есть юг,

вроде, как для москвичей, Крым. С самой северной

мурманской зоны приехало три взвода: мы с 724 ОСБ, и, если

память не изменяет, взвода саперных батальонов 45 и 67

дивизий.

Командиром нашей роты был назначен, хорошо мне

знакомый, и весьма мной уважаемый, капитан Попов. Я

повторюсь, что это блестящий офицер инженерных войск.

Архангельский парень, чернявый, с курчавой шевелюрой,

ниже среднего роста, холостой, награжден многими орденами

и медалями, очень грамотный, выдержанный, логически

мыслящий человек. И по тем, хорошим временам, капитан

Попов самый интеллигентный человек. По профессии он,

вероятно, учитель географии. Так я предполагаю. Потому что

географию всего мира он знал, как фокусник, как артист,

читающий стихи на память. По штату, как и всюду в войсках,

с сержантами политзанятия по вторникам и пятницам, по два

часа, проводил командир роты. И между тематикой

политзанятий, капитан Попов обучал нас географии. Я

выучил карту мира наизусть, включая многие

государственные устройства стран. За этот его подвиг, я

кланяюсь ему в ноги. Спасибо за отменные уроки, мой

славный боевой командир. Изучать на политзанятиях, что

121

122

говорят вожди - хорошо, но не менее важно постигать мир,

читая их творения между строк.

Занимались учебные взвода, боевой подготовкой

много и усердно, как и положено в ученых подразделениях.

Мы, как в части, еще дома, так и в полку, в наряд в караул, не

ходили. На работы нас тоже, не имели право привлекать.

Служба идет по уставу. Поэтому воинская повинность

превращается в удовольствие. В этом случае нет нарушений

воинского порядка и воинской дисциплины. Замечу, кстати,

как только воинское подразделение превращают начальники-

умывальники в рабочую авральную команду, то личный

состав сразу же превращается в стадный сброд. В тоже время,

воинская часть на самообслуживании, и без выполнения

работ не может обойтись.

Но легко давать советы, выход есть простой. В части

должны быть боевые подразделения, которые ни на какие

работы не задействуются, и рабочие подразделения, и

обслуживающий персонал. Вот тогда в армии будет полный

порядок. Не надо вещать на одного человека боевую и

хозяйственную работу. Я лично люблю исполнять свои

обязанности, определенные мне уставом, но ненавижу быть

пожарной шестеркой на побегушках. Кстати, в уставе

Внутренней службы от рядового и до командира полка, не

записано в обязанностях, что они должны исполнять какие-

либо виды работ. Так почему же, строевых солдат, заставляют

работать, вместо боевой подготовки? Впрочем, это может

быть праздный вопрос. Поскольку этим вопросом должен

заниматься начальник Генерального штаба. Штаты воинских

частей, это его прерогатива.

А я сержант, командир учебного отделения, провожу

занятия с отделением или с взводом, в зависимости от темы,

записанной в расписании командиром роты. Как правило, я

провожу в день два или четыре часа занятий. Много занятий

122

123

проводит Коля Беляев, как помощник командира взвода. Так

что у меня, есть время для самообразования и

самосовершенствования. Я за время сборов, прочитал много

книг из полковой библиотеки. А писать в окружную газету

Патриот Родины, я начал еще на разминировании под

Никелем, в мае 1945 года. Старшиной нашей роты сейчас

назначен Саша Твердохлебов, мой приятель. Он тоже иногда

писал статейки. А повседневно для себя мы оба писали стихи.

Но в силу малограмотности, необразованности у нас

толкового ничего не получалось, как и у лейтенанта Юры

Любимова, который тоже любил поэзию и пытался иногда

писать.

Война 1941 года не дала нам учиться. Но возможно,

если бы ее и не было, то я бы ничему не научился в школе. Я

был нерадивый ученик, потому что недоразвитый и тупой.

Недоразвитость и тупость - это не отсутствие ума, а состояние

ума, как следствие общественного развития серого вещества

общества. Здорово! Беспощадно! Самокритично! Да и не

только я один был таким. И в школе и в армии меня окружали

такие же ребята, как и я. И все же, видимо, я был умней своих

ребят, инициативнее и находчивее, потому что они меня

выбирали групп комсоргом или секретарем бюро. Но до

армии, до семнадцати лет, не прочитав ни одной книги, я в

девятнадцать лет, как голодный волк, зубами вцепился в

книги. Я понял, что извилины в сером веществе, можно

развить только чтением книг. И думаньем дум, до чего я в то

время еще не додумался. Мне захотелось пробить в скорлупе

яйца окно, высунуть голову и увидеть мир. Мне не хотелось

умирать круглым дураком. Мне хотелось пройти по

ступенькам и подняться сначала на первую площадку. А там,

посмотрим. Я - молод. А значит, все еще впереди.

Я, видимо, был более активным писакой в газету, и

мне прислали из газеты, из Петрозаводска, удостоверение

нештатного корреспондента. Я был горд, взлетел на седьмое

123

124

небо. Корреспондент - это звучало здорово. Я, все время

помнил, как еще в батальоне, под Никелем на

разминировании, написал критическую статью в газету по

поводу плохого обеспечения нас газетами и письмами. Тогда,

начальнику штаба батальона капитану Сергееву здорово

попало от начальства за несвоевременную отправку

корреспонденции на разминирование. Ему задержали

присвоение воинского звания на месяц, до исправления

положения. А замполиту батальона объявили выговор.

Однако фамилию корреспондента, Скатулина Николая

Ивановича, газета сохранила в тайне. И я не попал в не

милость начальства. Пытались, начальник штаба и замполит,

узнать автора статьи, но так и не узнал, пока я сам им об этом

не сказал.

Вот и сейчас произошел забавный случай.

Удостоверение корреспондента мне было прислано через

заместителя командира 20 гвардейского саперного полка по

политической части. Так что в полку все начальство знало,

что у них появился нештатный корреспондент. А это всегда

грозит начальству неприятностями. Надо понимать, что всех

недостатков в жизни полка, сказать по саперному, лопатой не

разгребешь. И не всегда стоит о них писать. Но случилось

так, что Саша Твердохлебов, не посоветовался со мной, и со

злости написал критическую статью по поводу

систематической не работы магазина военторга. Ему на

утренних осмотрах курсанты прожужжали уши.

- Товарищ старшина, магазин военторга каждый день

закрыт. Нет возможности купить подворотнички, мыло,

зубной порошок. У нас нет зубной пасты и туалетного мыла.

На следующее утро все повторяется. Старшина

спрашивает:

- Почему не подшиты на гимнастерках чистые

подворотнички. Почему вы, курсант, становитесь на утренний

осмотр с грязным подворотничком? Марш, подшивать!

124

125

- Товарищ старшина, магазин военторга все время

закрыт. Подворотничков нет. Нечего подшивать.

Вот старшина нашей роты, Саша Твердохлебов, и

пустил в разнос работу магазина. А он естественно находится

в сфере командования полка. За его работу отвечает полк, в

первую очередь командир полка. А в Сосновце только один

военный городок, и один полк, на месте бараков

заключенных, которые строили Беломорский канал. И

единственный военторговский магазин. Только на вокзале

был еще один продовольственный магазин, где продавали

только одну водку. Я употребляю несколько раз слово только,

потому что подчеркиваю: только и больше ничего.

От штаба округа, от Петрозаводска до Сосновца

недалеко. Командир полка, вернее исполняющий обязанности

командира полка, заместитель по строевой части, я не помню

фамилию, полковник, получил нагоняй от окружного

начальства, тут же по телефону. И узнал, что статью написал

старшина учебной роты, старший сержант Твердохлебов.

Полковник только что вступил в командование полком.

Командир полка, полковник Кокарев, только что погиб. Я об

этом расскажу попозже. А заместитель, вступив в

командование, естественно, рассчитывал, что будет утвержден

командиром полка. А тут, не кстати, пишут о недостатках и

беспорядках в полку. Полк еще потрясает Москва,

Министерство Обороны, ЦК КПСС. Погиб командир полка,

полковник Кокарев, и с ним капитан, начальник вооружения

полка. Шутка ли? ЧП на все Вооруженные Силы, и на весь

Советский Союз.

Что оставалось делать заместителю, исполняющему

обязанности командира полка? Полковник сам и через

заместителей по снабжению и политической части военторг

пустил в разнос, и он заработал, как надо. А что делать с

писакой, с ябедником. Полковник утречком отправляется в

учебную роту со свитой проверяющих, и, не смотря на

высочайший порядок в роте, находит массу нарушений устава

125

126

Внутренней службы. Одна койка в ряду выступает, одно

одеяло перекошено, простыня в ногах наморщена.

Проверяющие подняли с коек все матрацы. Под одним

обнаружили носки, а под другим - книгу, под третьим -

письма. Это непорядок. Через полчаса издается приказ по

полку. За беспорядок в учебной роте старшину роты

Твердохлебова арестовать на пять суток простого ареста, а

также, командира отделения сержанта Скатулина, тоже на

пять суток. Приносят посыльной приказ, капитан Попов

расписывается, пожимает плечами, разводит руками и

смеется.

- Что, писаки, дописались? Посидите на нарах,

подумайте, может, осознаете, как против ветра плеваться. Да

вы не отчаивайтесь, подумаешь, что стоит посидеть пять

суток. Отдохнете. Считайте, что у вас отпуска. Вот,

посмотрите. Посыльной принес и записки об аресте. Они

подписаны командиром полка и поставлены на них

начальником штаба печати. Моя обязанность только

заполнить, что я и делаю. Так что вы, на меня не обижайтесь.

Приказ начальника - закон для подчиненного.

Капитан Попов заполняет записки об аресте, а сам все

время содрогается от смеха. Мы стоим в канцелярии роты

перед столом, переминаясь, с ноги на ногу, как

провинившиеся школьники, после перекура на перемене в

туалете. За все время совместной службы с капитаном

Поповым, мы никогда не слышали от него ни одного упрека в

свой адрес. Он относился к нам дружески, по-товарищески. И

вне строя, иногда называл нас по именам: Саша и Коля.

- Вот, Саша, вручаю тебе отпускной билет на пять

суток. И тебе Коля. - Он вышел из-за стола, подает записки об

аресте и пожимает нам руки.

- На гауптвахту, как положено по уставу, вы идете

самостоятельно, без сопровождения часового. Захватите с

собой полотенца и туалетные принадлежности. В столовую

будете ходить в роту. Так что, еще увидимся. Тихо. Никому не

126

127

говорите. Я позвоню в редакцию газеты Патриот Родины, и

доложу, что вас арестовал командир полка. Так что, до

свидания. До завтра. И помните, гауптвахта, военная тюрьма,

не самое худшее место на земле.

Вот так мы оказались на гауптвахте, совершенно

неожиданно, нежданно - негаданно. Правду говорят, что от

сумы да от тюрьмы не зарекайся. Святое правило, черная

кошка не должна перебегать дорогу, не повезет. И

подчиненный не должен пересекать дорогу начальнику или

попадаться на встречу. Бывает, что, чем поближе к начальству,

тем теплее. Но, если на дороге начальник, то всякая кривая -

короче прямой. Дешевле для тебя обойти начальника. Это

сохранилось в нас еще от рабства. И возможно никогда не

исчезнет. Отношения между людьми - живучие, как мир.

Итак, я и Саша отправились на гарнизонную

гауптвахту полка, это от наших казарм, бывших бараков

заключенных, перейти ручей и выйти в расположение полка,

где довольно большая песчаная поляна с сосняком, слева в

лесу помещение караула, а там дальше почта, магазин, штаб,

и жилые помещения, склады. И многое другое, куда я не

ходил и не знаю, что там есть. Нас встретил лейтенант,

начальник караула. Мы поздоровались, он подал нам руку, как

старым знакомым. Почитал записки.

- Ну, даете, товарищи сержанты. Я не знаю, что с вами

и делать? С рядовыми я вас посадить не могу. Не положено.

Хорошо. Вот идите в эту комнату. Там нет нар, но я прикажу,

вам принесут. И устраивайтесь, как хотите. Охрана вам не

положена. В столовую будете ходить самостоятельно. Все!

Мы на ужин не пошли. Но нам принес ужин дежурный

по роте. Мы поели, попили чайку и довольно не весело, а

даже скучно, с какой-то досадой легли спать на дощатые

нары.

- Саша, утро вечера мудренее. Поживем, увидим. Что

отчаиваться? - изрек я. - Все еще впереди.

127

128

- Знаешь, Коля, меня в принципе посадил командир

полка правильно. Комар носа не подточит. В роте беспорядок.

Это месть за статью, но она скрыта беспорядком. А тебя? -

Саша засмеялся. - Полковник посадил за компанию со мной.

А это уже злоупотребление служебным положением,

превышение прав. Тут он сам себе подставил ножку.

- Чепуха, Саша, он - полковник, он - командир полка,

жалуйся, не жалуйся, ему ничего не будет. Виновность с него

скатится, как с гуся вода. Давай спать. Капитан Попов нас в

обиду не даст. В конце концов, мы временно подчинены

командиру палка. Через пару месяцев уедем.

И представьте себе, еще утро не засветилось, не было

и трех часов, как нас разбудил начальник караула.

- Вставайте, господа, э-э, вставайте! - Лейтенант машет

руками и топает ногами. - Вставайте, и быстренько

убирайтесь, как приказано, ко всем чертям. К нам едут

ревизоры.

- Ишь, разлеглись, как у себя дома. - Забасил

вошедший капитан, с повязкой на левом рукаве дежурного по

полку. - Что вам здесь, курорт, что ли? Кто вас сюда привел?

Сами пришли! Сами и убирайтесь. Здесь караул полка, а не

санаторий. Вы что, пьяные? Похоже, что забрели сюда

случайно. Или вас забрал патруль в пьяном виде и привел

сюда? Я доложу командиру полка, что вы были пьяные

вечером задержаны на железнодорожной станции патрулем.

Так, товарищ лейтенант? - Он спросил начальника караула

строго и назидательно, мол, не вздумай отрицать. Лейтенант

замялся.

- Я не знаю, товарищ капитан.

- Товарищ лейтенант, отдайте, пожалуйста, нам

записки об аресте. - Обратился я к лейтенанту. Без записок об

аресте, подумал я, нам могут приклеить ярлык, пьяниц. А

там пока оправдываешься, пока отряхиваешь грязь, все равно

будешь какое-то время испачканный.

128

129

- Какие еще записки? - Возмутился дежурный пор

полку.

- Все ясно, товарищ капитан. Извините. Разрешите

идти.

- Идите, я вас не держу. Идите, да поскорее, пока я не

задержал вас за пьянку. И не посадил на гауптвахту.

Так что мы вскоре пришли в казарму. До подъема было

еще далеко, и мы легли спать. Правда, на койке Саши

Твердохлебова в канцелярии роты, спал капитан Попов. И

Саша лег на койку дежурного по роте. А в это время в полк

приехал на поезде из Петрозаводска корреспондент газеты

Патриот Родины. Он почему-то с нами не встретился, а днем

разговаривал с начальством полка и с капитаном Поповым.

Как бы то не было, но редакция нас защитила. Однако в

дальнейшем активную связь с нами прекратила. Не стала

печатать наши статейки. Делала отписки. Считала нашу

писанину не совершенной, не злободневной, запрещенной

для печати. Скандальные корреспонденты оказалось никому

не нужны.

Историю эту я хочу рассказать, так ли, нет ли, но она

проходит каленой дорогой и по моему сердцу, и режет и мое

тело острым ножом. Я не участник истории, но свидетель

событий. Историю эту каждый видел по-своему и

рассказывал по-своему. И если какие-то мелочи я изложу не

так, как это представлялось кому-то, то это не имеет

принципиального значения. Пропал командир 20 саперного

гвардейского полка полковник Кокарев. Нет его день, нет его

два, нет его три дня. Дошла эта весть и до нашей учебной

роты. Хотя мы - люди чужие, прикомандированы к полку

временно на сборы, но мы так же встревожены, как и все в

полку. Финская граница рядом, что называется рукой подать.

А время напряженное, война, в виде стрельбы в тебя, недавно

129

130

окончилась. И в принципе войска, вся армия, стоящая на

границе, не отошла от войны далеко. Полк на

разминировании, кажется, в Лоухах. И я недавно был на

разминировании. И вообще мы живем еще временем войны.

Это надо понимать. Душа и мозг еще на войне. Такая ледяная

глыба, как убей его или он тебя убьет, не скоро еще растает.

Еще остались следы финнов, когда они перерезали железную

дорогу и захватили Сосновец. И только заключенные,

мобилизованные в армию и вооруженные винтовками,

героически отбили станцию Сосновец и оттеснили финнов от

железной дороги. Тут все жители это помнят, и будто было

это вчера. А сегодня пропал командир полка. Я видел

полковника Кокарева несколько раз. Это симпатичный и

хваткий мужчина. Боевой полковник. У него вся грудь в

орденах. Весь полк вышел на поиски своего командира.

Вышла на поиски командира полка и наша рота, по

отделениям в леса к финской границе. Тут обнаружилось, что

пропал и капитан или майор, начальник вооружения. Это уже,

как говорится, ни в какие ворота не лезет. И тут в поисках

одна группа полка, в дальней деревне у безымянного озера,

получила от местного жителя информацию:

- Да легковая машина иногда приезжает вот на то

озеро. И недавно была. Был слышен взрыв. Потом машина

уехала.

Старик показал, где был взрыв, где плавает лодка

Пошли осматривать озеро и нашли то, что искали. На воде, у

берега, плавала разбитая, распластанная лодка. Трупы

выловить не составляло большого труда. А потом все

выяснилось. Командир полка полковник Кокарев, вместе с

заместителем по тылу, майором Мацуком, и майором,

начальником вооружения, на газике с личным шофер, поехали

глушить рыбу. На этом глухом озере, в глухих Карельских

болотах, они глушили рыбу не первый раз и всегда удачно. А

тут, майор Мацук с шофером, всегда ждали улова на берегу.

130

131

Полковник, в подвыпившем виде, допустил ошибку в

поджигании зажигательной трубки с зарядом взрывчатого

вещества. А, как известно, из горького опыта, сапер

ошибается один раз. Оба рыболова погибли мгновенно. А

майор Мацук, со страху, что ему придется отвечать за гибель

командира полка, как участнику, сел в машину и уехал. И

молчал, как партизан, в плену у финнов. Получилось так, что

командирский газик на месте, а командира нет. Когда нашли

трупы, тревога спала. Оказалось, что граница тут ни причем,

и финны тут ни причем. А горечь во рту и печаль на душе

остались со мной навсегда. Эти две тени, когда я обернусь,

так и идут следом за мной. Похоронили командира полка,

полковника Кокарева, на берегу

Беломорского канала, рядом с отдельной могилой

летчика, погибшего во время войны. Я приходил несколько

раз на их могилу. Посижу на беседке, и подумаю о величии и

о существования человека. Может. . и я живу не так? Перед

могилами открывается изумительно прекрасный вид.

Доблестным воинам теперь не увидеть речную картину и не

услышать, как плещутся тихие и глубокие воды

Беломорского канала? Вот так, иногда бесславно кончается

наша жизнь. А жена, теперь уже вдова, и симпатичная дочь,

за которой ухаживал наш ротный писарь, уехали в Ленинград.

Капитан Попов пошутил, что записка об аресте была

подписана командиром полка. Он не хотел нас обидеть. Как

потом рассказывал нам писарь, записку должен был

подписывать он, капитан Попов, но он не стал подписывать, а

отправил своего писаря роты курсанта Попова Бориса с

записками к командиру полка. Был у нас курсант из 83

саперного батальона по имени Борис.

Вот он, как всегда, ходил подписывать в штаб полка

различные документы: командировочные, проездные. Он был

131

132

родом из Кандапоги или еще какого-то замысловатого

населенного пункта. Наш писарь Борька там, в штабе полка,

был свой человек. Он всегда, все знал. Он ухаживал за

дочерью командира полка полковника Кокарева и по вечерам

часто ходил в самоволки. Капитан Попов на это не обращал

внимания. Владимир, наученный капитаном Поповым,

самостоятельно составлял расписание занятий нашей роты на

неделю. А это большая и кропотливая работа. Владимир

писал и ротную стенную газету. Он на занятия не ходил. Да у

него на это не было времени. От Владимира мы узнали, что

командир полка сам позвонил начальнику караула, чтобы нас

он выгнал с гауптвахты и для верности послал дежурного по

полку. Я думаю, что, все-таки, правду можно найти на нашем

солдатском уровне. А против богов мы не боролись. Нам это

не нужно. Мы просто понимали, что на большом уровне

борьба идет насмерть, кто кого. Ну и боритесь, на здоровье. И

если ставят вас к стенке, то не хнычьте, не плачьте. За что

боролись, на то и напоролись. Каждому - свое.

Итак, за небольшой промежуток времени 1947 года по

мне проехали два события: гауптвахта и гибель командира

полка. Но этим дело не ограничилось. Еще две новости

потрясли меня. Замполит объявил однажды утром на

политинформации, построив учебный батальон около

столовой, что, бывшие наши союзники, американцы и

англичане, злейшие враги всего человечества. Потом вывесил

замполит плакат на красном полотнище над входом в барак:

Американский империализм - злейший враг человечества.

Вот тебе и братья по оружию. Союзнички называется, нечего

себе. Собирали немецкое оружие и делали атомную бомбу для

будущей войны против Советского Союза. Мы это

воспринимали и принимали за чистую монету. А оно так

действительно и было и есть. Да так и останется. Раньше был

фашизм, теперь - сашизм. У них общий признак - стремление

132

133

к мировому господству. А права человека, которыми пыряют

сашисты неугодных - это наглая ложь, чушь собачья.

- Американский империализм вынашивает планы

новой мировой войны против СССР. - Говорил замполит, как

тяжелым молотом стучал по голове. Нам, молодым людям,

воинам Советской Армии, Армии Победительницы, нет

основания: не верить или верить. Раз так говорят, значит так

и есть. Сашисты - враги всего человечества. Меня

обескураживало то, что союзники были друзья, а теперь -

враги. По молодости, я таких резких перемен, не

воспринимал. Моя душа буквально втихомолку плакала. Не

скажу, что страшило меня и то, что американцы, по слухам,

владели атомной бомбой. Что они бросили атомные бомбы на

какие-то японские города.

Потом я узнал, что американцы бросили атомные

бомбы на Хиросима и Нагасаки. Но какова их сила, что они

сделали с городами, я понятия не имел. Я ничего не знал о

Содоме и Гоморре. Нас власти держали в неведении. Они

сами знали о бомбе все, но боялись нам сказать, будто мы

впадем в панику и умрем со страху. Я понятия не имел,

можно ли достичь с помощью атомной бомбы мирового

господства? Я не знаю, какая экономическая система

жизнеспособнее, но понятно, что каждый одеяло тянет на

себя. Но, не полный общественный строй, мне ближе всего,

чем полный частный строй. Всего и все, должно быть в меру.

Но я понимал, что американцы задумали разрушить

Советский Союз, а удастся ли им это сделать, не знаю. А

задача американцев была и всегда останется, любыми

способами обмануть, обокрасть, обобрать, общипать и

остричь Россию, и по возможности раздеть до гола и пустить

померу с протянутой рукой. Это даже понимает в России

каждый здравомыслящий, даже дураки и глупые, но молчит.

Как будут разрушать Россию пака неизвестно. Но думаю, что

снаружи разрушить Россию невозможно, а взорвут Россию

изнутри сами Российские власти.

133

134

Как мы жили отрешенно и темно, это видно из того,

что у нас в казарме не было радио. О существовании

телевидения не приходится говорить. Если бы кто об этом

сказал, то я не поверил бы. Газет не хватало на закрутки для

курения, нам, по-прежнему, выдавали махорку. А ведь темным

и голодным народом легче управлять. Но мы живем

прекрасным будущим, коммунизм не за горами. Благими

намерениями дорога выслана в рай, я хотел сказать в ад, но

не сказал. Обычно, если судить по истории, в рай ходят

победители по лбам побежденных врагов. Но нам это не

довелось. Наша победа, для нас рядовых, нам пришлась не по

зубам. Она ускользнула из наших рук, как скользкий налим. А

ухи мы не похлебали, и рыбки не поели. Меня наградили

Медалью За Победу над Германией и солдатской кашей

кормили в течение шести лет.

Таким образом, осенью 1947 года началась

психологическая холодная война в мировом масштабе. Кто

одолеет кого, американцы русских или русские американцев.

Но известно, в материальном смысле, что в противоборстве

на войне побеждает оружие, а в мирное время - деньги.

Полководцы утверждают, что побеждает на войне крепкий

дух солдат. Но это не окончательный критерий. Но я точно

скажу, что на деньги можно купить войну или мир, в

зависимости, что пожелает хозяин. Но значение пропаганды я

в то время еще осознанно не понимал. Я мыслил ложными

христианскими образами, порабощающими русского

человека, как не убей, не укради, не сопротивление злу и

насилию. И в то же время бог прощает и отпускает грехи,

прости душу грешную раба твоего. Явное противоречие.

Ложные образы, как права человека, свобода и равенство,

способны разрушить любое государство. Все зависит от того,

на какую лошадь сесть, верхом или в телегу и в какую

сторону поехать. Но я стал догадываться, не смотря на свой

пустой солдатский вещевой мешок, что материя первична.

134

135

Люди умирают за желтый металл. Я вспомнил дедушки Якова

Трофимовича притчу, которую позже много раз пытался

оматериализовать в стихи. Вот они.

КАРЕТА И КРАЮШКА

Как символ власти, как венец,

Владыке, русской части света,

Ивану Грозному кузнец

Сковал из золота карету.

У Спасских царственных ворот,

На розовых коврах персидских,

Устроен был Вселенский смотр

Диковины, чудес российских.

Посольства, всех держав земли,

От королей до фараонов,

Ценить ценили - не могли

Назвать всю сумму миллионов.

А мимо шел на суд Москвы

Мужик с котомкой и дубиной,

Мерлушку, сдернув с головы,

Дугою гнул в заплатах спину.

Иван сверкнул очами грозно,

Мол, мужика позвать к ответу.

- Скажи-ка, смерд, пока не поздно,

Что стоит царская карета?

Смерд выронил из рук мерлушку

И ниц упал у ног его.

- Помилуй, царь, - достал краюшку, -

Без этой... эта... ничего...

Я не пророк в последней инстанции. Я во многом

ошибаюсь и заблуждаюсь по молодости и глупости. Но я

сейчас не хочу менять те понятия и образы, которыми я

мыслил тогда. Пусть будет так, как было. К этому, я еще

135

136

добавлю. Иметь, то есть производить хлеб, это одна сторона

медали, на мое понятие, самая главная. Но каждый человек

хочет и желает иметь собственность, свою, в своих руках, что

не учли теоретики коммунизма. Сами-то, они, были

собственника целого государства. А, как мне известно,

собственность - по разрушительной мощности - сильнее

атомной бомбы, по созиданию - сильнее разума. Хоть верьте,

хоть нет, но в этом вопросе я не заблуждаюсь. Ибо разум,

ради овладения собственностью, может изобрести и

применить атомную бомбу.

Сильнее разума, кроме самой природы на земле, и

воли Вселенной - ничего нет. Но вопрос спорный состоит в

том, что природа породила человека, создала человеческий

разум, а человек природу создать не может. Природа создает

цветы, извлекая из земли невозможное чудо, а человек не

может создать цветы. Не надо пыжиться и выпендриваться,

что человек сильнее природы и ему все подвластно. Да,

человек может делать построения и конструкции, как в

сознании, так и на практике, когда в основе разума лежит

собственность, не общественная, а личная

заинтересованность и выгода. Я признаю и предпочитаю

общественную собственность, но обязательно на равных в

правах с личной собственностью. Потому что собственность -

это независимость. А независимость - это свобода. Пища,

одежда, крыша, мышление разума и творение рук - лежат в

основе собственности индивидуума. Вот примерно так, я

туманно, но серьезно, грезил в своих размышлениях о

природе человека. А теперь не знаю, так это или нет.

Человеку свойственно думать так, а завтра иначе. Я

повторяю, что человек не постоянная величина. Не надо

человеку приписывать качества камня, песка или воды. Но и

они не вечны. Когда я родился, то был один мир природы, а

теперь совершенно иной мир природы. Электронность

136

137

природы не только состоится, но и перестраивается

постоянно.

Итак, как я понял, происшествия в нашей жизни

никогда не кончаются. События нанизываются на нитку, как

бусы или сушеные грибы. Я узнал случайно, что такое

атомная бомба Я думаю, что не ошибаюсь, что до осени 1947

года, не только я, а все окружающие меня люди, включая всех

просвещенных офицеров, не знали, что существует атомная

бомба. А если кто и знал, то совершенно не имел никакого

представления о ее характеристике. Никто никогда при мне, о

бомбе, не обмолвился словом.

Первый раз об атомной бомбе сказал на

политинформации замполит. Ну, сказал и сказал. А что это

такое, не кто не знает. И вот, как-то я на досуге шел по берегу

канала, у поселка Сосновец и военного городка,

примыкающего к каналу, и придумывал стихи, но, как всегда,

ничего не получалось. И вдруг вижу, на берегу канала,

недалеко от могил, под развесистой ивой, сидит мужчина и

читает газету. Я не успел с ним поравняться, как он со мной

заговорил.

- Здравствуйте, товарищ сержант. Здравствуйте! - Он

встал и протянул мне руку, держа газету в левой руке. - Рад

вас видеть. Я – Николай Иванович Скворцов.

- И я, Николай Иванович. - Отвечаю ему в тон. -

Приятное совпадение. Как молодецкая жизнь на гражданке?

- Да вот живем. Давно живем. Я тут, когда-то, был

заключенным. Вот с тех пор тут и живу. - Охотно со мной

заговорил мужчина лет пятидесяти. Он был высокого роста,

как каланча, с длинными ногами и руками, выше меня на две

головы. Он смотрел на меня сверху вниз, ссутулясь, и опустив

костлявые плечи вниз и вперед. Мне подумалось, что он

обнимает жену не руками, а плечами. Взгляд голубых глаз был

у него добрый и отзывчивый. Как и все местные жители

137

138

охотно беседовали с нами, так и он обрушил на меня поток

интересной информации А я был хорошим слушателем.

- Интересно. Очень интересно. Как вы попали на

канал.

- Как, да очень просто. Как большинство тогда. По

указу за хулиганство. Пьяненький в клубе выругался маток и

схлопотал год тюряги. Вот тут, два месяца последних и гонял

тачку. Остался, случайно, жив да здоров. Я тут, местной

девчонке приглянулся, так она меня подкармливала. То

принесет кусок хлеба, то картофелину. Так и выжил. А как

освободился, так сразу на ней и женился.

Мужчина достал папиросы норд и предложил мне

папироску. Папиросу я закурил охотно. Это не самокрутка из

махорки горлодера Елецкого. Мужчина пыхнул дымом и

продолжал.

- Вот эту нынешнюю реку, Беломорский канал,

заключенные рыли лопатами и землю возили тачками. У меня

до сих пор мозоли на ладошках. Заключенные гибли тут

каждый день сотнями. Канал течет по костям. Человек тут

стоил дешевле песка. Он, видимо, и теперь не дорого стоит.

Вот в газете пишут, что американцы бросили на японцев

какую-то атомную бомбу, так там погибли сразу не сто и не

тысяча, с сотни тысяч человек. - И мужчина протянул мне

газету местного издания, кажется, Беломорский канал или

Беломорская правда.

- Слыхивал про такую? - Спросил он меня. - Нет! Как

же так? Вы - военные, все должны знать. На, почитай. А я

думал, ты знаешь, может и у нас такая атомная бомба есть?

- Дядя, а тебе-то, зачем атомная бомба?

- Как зачем? А... если бросят американцы бомбу эту на

нас, так в отместку, чтобы бросить тоже и на них. Бабахнуть в

отместку.

- Да может ты, дядя, и прав. Может и так. Надо

подумать.

138

139

На третьей странице газеты был напечатан столбик

сверху донизу, выборочно, как тактико-технические данные

взрывов в Хиросиме и Нагасаки. Результаты взрывов были

ошеломляющие. Да, я ужаснулся возможностям взрывов, но

не испугался. Чего бояться? Я сам подрывник. Взрывал до

тонны тротила. Но бомба - это не игрушка. И моему

удивлению не было конца. Я прочитал статью несколько раз.

Без сомнения, что прочитанное произвело на меня

потрясающее впечатление. Верилось с трудом. Но факты и

цифры были весьма убедительными. Только почему, не

понятно, для армии информация об атомной бомбе, была

закрыта? Пришлось чесать затылок.

С этого дня иллюзия, обман чувств и идиллия

безмятежной жизни сосуществования на лоне природы, о без

военном, послевоенном мире исчезла. Лопнул мой мир, как в

воздухе, летающий мыльный пузырь, который забрызгал

едкими солями детские безвинные глаза. Мы между собой

обсуждали эту статью. Не страх и не ужас охватил нас, а

возмущение. Возмущение охватило мою душу, мое сердце,

мой разум. Подумать только, воевали, воевали и опять стоим

на пороге войны. А я еще, как следует, и не миловался с

девчонками. Так, целовался по молодости и забыл уже, когда

и как. А тут опять война. Ведь мы поверили, уверяли себя,

что вторая мировая война - это последняя война. А

оказывается, как мой дедушка Яков Трофимович говаривал,

что последняя у попа жена, А войн последних не бывает. Они

все первые. И всегда впереди нас, в мирное время, идет

война.

Черт возьми, где этот человек, где эти силы, которому

и которым нужны войны? А ларчик Федоры открывается

просто. Собака войн зарыта, оказывается, в собственности, в

переделе собственности и сфер влияния. Вся история

человечества - это история войн, борьба за обладание

собственностью, За краюшку хлеба, за кусок земли, за руки

139

140

человека, за тело человека, за разум человека, за корону, за

колеса власти. За что же мы воевали? А?

На пригорке наша казарма, барак заключенных. Это

длинный барак, на территории нашего расположения, в

архитектурном плане, составляет верхнюю полку буквы п. В

пятидесяти метрах внизу, слева, наша столовая, такого же

барачного типа. По середине плац, где строили заключенных,

где строились и мы на утренний развод. Когда я разговаривал

на канале с мужчиной, то он мне поведал, что живем мы в

исторических бараках. И ходим по историческому плацу.

- Кинофильм Заключенные снимали, как раз там, где

вы живете, в этих бараках. На плацу в массовке и я снимался.

Я многие картинки показывал киношникам, где были

заключенные, и как надо делать. И в столовой я, не раз с

киношниками водку пил. Приходим мы, 7 ноября на обед, и о,

чудо! На столах в железных кружках водка. За каждым столом

сидит десять человек, десять посадочных мест во главе с

сержантом, и десять кружек с водкой. Водка! Водка! По сто

грамм! Говорят, что по сто грамм! Ура! Ура! Спасибо

Верховному Главнокомандующему генералиссимусу Сталину

Иосифу Виссарионовичу. Угощение для нас - сумасшедшая

радость. Саперы прыгают и пляшут, а еще не пили. Началась

самая, что ни на есть кутерьма. Многие курсанты молодые,

призваны недавно, непьющие. Поэтому командирам

отделений досталось куда больше, чем сто и двести грамм.

Каждый подчиненный своему командиру старался сделать

одолжение, хоть глотком водки да услужить. Я повторяю, что

подчиненный обязан защищать командира в бою. Командиры

уважают своих подчиненных. А подчиненные любят своих

командиров. В этом, как в оружии, сила армии.

Молодые солдаты, курсанты, на меня сержанта, как

участника войны, смотрели с уважением и восхищением. Я -

дядька, для молодежи - авторитет. Слово салага не

существовало в нашем словаре. И ни у кого не было ни каких

140

141

обид. Поэтому, как я не отказывался, мне подливали водку в

мою кружку все, кому не лень. И все-таки, мы - солдаты, пили

за мир, за возвращение домой. Капитан Попов сидел за

нашим столом. Другие офицеры сидели отдельно за своим

столом. Они стояли на котловом довольствии, и питались, как

все курсанты, в нашей столовой.

Выпив, положенные сто грамм, сержанты, послали за

водкой шустрого курсанта в магазин на станцию. После обеда

никаких занятий и мероприятий не было. Мы официально,

принародно, ни кого не боясь, пели и плясали до самого

ужина. Потом сержанты снова сложились и сбегали за

водкой. И пир продолжался в канцелярии роты. Никаких ЧП.

Праздник прошел тихо, мирно и весело. Это в памяти

осталось навсегда. Это было последнее угощение

военнослужащих в армии водкой.

Я должен отметить, вспомнить и помянуть своих

товарищей саперов. С нами на празднике за одним столом

был и Коля Лебедев, мой товарищ однокашник по первому

учебному взводу, в 83 саперном батальоне, 67 стрелковой

дивизии. Он родом был с Северных краев, помор, где-то из

района Сыктывкара. Скромный парень, стеснительный, как

красная девица. При оплошности краснел и виновато

улыбался. Дескать, простите, я ошибся не умышленно, все

произошло нечаянно. И торопливо говорил:

- Давай закурим. У меня есть шапшал и тонкая

курительная бумага. Табачок, что надо. Закуривай!

Он погиб вместе с капитаном Наумовым. Дорогие

саперы, я кланяюсь вашим могилам, я помню вас и скорблю.

Слава отважным и боевым саперам! Для кого война

кончилась, а для саперов продолжается. Но и жизнь

продолжается. Вперед! И никаких гвоздей!

Утром мы выбежали на физзарядку. Мы бегали

заниматься физзарядкой на Беломорский канал. Воздух

свежий, чистый. Дышится легко и свободно. Жизнь

141

142

прекрасна и удивительна. С собой брали туалетные

принадлежности, там, на канале и умывались. Я иногда

раздевался и нырял. Все, что было вчера, все позади. Сегодня

новый день. И новые задачи боевой подготовки.

Сегодня, капитан Попов сам проводит практическое

занятие по теме: разведка, съемка и прокладка колонного

пути. Это занятие проходило несколько дней. И все время

капитан Попов таскал меня с собой с планшетом в руках.

Ходили мы пешком километров десять по проселочной

дороге. Я на бумагу наносил схему колонного пути, маршрут.

Позади нас шла машина с материальной базой. Курсанты

промеряли рулеткой расстояние и забивали пикеты через сто

метров. А капитан, все время диктовал, что надо сделать

непосредственно на проезжей части и на обочинах. А я

записывал и помечал условными или топографическими

знаками на схеме.

- Вот здесь надо поставить водоотводную трубу из

бревен. И подсыпать песок. А здесь прокопать канаву с

отводом воды в низину.

Устройство инженерных сооружений на дорогах, как

труб, мостов, настилов, гатей, мы уже изучали и практически

строили на учебном городке. Мы уже изучали и устройство

дорог и колонных путей. А сегодня отрабатываем одну из

учебных тем практически. Мне нравится это занятие. Это

прогулка или путешествие, туристический поход. Минно-

взрывные заграждения и подрывное дело мне уже надоели.

Думается мне, что строить интереснее, чем ломать.

Разрушаем и строим, строим и разрушаем, какая

бессмыслица. Людей рожаем и убиваем - это уже дикое

зверство.

Итак, мы идем. Мне хочется сказать, что мы идем по

той дороге, где не скошена трава. Мне бы с девицей

прогуливаться, а не с автоматом. Сержанты, позади нас, идут

толпой, разговаривая между собой. А капитан Попов говорит,

а я, записываю. И мне показалось. И мне показалось, что все,

142

143

что он говорит, это все говорит только для меня. Он учит

именно меня, как прокладывать колонные пути, и как нужно

составить схему колонного пути и другие документы. Урок

такой он преподносит мне, что нельзя этому научиться ни по

одной книге. Этого в книгах нет. Я почувствовал, как мой

кругозор вырос. Я стал видеть больше и дальше. После этого

урока в голове стало возникать больше ассоциаций. Мне

пришло в голову сравнение, что я могу поленницу дров

мысленно рассыпать и сложить поленья обратно мысленно в

поленницу. Я вижу, как рассыпаются поленья и падают на

землю в кучу, и как складываются обратно в поленницу, летая

по воздуху по одному полену. Мне самому смешно. Я это

описываю потому, что я поймал себя на этом. А мемуары я

пишу о себе. Я излагаю на бумаге условными знаками,

буквами, что вижу, что слышу, что чувствую, что думаю, и что

делаю. За всем этим и есть сущность человека. Ладно.

Пойдем дальше.

А как-то однажды мы вернулись с занятия в военный

городок, и капитан Попов пригласил меня к себе на квартиру

в гости. Я не задумывался особенно, почему он ко мне имел

особенное расположение, еще с Луостари, когда он выпускал

меня сержантом в мае 1946года. Может быть, во-первых, в

силу того, что не только в роте, а на всех сборах, я

единственный участник войны, если не считать самого

капитана. Капитан воевал офицером, а я - красноармейцем. И

он это знает давным-давно, еще с декабря 1945 года. Во-

вторых, я секретарь комсомольского бюро роты, и вероятно,

все-таки, я какой-то интеллектуал. Много читаю, много пишу.

А капитану надо с кем-то общаться. Каждый выбирает себе в

собеседники интересного для себя человека и с ним ведет

приятную дружбу. Не будь, сказано в упрек, я понял, что

офицеры для него были не интересны. Они занимались

вечеринками и женщинами. А для духовности человека одних

развлечений маловато. А потом, есть еще такое понятие, как

143

144

честь офицера. То, что может делать лейтенант, капитану не

позволительно. Капитан Попов - человек части.

Когда я переступил порог его квартиры, то был немало

удивлен. Он жил в хорошо отставленной и уютной комнате.

Все предметы домашнего и личного обихода, буквально

писали красным карандашом характеристику обитателю этого

дома. Приглядитесь. Предметы наши всегда говорят о нас

русским языком и рисуют наш портрет масляными красками.

Кровать капитана Попова была аккуратно заправлена. Во

временном жилище полки со стопками книг стоят, как

солдаты в строю, по ранжиру. На светлом столе письменный

прибор, раскрытая книга, бумага в стопке, в горшочке горит

красным цветом в зеленых листьях герань, светлый шкаф с

приоткрытой створкой. Один стул под столом, а два у дальней

стенки. На большом окне светло-голубые шторы и занавески.

Солнце упало на середину пола и высветлило всю комнату.

Мне хочется сказать, что, когда мы вошли, комната улыбалась

и радостно встречала нас. В комнате тепло, на улице уже

было зябко. Мне было особенно приятно, из барачной

казармы с асфальтным полом, оказаться в уюте домашнего

очага.

Я, кажется, растаял, как льдинка в теплой руке. Здесь

не хватало только одной, моей дорогой матушки Екатерины

Павловны, царство ей небесное. Не будь капитана, то у меня

бы упала на пол слеза. Я проглотил комочек и поспешил

заговорить.

- О, какая у вас благодать. Здорово вы живете, товарищ

капитан. Вы живете, как дома.

- Ха, ха, ха, Коля, я и так дома. Надо уметь устраивать

свое жилище. - Мы были в гимнастерках, так что раздеваться

нам не надо. И он продолжил свою речь. - Я тебе не

предлагаю садиться. Поскольку хочу, чтобы ты сходил в

магазин на вокзал, тут, не далеко. А я тем временем кое-что

приготовлю на закуску.

144

145

Капитан Попов протянул мне деньги, мелкими

купюрами рулей десять. А когда я пришел к магазину, то у

магазина стояло, в ожидании открытия, человек десять. А

срок открытия уже прошел.

- Нечего ждать. - Между собой рассуждали граждане. -

Раз продавщица не пришла, значит, уже не придет.

- Она всегда так. Когда захочет, тогда и приходит.

- Надо сходить за ней.

- Бесполезно. Она не послушается. Не придет. Было,

уже не первый раз. Скажет, чтобы приходили утром.

- Ну, вот, если, разве пойдет сержант. Она для военных

всегда открывает магазин.

- Товарищ сержант, сходите, - загудел народ, глядя на

меня. Вон, дом ее в пятистах метрах. Вон, между сосен видно

окно.

И я поддался уговорам. Подхожу к домику, топчусь на

крыльце. Боязно постучать. Если женщина строптивая, то

даст от ворот поворот, а то, чего доброго погонит ухватом. Но

поручение командира надо выполнять. Только занес руку

кверху, как скрипнула дверь.

- Ты чего топчешься тут? В гости напрашиваешься к

одинокой дамочке? - Передо мной стояла красивая дама лет

тридцати, явно не робкого десятка. - Ну, заходи.

- Извините, я по другому вопросу.

- А ты заходи не по другому вопросу, а по первому.

Вон у меня, есть ребеночек. Мама, приведи Кольку. Покажи

сержанту. А ты сделаешь мне еще Настеньку. Ты, парень,

видный.

- Извините, меня послали за водкой. - Я от такого

приема, покраснел, как рак, и облился потом. Ну, укорил я

себя, уж больно стыдливый человек. Дама шутит, то шути и

ты.

- Ну уж, если вы не против, принимаете незнакомых,

то можно сразу и во временные примаки.

145

146

- Не-еет, дорогой сержант, временных мужей, у меня

тут, навалом. На каждый день наберется по два. Мне нужен

человек постоянный. Да ты, я вижу, красная девица. Я злая на

язык, но не распутная девка. Так, что ты хочешь? Водки.

Давай деньги.

И продавщица дала мне две бутылки водки.

- А там, у магазина, ждет десяток мужчин. Меня

послали.

- Подождут. Не умрут. Надо, сюда придут. А ты

приходи. Я не всех приглашаю в гости. Ты мне приглянулся.

Не испорчен еще женской лаской.

- Спасибо, красавица. Я пошел. До свидания.

- Хорошее слово до свидания. Не забудь про свидание,

красавец. Я буду ждать.

- Жди меня и я вернусь. Только очень жди.

Я вышел на улицу, и помахал рукой вместе с бутылкой,

людям стоящим у магазина, дескать идите сюда.

Когда я пришел, то увидел, что капитан сидел на стуле

по середине комнаты, с полотенцем на плечах. А на столе

лежали ножницы и расческа. У капитана была густая черная

шевелюра. Он был похож на лохматого и косматого львенка.

- Товарищ капитан, я никогда ни кого не подстригал.

Мое умение ограничивается тем, как разрешили носить

сержантам короткую стрижку, что меня ребята подстригали. В

Устюжне меня несколько раз стригли в парикмахерской, за

десять копеек наголо, а за пятнадцать - под бокс, за двадцать -

под полубокс, и за тридцать копеек под польку не больше

пяти раз. Сейчас меня солдаты, не подстригают, а

оболванивают, как попало.

- Ничего! Ничего! Вот так же, оболвань и меня, как

тебя солдаты. Парикмахерской в Сосновце нет, а я уже оброс,

как лев. Смотри, какая косматая голова. Мне не удобно с

такой прической попадаться на глаза командиру полка. - Да,

действительно, у него прическа не подобающая для

146

147

военнослужащего. - Командир полка мне уже делал

замечание.

- Ну, не обессудьте, что, если подстригу не так.

- Давай, давай, смелее берись за дело. Не бойся

ошибок. Не ошибается тот, кто ничего не делает.

И приступил я к подстрижке своего начальника.

Больше часа я мурыжил капитана, боясь испортить ему

шевелюру. У него на стене висел портрет Иосифа

Виссарионовича Сталина. И я все время поглядывал на него.

У нашего великого вождя всегда была примерная

классическая прическа. Капитан заметил, что я то и дело

поглядываю на портрет, и заразительно засмеялся.

- Ха-ха-ха ха! Ты, что? Списываешь? Или

срисовываешь?

- Конечно, товарищ капитан. У него же гениальная

прическа.

- Ну, у гения, все должно быть гениально.

Я вытер пот со лба и пошевелил плечами.

- А у меня уже залысины и проступают седые волоски,

- поделился я своей печалью. - Мне двадцать лет. Я младше

вас, а седых волос больше, чем у вас. Чтобы это значило?

- Не горюй, Коля, говорят, что люди седеют и лысеют

от ума. Правда, люди быстро седеют от страха. Причин

много.

- Есть присказка, что умные волосы покидают дурную

голову.

- Но, есть еще друга присказка, как ты говоришь.

Бурьян растет только на навозе. Ха-ха-ха ха!

- Кажется все, товарищ капитан. Потрудился я на

славу. Не знаю, будете ли вы довольны?

- Понравится, конечно. Кто это делал? Я знаю.

Скатулин Николай Иванович. А он всегда добивается своего.

Я знаю, что магазин закрыт. И водку ты достал. Добился

своего, во чтобы то ни стало. Молодец! Поступай так всегда.

147

148

У капитана голова небольшая. Прическа получилась,

как раз по величине головы. Можно сравнить, что он издали

был похож на Сталина. У него немного лицо чуть

миниатюрнее, чем у вождя всех народов. Он оглядел себя в

подставное зеркало, И остался очень доволен моей работой, а

я, посему, был безмерно счастлив. Мы сели за стол, хорошо

выпили и хорошо поговорили. Водку пили гранеными

стаканами. Мы стали хорошими друзьями, начальник и

подчиненный.

В Сосновце произошло еще событие, для меня не

маловажное, а особенно поучительное. В один из выходных

дней начальство устроило соревнование по плаванию между

командами полка и учебных подразделений. Соревнование

проходило на Беломорском канале. Как раз напротив нас,

было километровое тихое плесо. Мы каждое утро умывались

на канале, а днем часто купались. На соревновании плыть

надо было пятьсот метров. И вот пришла моя очередь, и я

поплыл. Черт меня дернул ввязаться в это соревнование. У

меня никакой тренировки на дальний заплыв не было. Я в

Устюжне реку Мологу никогда не переплывал. Никакой

надобности в этом не было. Как купаешься? Так и купайся.

Побулькаешься в воде, да и ладно. Но тут сказали

соревноваться, значит, надо соревноваться, и я пошел.

Помню, как во время войны соревнование было между

артиллерийскими батареями на лыжах, на территории еще не

очищенной от врага. Начальство додумалось, а я в свою

очередь согласился поехать по лыжне один. Правильно

говорят, что молодо - зелено. Хорошо, что противник

отступил в горы и не подстрелил меня.

- Давай плыви, ты лучше всех купаешься. - Попросил

взводный старший лейтенант Сторожевский. И я поплыл.

Меня сопровождала лодка, а как только я доплыл до

финишного кола на берегу, мне изрекли:

148

149

- Мы время засекли. Плыви к берегу. Доплывешь.

Осталось метров пятьдесят. Давай. Мы поплыли назад.

Я поплыл к берегу, но у меня оказалось, что нет

больше сил, плыть. Лодка ушла на старт. Плыву и выбиваюсь

из сил. Руки и ноги пудовые, тяжелые, как будто намокшая

одежда, набрякшая, связывает и не дает плыть. Не

шевельнуть ни рукой, ни ногой, хоть плачь и кричи. Но

некого позвать на помощь. На берегу нет ни одной живой

души. Одни кустарники да береговая круча. Уже с

головокружением, с потемнением в глазах, теряя сознание, я,

все-таки, доплыл до берега. Коснулся руками и коленками

земли, а руки из воды не поднять на воздух. Кое-как высунул

голову на берег из воды, чтобы не захлебнуться. И так

пролежал минут десять. Но чувствую, что остывает тело, я

начинаю коченеть. И вот, я собрал все свои последние силы,

и с отчаянным трудом, выполз на берег, как выползает

крокодил из болота, на четвереньках. Не могу встать на ноги,

даже все тело дрожит, когда я еще стою на четвереньках. И

тут меня начало рвать, да так что горло выворачивает наружу.

Вода течет через глаза и уши. Рвало посильнее, чем в шторм

на море, когда я плавал по Баренцу на однобоком корабле

Ястреб.

Вот урок я себе преподнес, так урок. Радуюсь, что без

последствий для здоровья. Этот урок я всегда вспоминал, как

только заходил в воду на море: на Баренце, Балтике, Черном,

и Каспийском море. Теперь я всегда плавал и оставлял силы

для возвращения на берег. Берись за то дело, которое ты

должен сделать, и можешь сделать, но сначала тренируйся,

учись, достигай результатов, а потом уже делай уверенно, не

подвергая себя не нужной опасности. Тут просто невольно

вспоминаешь суворовскую заповедь, что тяжело в учении, то

легко в бою.

Потом, когда я очухался, сидя на берегу, я вспомнил

полковника Кокарева, подорвавшегося на заряде ВВ, при

149

150

глушении рыбы. Я сидел рядом с его могилой. Это не глупые

поступки, а, скорее всего, неразумные поступки. Сапер не

может исправить ошибку при взрыве. Когда начинаешь

молоть зерно, то подстели подстилку под жернова. Имей

разумение. А задумаешь падать на землю, то подстели

соломки. И я себе говорю, Николай Иванович, не

расслабляйся, всегда миноискатель держи впереди себя,

настроенный на поиск мин. Беда ночей, как аллегорически

называли судьбу древние арабы, всегда на стременном

карауле.

Вскоре мы закончили благополучно учебные сборы,

младших командиров без ЧП. А это не маловажно. Комиссия

от курсантов приняла зачеты и экзамены. И мы распрощались

со знаменитым 20 гвардейским саперным полком. Я рал, что

и мое имя, волей судьбы, состоялось в этом полку. Просто

вписано, простыми буквами в приказ о прибытии и убытии, и

постановке на котловое довольствие. Может быть, моя судьба

и судьба моих товарищей, не имеет никакого общественного

значения в масштабах страны. Может быть. Я всего лишь

капля в океане человеческих судеб. Но поскольку я есть, то

без меня целое не состоится, без меня целое не полное. Я

сознаю, что мой народ без меня обойдется, но я без него не

могу обойтись. И все-таки, моя судьба, это судьба моей

страны. Как я живу, так и страна живет, как живет страна, так

и я живу. Мой народ состоит их таких маленьких человечков,

как я. Но, если страна маленькая и я маленький, страна

большая и я большой. Хотите? - Верьте! Хотите? - Нет! Мы

всегда вместе. Мы все время идем в гору, а крутого подъема

не видно конца. Так есть и так будет всегда.

Для меня началась опять новая эра проб и ошибок.

Пака еще на Северном небосклоне, Северного Сияния, не

засияла ни одна моя гирлянда, предвещавшая для меня, что я

скоро буду уволен на гражданку из Советской армии. Мне еще

150

151

служить в армии, как при царе горохе, как медному котелку,

годы без срока. Столько! - сколько потребует Родина. По

приезду на место постоянной дислокации в Петсамо, на 19

километр, судьба моя продолжала испытывать меня на

прочность. Я без происшествий жить не могу. На меня всегда,

что-нибудь да наезжает.

Поскольку в учебном взводе нет курсантов, то я, как

командир отделения, это что министр без портфеля. И вот я

опять становлюсь хозяйственником. Приказом командира

батальона я назначен заведующим складам ПФС, что в

переводе означает продуктовый фуражный склад или

снабжение. До меня был заведующим складом сверхсрочник,

жуликоватый мужчина и пьяница. Не дна бы ему не

покрышки. При передаче склада, он меня обманул, как

последнего дурака. На верблюдах воду возят и на русских

дураках, как я, тоже. Так было, так есть и так всегда будет.

Русская доверчивость погубит Россию. В моей русской крови

сидит доверчивый человек, но, надо мной витает викинг с

березовой плеткой и татарин с кривым ножом.

Самое важное, что бывший заведующий складом,

обманул меня не на продукты, а на денежный товар, на

четыреста пачек папирос под названием Охотник,

предназначенных для выдачи офицерскому составу на

дополнительный паек, так называемый, доппаек. Каждая

пачка этих папирос в магазине стоила пять рублей, а мое

месячное денежное довольствие было сто пятьдесят рублей.

Сделал он этот обман очень просто. Все, что просто, то и

гениально. В фанерном ящике тысяча пачек папирос, он

выбрал половину, сколько мог унести, и пустое место

заложил бумагой, а сверху положил пачки папирос, ровно с

бортами. Ящик забил. При передаче, в присутствии комиссии,

открыли ящик. Все увидели, что он полный папирос. Все

ясно. Забили снова, и я принял ящик за тысячу пачек.

Этот товарищ демобилизовался и уехал никто не

знает куда. Да и что толку его искать. Тем более, что я об этот

151

152

жульничестве и не знал. Все вскрылось случайно, но

закономерно. Через два месяца, где-то в апреле месяце,

объявили о расформировании нашего корпусного батальона.

Я понял так, что на севере сокращали войска. Они тут стали

не нужны. Не было противника противостоящего против нас.

Норвегия и Финляндия на Кольском полуострове для нас не

представляли опасности. На базе 724 отдельного саперного

батальона, сформировали 227 отдельную саперную роту,

корпусного подчинения. Все службы расформировали. Мой

склад ПФС ликвидировали. На котловое довольствие нас

перевели в соседнюю часть. Все продукты я сдавал на склады

других воинских частей. А перед этим, на дополнительный

паек я выдавал папиросы офицерскому составу много раз из

этого ящика. И как-то стопка папирос провалилась вниз. Я

стал вынимать пачки, а потом вытряхнул все папиросы. Меня

бросило в пот и дрожь. Подсчитал я и прослезился. Сверился

с учетом, не хватает 400 пачек, общей стоимостью на две

тысячи рублей. Вот попал, так попал.

Ротным писарем стал ефрейтор Колышкин, мой

приятель, мастер своего дела. Я ему доложил, показал. А что

он мог сделать. Он взял пачку папирос, закурил и посмеялся

надо мной.

- Надо было смотреть - в оба, а зри - в три.

- Но ты же был член комиссии. Меня опытнее, чего не

смотрел? Ты же знал этого проходимца? Он тоже тебя

обокрал. И теперь ты писарь этого склада.

- Знал, ну и что из этого? Принимал ты. Заведующий

складом ты. Ты за все и отвечаешь. Так тебе и надо. Развесил

уши перед проходимцем. Ну, кто верит на слово при приеме

материальных ценностей? Их надо не только считать, но и

щупать, как девчонок. А ты этого делать не умеешь. Вот так,

Коля Скатулин. Понял?

- Понять-то понял, а что делать? Папиросы надо

сдавать. А их нет. Требование на сдачу уже выписано.

152

153

- Да, конечно попал ты в переплет. Сколько у тебя есть

денег?

- Денег? Да рублей пятьсот есть.

- Маловато. Ну, да ладно. Да не горюй ты. Не плачься.

Две тысячи, чепуха. Двадцать тысяч, вот тогда бы ты сел куда

следует. Ладно. Поможем. Часть спишем. Но за часть папирос

всеравно придется платить. Впредь, не будь дураком. Смотри

в обо. Все люди мазаны одним миром - воры и враги.

Коля Колышкин, белобрысый парень, симпатичный, с

глуховатым голосом, в светлых очках, обычно ходил в

военной куртке, не в шинели, как все мы. Писарь, кто не

знает, а это военная интеллигенция, чиновник. От него

зависит многое.

- Не вешай голову. Скажем так. Я дам тебе двести

рублей без отдачи. Я брал папиросы и курил без выписки.

Еще денег займешь у ребят, у своих приятелей, у Коли

Беляева и Саши Твердохлебова. А двести пачек я беру на себя,

спишу, переведу по коэффициентам в сено и веники, - и

громко засмеялся. - Ха-ха-ха ха! - Я не знаю, он то ли

пошутил, то ли всерьез сказал про сено и веники.

При сдаче обнаружилась некоторая пересортица, одной

крупы больше, другой меньше. А в общем мешок крупы

лишний. Оказались большие излишки печеного хлеба и

четыре бутыли томатной пасты по десять литров. Наша

сформированная рота расположилась в учебной казарме, а

мой склад рядом. Все излишки продуктов мы перенесли в

казарму, в отдельную комнату старшины. Нам хватило этих

продуктов на дополнительный паек не на один месяц. Таким

образом, с помощью своих ребят я рассчитался, при сдаче

склада, без долга. Как я ненавидел, бывшего кладовщика,

обманщика, жулика. Кого он обокрал? Солдата, своего

бывшего товарища.

153

154

И надо же, на первом комсомольском собрании, после

сформирования 227 отдельной саперной роты, меня избрали

секретарем бюро первичной комсомольской организации

роты. Я опять комсомольский вожак. До меня в батальоне

был освобожденный секретарь, а я нет. Я - секретарь на

общественных началах. Меня новый командир роты, капитан

Стенин, поставил на должность командира саперного

отделения первого взвода. Командир роты, пришел к нам,

вероятно, их Колы, их 83 отдельного саперного батальона,

дивизионного подчинения. Капитан Стенин взрослый муж, в

годах, высокого роста, степенный, не торопливый, с

изучающим взглядом, со складками на щеках, подтянутый,

поджаристый. Вероятно, у него радикулит, потому что ходил

он с прямой спиной, несколько с оттопыренным задом. Очень

добродушный и внимательный, может излишне доверчивый.

Писарю, Коле Колышкину, он присвоил воинское звание

младшего сержанта. И Коля стал в роте, практически,

нештатным начальником штаба. А я стал, что-то, вроде,

замполита роты. А Коля Беляев был назначен старшиной

роты.

Так что, ротой стали управлять три Коли. Колышкин

вел все бумажные дела. Капитан Стенин только подписывал.

А часто Колышкин сам подписывал документы и ставил

печать, которая была у него в сейфе. Капитан Стенин

неделями работал в штабе корпуса, в инженерном отделе и

жил у своей жены в Коле, которая работала врачом в

поликлинике. У них была квартира в бараке на одном из

мысов в Кольском заливе. Командир роты приезжал к нам в

роту в Петсамо на 19 километр, как в гости, только

справиться, все ли в порядке в роте. В роте три взвода.

Первым взводом командовал старший лейтенант

Сторожевский. Взвод все время находится на

разминировании, сопровождает геологов по квадрату: Никель

- Петсамо - река Титовка - полуостров Рыбачий. Я к ним езжу

с почтой и провожу у них политинформации или беседы.

154

155

Вторым взводом командовал старший лейтенант Юра

Любимов. Он тоже все время находился в разъездах. А в

третьем взводе не было командира взвода. И личного состава

практически не было во взводе. Солдаты находились в

первых двух взводах. Кроме этих офицеров к нам прибыл на

штатную должность старшего фельдшера, из училища

лейтенант Мифтахов Галей, по национальности татарин. До

этого я никогда не встречал татар, у нас они не служили.

Лейтенант Мифтахов жил в офицерских домиках на горе. Там

же была у него и медицинская приемная. А казарма наша под

горой, под кручей. Дорога, к столовой на горе идет через

офицерские домики или прямо по тропе в гору. Ротным

строем в столовую мы ходили по дороге, а в одиночку бегали

по тропе. Лейтенанта мы всегда встречали в столовой. Он

три раза в день снимал пробу приготовленной пищи. И он

состоял на котловом довольствии. Я с ним здоровался, но

близко не сходился. Как обычно при встрече, я прикладывал

руку к головному убору, отдавал честь, а он делал тоже самое,

и подавал мне руку поздороваться. Он был моложе меня и не

был пижоном. Обычно, старшие начальники с

подчиненными за руку не здороваются. Да это, я считаю, и ни

к чему. Я бы вообще рукопожатие отменил. Это не

гигиенично. Руки у нас у всех, по-своему, грязные. Свои

микробы ладно. А руками с чужими микробами вытираешь

свой нос, губы и глаза. Не хорошо.

- Здравия желаю, товарищ лейтенант! Мой дорогой

доктор!

- Здравствуйте, товарищ сержант, Скатулин.

И все. Лейтенант, как и положено татарину, смуглый,

как загорелый до черноты, со смолистыми волосами, еще

парень. У него лицо, небольшой селедочницы, с прямым

носом, с чайными зрачками, щеки немного шадровитые,

тронуты улыбкой. У него на глаза нахлобучена офицерская

155

156

шапка. Он в и теле с белыми погонами, гармонирующими с

белыми белками глаз. Он в синих брюках галифе и хромовых

офицерских сапогах. Это все я отметил в столовой, на

завтраке 1 мая 1948 года. Погода, как всегда первого мая, в

Заполярье, была теплая, солнечная. Дает о себе знать теплое

течение Гольфстрим. Я напрямую из столовой по тропе

прыгал по камням к казарме. И вот, то ли чувствую, то слышу,

кто-то следует за мной. Гляжу, лейтенант. Куда он скачет? Ему

эта дорога не по пути.

- Скатулин, погода хорошая, праздничная, пошли

гулять?

- Доктор, мой дорогой доктор, куда идти гулять? Мы

на необитаемом острове. Разве что побродить по берегу реки

или по горам. - Я, с первого знакомства, звал Мифтахова

Галея, доктором.

И вот мы, обсуждая разные пустяки, пошли прямо

казармы, куда глядят глаза. Мы прошли мимо казармы,

пересекли дорогу, спустились к реке, и вышли на широкую

пойму реки, типа полуостров. Зазеленела трава, кое-где в

заносах, в тени снег, красивый луг с березовым кустарником.

Прошел ледоход, по берегам ледяные закраины. Изредка

плывут льдины. Потрясающий пейзаж. Я отметил, что пока

не остановлю свое внимание, не увижу окружающей красоты.

К красоте и прекрасной жизни человек привыкает, не

замечает ее, и не ценит ее. И тем самым обедняет себя. А

оказывается, что прекрасному надо учиться самому, чтобы его

видеть и им наслаждаться.

И тут в голову моего доктора пришла сумасбродная

мысль. Не знаю, то ли от повседневной скуки на

необитаемом острове, от рутинного безделья, или по случаю

праздника, доктор, не задумываясь о последствиях, решил

повеселиться.

- Скатулин, - он еще меня не звал по имени, - а слабо

искупаться? Вот так, раз, два, три и бульк в воду.

156

157

- Мой, дорогой доктор, я может не умен, но еще не

сумасшедший. Мне как-то еще хочется пожить. Пока мне

жить на свете еще не надоело. У меня все еще впереди. - Я

нажимал на слово еще. Тем самым, отображая, что я, не

смотря на то, что молод, немного умен, как всякий разумный

человек.

- Булькнешься в воду, а ледяная закраина скользкая и

не вылезешь на берег. А у тебя нет веревки или палки. Я

начну тонуть, а ты, что, руку подашь? Так сам утонешь вместе

со мной.

Мы, при этом разговоре не заметно для себя, перешли,

при обращении друг к другу на ты. Мы разговаривали, как два

товарища. Долго шутили, спорили, и, наконец, пришли к

выводу, что купаться в этой ледяной воде, будем вместе. А как

только вылезем, оденемся, то бегом побежим в санитарную

часть. Он там угощает меня спиртом ректификатом для

разогрева души и тела. Это уже совсем другое дело. Купаемся

вдвоем и купание - это хороший повод выпить настоящего

спирта, да еще и в честь праздника. Мне самому хотелось

искупаться, чтобы отметить свое пребывание под Северным

Сиянием. Такое экзотическое предприятие судьба

предоставляет один раз в жизни. Упустить такой случай,

значит, потерять неведомую удачу и непостижимый случай. Я

участвую сразу в двух мероприятиях: купаюсь первого мая в

ледяной воде под Северным Сиянием и пью ректификат -

стеклянный спирт. Это запомнится на всю жизнь. Все

пресные дни исчезнут из памяти. В памяти останутся только

экзотические окна, как километровые столбы, пройденного

пути.

В этой реке я и летом купался всего один раз. Вода,

каменных скал, всегда ледяная, в пределах пяти градусов

летом. Я пощупал рукой воду, а она колеблется, натянута

ледяной пленкой, находится на грани замерзания. Но

отступать - не куда. Позади не Москва, но прозрачный спирт.

Нашли подходящее место, отодвинули закраинную льдину от

157

158

берега, разделись наголо, трусов у нас и в помине не было,

мы носили кальсоны, и с шутками-прибаутками, с

замиранием сердца прыгнули в воду вместе по команде.

Мелководья нет, в реке сразу крутой обрыв, глубиной на три

метра.

- Раз, два, три, вперед! - Скомандовали вместе. Вода

оказалась холодная до остервенения. Из воды выскочили

синими баклажанами. Одевались и тряслись всем телом, как в

лихорадке. И сразу же, бросились бежать со всех ног,

застегиваясь на ходу. Все обошлось хорошо. Мы не заболели.

Молодость и активность победила.

Как-то пришли мы с обеда, перед казармой стоим,

беспечно и праздно, разговариваем, курим. И вдруг, как

грохнул взрыв. На нас посыпались осколки, камни. Все

курильщики бросились в казарму под крышу. Еще взрыв и

еще. Идет самая настоящая бомбежка. Черт его знает, может,

началась война. Испугаться осознанно я не успел, но сердце и

нервы дрогнули, голова невольно ушла в плечи. И вот шум,

шелест, свист и стук падающих осколков и камней

закончился. Наступила мертвая тишина. И все. К нам

принесло дым и с ним едкий тетриловый запах. Как мы

вскоре выяснили, взорвались штабеля артиллерийских

снарядов, на горе, рядом с нашим складом ВВ и мин. От нас

склады не более, чем в километре. Мы ходили смотреть, на

месте штабелей большая яма и куски шинели от часового.

Больше никто не пострадал. В ста метрах в землянке был наш

караул. Ничего. Все живы и здоровы.

На складе ВВ и мин, я раньше, еще в батальоне, бывал

не раз начальником караула. Пребывание запомнилось тоже на

всю жизнь. Караульное помещение только по названию. На

самом деле в яме досчатый сарай, из однорядных досок, со

щелями в палец шириной. Не надо окна. Вся округа видна

через щели. Я удивлялся тому, что куда смотрит начальство.

Три года, как кончилась война, а мы все еще живем на войне.

158

159

Мы, все три года, живем плохо, в палатках, в сырых досчатых

казармах, но в этом караульном помещении, замой жить

нельзя, лучше жить на улице. В этом сарайчике печка и нары,

но продувает сквозняком насквозь. Склады на самой вершине

горы. Теплее на улице за стенкой. Топить печку нечем, дров

нет. Поблизости нет ни одного кустика. Я пришел первый раз

начальником караула в январские продувные морозы, и задал

вопрос старому начальнику:

- Послушай, дружище, скажи, пожалуйста, а как тут

жить, топиться? Дров не полена, а дырки в стенах в полено.

Мне кажется, тут житуха хуже, чем на войне.

- Ты, Скатулин, что ни на есть, самая наивная

простота. Ничего, не знаешь? Вот, караульные твои все знают.

Солдат иногда хитрее начальства. Он выживет там, где жить

нельзя. Вот тут, как раз эти условия. - И он подал мне руку. -

До свидания, простота.

Еще я не успел, как следует осмотреться, как мои

караульные вносят в караул шесть мин ТМД - Б, что, значит,

танковая мина деревянная, брикетная. Я, только что, обходя

склад, условно обозначенный, одной колючей проволокой на

кривых палках, увидел, в заглубленных ямах,

рассредоточенно, навалом, валяются мины и ящики с

взрывчатым веществом. А этих мин, учетных и безучетных,

что-то около двадцати тысяч. Вот караульные и топят

железную бочку минами. Корпус деревянный применяют на

растопку, а взрывчатое вещество, аммонийную или

аммиачную селитру, сжигают, на разогрев стенок бочки до

красной и белой закалки. Горит ВВ хорошо, пока не

взрывалось, только одно плохо, здорово коптит. Я еще при

смене караула, подумал, что это караульные чумазые: руки и

лица загорелые, желтые, коричневые, черные. Черт знает, что

такое? У нас в батальоне, вроде, таких нацменов не было.

Я хотел, было, остановить минносжигателей, своих

караульных, но передумал. Я в этой, во второй роте, всего

несколько дней, и знал, что в ней временно. Вместо того,

159

160

чтобы сказать, что вы делаете? Отставить! Положить все на

место, сказал:

- Не кладите много ВВ в печку, только по половине

брикета. Большое количество, по инструкции, больше

пятидесяти килограмм, может взорваться. - И заумно напугал,

как великий знаток, чародей. - У каждого вещества есть

критическая масса, том числе: у песка и камня, алюминия,

воды и электричества. И возможно свой детонатор. - Вот так,

по ученому, я преподнес подчиненным свою ученую

премудрость. - И помните, что никто не знает, когда, где и что

взорвется. - А сам только слыхивал звон о критической массе,

но как говорят, не знал, где он.

В караул на склад, начальником караула, я ходил раза

три. И печку караульные всегда топили по заведенной

программе минами. А вот, когда, при расформировании

батальона, начали сдавать мины, то обнаружилась недостача в

пределах десяти тысяч мин. По слухам со стороны, из-за

отсутствия мин, их списали с легким сердцем. Тем более,

мины деревянные, и их надо было уничтожать. Это был

единственный вариант. Другого выхода не было. Мины никто

не съел и не продал. Под Северным Сиянием нет

потребителей такого товара. А чего нет, того нет. Там склад со

снарядами взорвался, а тут мины сожгли. Что с того? Хорошо,

когда все хорошо кончается, что караул не взорвался. Пуля -

дура, на этот раз пролетела мимо. Оглядываясь назад, смотри

вперед, но рот широко не разевай, может, повезет, останешься

жив.

Как-то командир роты капитан Стенин говори мне:

- Проедь-ка, Скатулин, по взводам, что сопровождают

геологов, посмотри, как там у них дела? Побеседуй с

саперами. Может быть, в чем-нибудь они нуждаются?

Сначала съезди на полуостров Рыбачий. Там, к

пограничникам, на заставу зайдешь, они доведут тебя до

геологов. С саперами проведешь политинформацию. Потом,

160

161

съезди во взвод Сторожевского. Он стоит у Петсамо, за

немецким кладбищем. На пойме реки. Найдешь? Ты тут все

кругом знаешь, лучше меня. Воевал тут. Тоже, поговори с

саперами. Понял? Давай, действуй. А я, уезжаю в Мурманск, в

штаб корпуса. В случае чего, тоже знаешь, где меня найти, во

втором военном городке, за первым городком, по дороге на

Колу. Ты там бывал.

- Есть, товарищ капитан. Сейчас же еду выполнять

задание. - Как положено, отрапортовал я. - Задание будет

выполнено. Разрешите идти?

- Иди, Скатулин. Надеюсь, тебя наставлять не надо? -

У нашего командира был каллиграфический подчерк письма,

и он в инженерном отделе штаба корпуса исполнял

нештатного начальника штаба, должность которого была

сокращена. У нас часто крайности. Сокращать, так

сокращать. В инженерном отделе оставили по штату одного

начальника инженерных войск, подполковника Крупицу, даже

без рядового писаря. И наша рота, словно обглоданная кость.

Нет

никаких служб инженерного имущества,

продовольственного и вещевого снабжения. Рота подвешена

под потолок. А имущества горы. И задач по обеспечению

боевой подготовки - тьма.

Поехал я сначала, не на Рыбачий полуостров, а на

малый, к пограничникам. На чем ехать? Да так, на своих

двоих. На попутных машинах. Где подвезут на попутке, а где

иду пешком. Да я все время передвигаюсь так. Поэтому мне в

голову не пришло спросить капитана Стенина, на чем мне

ехать. Сто километров не дорога, а прогулка. Не довезли меня

до пограничников километров пять. Дошел пешком.

Пограничники устроились на прекрасном пейзаже. Хотя они

живут также, как и мы, в дощатых сарайчиках. Но у них

много пищи. Они на горе, а на севере у них, под ногами,

Мотовский залив с перешейком. А в заливе трески столько,

хоть ложкой хлебай. Хвастались мне, что выезжают на лодке,

берут веревку на конце с крючком из проволоки. Это

161

162

сооружение опускают в воду на три, пять метров, и резко

дергают вверх. Крючок рыбу захватывает на живот, за хребет,

за жабры или хвост. За час рыбак вылавливает с десяток

полуметровых рыбин, трещин. Ешь, не хочу.

- А мы, треску соленую, что дают на паек, не едим.

- Так отдайте мне? - Прошу я их, то ли в шутку, то ли

всерьез.

- А вон, в ручье, возьми.

А я, обычно, отправляясь в дорогу, не получаю паек

или командировочные. Да здесь за сто верст нет магазинов, и

с деньгами можно умереть с голоду. Питаюсь в воинских

частях, где, кто покормит. А нет - напролет, весь день

голодом. А на что мне жаловаться, да и кому? Такова жизнь. Я

дождался ребят, когда они пришли с работы, поговорил. Они

очень обрадовались моему прибытию. Будто к ним прибыл

старший брат с банкой меда. Но у меня письма и газеты. И я -

свой человек. Я прямая связь с ротой. Их не забывают. Это

важно. А что еще надо? У геологов работа не легкая, ножная.

Десятки километров надо пройти в день, по смертельно

опасным военным дорогам. Но саперы у них идут впереди.

Они своими ногами прокладывают дороги для геологов.

Помогают геологам, роют шурфы. И геологи саперам за

рытье могил платят.

Покормили меня мои ребята немного. Они сами живут

бедно. Я до половины ночи ждал попутную машину. Слово

ночь здесь отражает условно время суток. Солнце, если на

небе, а ты на горе, то оно не сходит с высот. Разве чуть

краешком заденет горизонт.

Я не описываю повседневных занятий боевой

подготовкой и выполнение отдельных заданий по

разминированию. Это для меня не очень важно, да и не

интересно. Разве, что мне хочется описать одну тревогу,

которую устроил еще в батальоне майор Антонов с приездом

подполковника Крупицы. Перед самым расформированием

162

163

батальона. И все бы не что, да вот задание навеяло

воспоминания войны. Объявили в батальоне тревогу, на

войне, как на войне. Мы маленькие люди, нам не говорят, что

к чему. И черт его знает, что происходит на самом деле?

Объявлена тревога, значит, война. Отдан нам приказ, значит,

надо выполнять:

- Получить на складе взрывчатое вещество до тонны в

ящиках и взорвать мост через реку Петсамо-йоки, на дороге,

идущей на Мурманск. Противник прорвался через границу.

Надо взорвать тот самый мост, который во время

войны охраняла четвертая батарея. И на которой батарее мы

давали концерт. Мы подъехали к мосту, еще были утренние

сумерки, перекрыли движение автотранспорта. Мы в полном

боевом снаряжении, кто с автоматами, кто с винтовками, в

касках, с вещмешками и с сухим пайком. Колонна

остановилась. Из машины выскочил комбат. Одна рота на

перекрестке перегородила взводами все три дороги. Комбат

дает команду:

- По четыре ящика тола на каждую опору, положить

прямо на проезжую часть. Вперед! Носи!

Он еще что-то говорил с офицерами, кричал,

командовал. Мы разнесли за один заход ящиков двадцать или

больше. Офицеры командовали: куда класть ящики. В каждом

ящике двадцать пять килограмм тола в шашках, как тогда

говорили. Другие взвода прокладывали электровзрывную

сеть: соединяли промежуточные, магистральные провода и

электродетонаторы. Вся работа проходила в натуре и на

полном серьезном факте. А командный пункт вынесли, как

раз в окопы нашей батареи. Наши все машины и личный

состав на Мурманском берегу реки. Осталось только вставить

электродетонаторы в шашки тола в ящиках, и подсоединить

подрывную машинку ПМ-2 к магистральным проводам. Это

все произошло на рассвете. Часовые стоят с заряженными

винтовками. Ждем боевой последней команды:

163

164

- Вставить электродетонаторы. Завести подрывную

машинку.

- Огонь!

Машины ушли в укрытие, за поворот дороги, в

складки местности. Мы лежим по берегу, в еще не

разрушенных военных окопах. Ждем час, ждем два. Что

дальше будет, никто не знает. Нет ни какой информации, как

на войне. Подойдет противник, вот тогда и узнаешь, что

дальше будет. Будет пирог, будет белка и свисток. А пока

можешь написать письмо на бруствере или спине товарища.

На той стороне реки, остались машины, танки,

солдаты. Это никого не интересует. Подойдет противник,

пусть отбиваются. Противника надо не бояться, а уничтожать,

даже ценой своей жизни. Выпала тебе часть, вот и бейся

насмерть, где пришлось и как пришлось. Не надо думать, что

кто-то, за кого-то, должен воевать и погибнуть в бою. Сам за

себя воюй, погибай, а товарища выручай. Вот и все. Мы еще

не знаем: это учебная тревога или боевая?

Я стоял в артиллерийском окопе, у землянки, где жили

военные девчонки, и предавался сладостным воспоминаниям.

Мне стало грустно и жалко неповторимых встреч до слез. Вот

тут мы целовались, а вон там, в снегу, лежали по тревоге

ночью, при нападении немцев на батарею. Военная кутерьма:

ночь, снег, девчонки, концерт, застолье, тревога, дорога. Да

было ли это? Не приснилось ли мне? А что теперь?

Американские империалисты - злейшие враги человечества,

снова готовятся к войне, или уже устроили новую бойню,

третью мировую войну? А я уже не мальчик. Матушка моя

дорогая, царство тебе небесное, мне хочется иногда домой.

Мне жаль себя. Юность прошла. Собственно ее у меня и не

было. Украли у меня детство и юность. Кто-то украл самую

драгоценную часть моей жизни - юность, время любви,

оставив мне залог - ненависть. Девчонки, девчонки, где вы?

164

165

Привезли завтрак. Достали мы свои котелки, круглые,

все еще военные, поношенные и потертые. Неужели рано и

зря их сдавали на склады? Чайку попили, покурили, как

бывало на фронте. Осталось только письма написать. Кому

писать? Матушки уже нет. А что там дома? Там остался

младший брат

Олег и шестилетняя сестренка Галя. Как они там живут? На

что живут? Старший брат Леонид служит тоже, как я, в

армии. А отец, Иван Яковлевич, был на работах в Рыбинске.

Может теперь дома.

Почему-то в голову приходит дурацкая мысль. Пока я

рос, был голодный, разутый и раздетый, не было одежды и

обуви. Родители не могли заработать на сносную жизнь. Да

на деньги, если они появлялись, нельзя было купить хлеба,

крупы и сахара. В магазинах одна водка, пей, - не хочу. Вот

тогда, государство обо мне не заботилось. А вот я вырос до

семнадцати лет и я всем понадобился. Для меня нашлась

казенная одежда, казенный паек и, конечно, винтовка, каска и

противогаз. Я думаю так, если человек нужен государству,

когда он становится взрослым, то оно должно заботиться о

нем в детстве и юности. И если я ушел воевать, чтоб землю

крестьянам отдать, то нужно позаботиться о моих меньших

братьях и сестрах. Но я думаю, что эта мысль из области

фантастики. А жаль?

Я чувствую, что тонкая ниточка связи с домом давно

порвалась. Дом мой давно здесь, а не так, где был. Я уже

привык к новой жизни. Кроме солдатской жизни, я другой

жизни, не знаю. И привык я к главному на белом свете,

любовь сменяется ненавистью, а ненависть - любовью. Они

уживаются в моем разуме и сердце вместе и не воюют между

собой. Я маленький человек, всего лишь песчинка. Но я не

хочу, чтобы Россия обошлась без меня, потому что я, без нее

не могу обойтись. Россия без меня обойдется. Неправда. Я ей

нужен. Умаляют мое значение для России. Без меня Россия не

полная, как автомобиль без колеса, да пусть, хоть без гайки,

165

166

все равно, не полная. Да и только. Прошло еще немного

времени, и веселая команда вывела меня из задумчивого

заблуждения

– Отбой! Отбой, тревоге! Чего стоите? - Зашумел

командир роты, заикаясь, тот самый капитан, ростовский

жулик, что приехал к нам из Германии, из Берлина.

Оказывается, наша страна не такая уж большая, и мир не так

велик. Сегодня - здесь, завтра - там. А что будет после завтра?

А что - потом? На этот раз все обошлось благополучно.

Шесть часов простояли мы под ружьем. Только и всего. А

ведь могло все кончиться печально. Но был отбой тревоге и

мы без веселья, усталые, как после тяжких трудов, без

разговоров, вернулись в казармы. И снова учебно-боевая

работа по расписанию. Но это все уже кануло в прошлое. Но

новое, все еще впереди.

И вот я поехал к саперам первого взвода под Петсамо.

Это совсем рядом, до них с десяток километров. Это все

пространство я исходил пешком и проглядел глазами еще во

время войны. На попутной машине с никелевой рудой я

доехал до Петсамо. И вылез из кабины, как раз напротив

немецкого лагеря, для наших военнопленных, и где, после

взятия Петсамо, располагались наши тылы: службы

снабжения, госпиталь и баня. И я тут увидел себя, того

семнадцатилетнего взрослого мальчишку в январский мороз:

в суконной шинели, в американских красных ботинках, с

летними портянками, и в серых обмотках. Тогда стоял

часовой. И теперь вижу у ворот часового. Значит, и сейчас

лагерь занят воинской частью. Обхожу кругом и иду на

немецкое кладбище. А его уже нет и в помине. Разровняли и

запахали. Ровное место, поросшее мелким кустарником. А я

был на кладбище во время войны. Кладбище в полкилометра,

могилы радовали глаз, в шашечку, как на шахматной доске.

Или, как солдаты на параде. На каждом кресте каска. По

166

167

середине мраморный памятник. Но его разобрали еще при

мне, на десятый день после войны.

И вот я на боевой позиции второй батареи. Тут лагерь

геологов и саперов. Все они живут в палатках. Ребята еще не

пришли с работы. Я разговаривал с девчонками. Мне было

трудно, я с прекрасным полом разучился общаться. Не знаю о

чем с ними говорить. Я чувствую себя переростком. Вышел

из возраста разговаривать по пустякам. Мне стыдно

заниматься глупостями, забавлять или ухаживать за

девчонками. Я, не будучи молодым, состарился. Молю, дай

моя судьба, вернуться в мою молодость. Теплится надежда,

может не все еще потеряно. И я снова буду молодым. И

научусь ухаживать за девчонками.

Все геологи, а большинство девчонки, из

Ленинградского геологического института. Уже не первое

лето занимаются разведкой в зоне Никеля, Петсамо и

Мурманска. А на зиму уезжают в Ленинград. У нас в

батальоне нет библиотеки и нет никаких книг для чтения. А

моя грамотность желает лучшего знания и умения. Одна из

бойких девчонок пообещала мне привести справочник или

словарь. Она на днях поедет в институт в Ленинград. И

верно, через некоторое время приезжает в роту старший

лейтенант Сторожевский, и я узнаю сразу две новости. Во-

первых, он передал привет от ленинградки и передал мне

словарик В. И. Даля, карманного размера в тканевой

калинкоровой обложке, пожелтевший, видавший виды. Вот

это да. Я обрадовался, как малое дитя игрушке. Вот это

подарок. Я передал записочку Светлане с благодарностью. А

встретиться с ней судьба не привела. Да я к этому и не

стремился. Светлана была старше меня на год. А я считаю,

что мои знакомые должны быть моложе меня.

Во-вторых, Сторожевский женился на геологичке,

очень симпатичной блондинке, родом из Казахстана. Он жену

свою привез показать нам, как чудо. Здесь невест нет в зоне

ста километров.

167

168

Тут меня снова командир роты капитан Стенин

отправляет в командировку, теперь в настоящую. Должен я

ехать в город Беломорск. Мне дали в помощь двух солдат,

выписали пайковые деньги, предписание, проездные

требования на пароход и поезд. А по путно поручили,

отправить имущество в ящиках, еще не уехавшего начальника

технической части батальона, кажется, на Ушу с

железнодорожного вокзала в Мурманске. Приехал я с

ящиками на машине в порт Линохомари к отходу однобокого

корабля Ястреба. Купил билеты пассажирские и товарные,

погрузил ящики на палубу, прикрыл брезентом. А где

разместиться самим? Мы залезли под брезент. И уснули.

Проснулись от толчка в пассажирском порту в Мурманске.

Шторма и качки на Баренце не было, Вот здорово. Меня уже

ждала автомашина, которая и перевезла имущество на

товарную станцию. Я тут оформил все документы и стал

сдавать имущество на товарной станции. А два ящика

оказались лишними, и их у меня, не принимают. Елки-палки,

хоть стой, хоть падай. Мне что-то, младший лейтенант

говорил, про лишние ящики, не указанные в товарном

требовании.

- Ящики лишние, не указаны в накладной, но ты их

сдай вместе со всеми. Пусть едут на Ушу. Я их там получу.

- А вдруг не примут? Что мне тогда делать?

- Примут. Куда они денутся?

Но их не приняли. За провоз имущества надо платить.

А что я их буду отправлять за свои пайковые деньги? Но что с

ними делать? Бросить прямо на станции? Не годится, военное

имущество. Я уговорил грузчика товарной станции, высокого

мужчину, лет сорока, подержать ящики временно на его

квартире. Он жил в деревянном доме, недалеко в новом

квартале, только что построенном, на месте свалки самолетов.

Я не разбирался, какое там имущество.

168

169

И вот я приехал в Беломорск, на склады вещевого

имущества Беломорского военного округа. Я должен сдать в

штаб годовой отчет и получить вещевое имущество, морскую

форму одежды, на катерную команду. У нас в штате морской

катер. Он дрейфует на пассажирском причале, у стенки в

Мурманске. Вероятно, этот катер штатное средство

передвижения командира корпуса.

В городе Беломорске я еще не бывал. Мы приехали в

субботу. И очень хорошо. Мне представилась возможность

погулять по городу. Мне экскурсоводом была девушка, адрес

которой дал мне приятель. Она жила в государственном доме,

с родителями за первым мостом слева. Они занимали

половину дома. А вторую половину занимала фотография. И

фотографом была девчонка. Так что в прогулках меня

сопровождали две подружки. Меня сфотографировали

бесплатно. И эта фотография у меня хранится до сих пор. Я

пробыл в городе несколько дней, пока не сделал все дела.

Солдаты мои жили в казарме склада. А я спал у знакомой.

Меня родители девушки не отпустили. Положили в отдельной

комнате на мягкой постели.

Я еще не раз приезжал по делам в командировку в

Беломорск и всегда останавливался у этой девушки. Я за ней

ухаживать не пытался. Просто был знакомым знакомого,

моего приятеля. Мне оказывали уважение, как знакомому.

Добрые и внимательные люди. Отец девушки меня угощал не

раз водкой. Он любитель выпить, посидеть, поговорить. Мне

девчата сообщили, что город Беломорск стоит на сорока

островах, имеет сорок мостов. И подобных городов в мире

нет. У него под боком Белое море. Куда не пойдешь, всюду

встречаешь картинные пейзажи.

Везет мне на поездки. Через некоторое время, меня

командир роты отправляет в командировку в город

Петрозаводск. Я и этой поездке очень рад. Разве плохо,

поездить, повидать города и людей. Это своеобразный

туристический поход. Я поехал на этот раз, тоже с двумя

169

170

воинами, на окружные склады культурно просветительного

имущества. В штабе округа мне выписали целую гору

различных забав. Я получил: две гармошки, две гитары, две

балалайки, несколько партий шахмат, шашек, домино. А так

же сдал отчет по культпросвету за прошлое имущество

батальона. Из того, что списали, а что передали в другие

части.

И опять я останавливался у знакомых девчонок,

нашего писаря Владимира по учебной роте в Сосновце. У

него в каждом городе знакомые девочки. Он мне давал адреса

и письма к ним. И на этот раз девочка была старше меня, но

очень симпатичная. Жила она в девичьем общежитии. И

было в одной комнате двадцать девчонок. Я спал с ней на

одной кровати, но о какой-либо близости не могло быть и

речи. Кровати стояли парно, по две кровати. Так что я спал

между двух девчонок. Владимир просил меня познакомиться

поближе с девушкой. Я целое воскресение гулял по городу со

второй Аней, но дружба и с этой Анной не сложилась. Я

проходил мимо их, а они проходили мимо меня. Казалось бы,

что церемониться с девчонкой, ложись с ней, снимай штаны,

не спрашивай ее и делай свое дело. Но на это у меня не

хватало теперь духу. Я это делал свободно, без стеснения до

армии. Вот, что сделала со мной армия.

В это время было модно переписываться с девушками.

Солдаты переписывались с незнакомыми девушками со всего

Советского Союза. Я тоже писал письма в Семипалатинск, в

Нижний Тагил. Письма были наполнителем, недостающего

тепла, в душе молодого человека. Некоторые ребята старше

меня, уволенные из армии, уезжали по адресам по переписке.

А у меня, как начиналась связь быстро, так и обрывалась. Это

похоже на тот случай, когда мы включаем радио, слушаем

песню, но вот она кончилась, певица пропела песню и песня

унеслась. А в результате, если она даже бурей потрясла наши

души, согрела души, мы после песни остались со своими

170

171

интересами. Проза жизни захлестывает нас. Нам надо

добывать насущный хлеб. Исполнять свой воинский долг.

Жизнь - не потребительский праздник, удовольствий и

наслаждений, а необходимый труд, добывания средств

существования, до кровавых мозолей на руках и в мозгах. Не

надо искать развлечений на стороне. Забаву надо искать в

своем сердце и в своих мозгах. Тогда не будет скучно, и не

будешь искать пятый угол. Я не знаю, что такое скука. У меня

всегда есть интересное занятие и желанное дело. Я их

выдумываю и изобретаю. И мне интересно жить и служить.

- Рота, смирно! Дежурный на выход! - Подает команду

дневальный у тумбочки. В казарму вошел командир роты.

Командир 227 отдельной саперной роты 31 стрелкового

корпуса, не капитан, а уже майор Стенин. Он, как всегда,

одет щеголевато. Сказали бы: форсун, но человек, любящий

изящно одеваться не заслуживает осуждения. На нем

добротное кожаное пальто с длинными полами, и кожаная с

каракулем шапка ушанка, вместо цигейки. А я, как раз,

дежурный по роте. Я бегу с противоположного конца

казармы, а майор Стенин ждет доклада, он только что приехал

из Мурманска.

- Товарищ майор, за время моего дежурства, в части

никаких происшествий не случилось. Рота занимается

согласно распорядку дня и расписания занятий. Сейчас на

строевой подготовке на плацу. - Я окончил доклад, сделал

шаг левой ногой назад и правой в сторону, не опуская руку от

головного убора, пилотки.

- Здравствуй. Скатулин. Вольно! - Я дублирую команду

вольно, а майор подает мне руку, всегда с прямой и

напряженной ладошкой. Он всегда здоровается за руку. Не

пренебрегает своими подчиненными. Он - не барин. Он -

ассенизатор и водовоз. Если на полу в казарме увидит клочок

бумаги, то поднимет сам и отнесет в урну. Только поглядит на

тебя, но не бросит упрек. И этого для меня достаточно, чтобы

171

172

сгореть от стыда, что не досмотрел. И мне думается, что в

это время, мы оба прочитываем по страничке в мозгах друг у

друга. Какое счастье быть человеком догадливым и

понимающим. Я еще во время войны заметил, что многие

бойцы в бою понимают командира без слов и команды, что

надо делать: ползти, бежать, стрелять или наблюдать. Что

положено кому, тот пусть сам каждый совершит.

Для встречи командира роты, выбежали все,

находящиеся в казарме, в том числе Коля Беляев и Коля

Колышкин. Все сержантское командование на месте. Все три

Коли. Майор Стенин поздоровался с Колями за руку.

- Хорошо! Скатулин, давай труби сбор всего личного

состава. И вот тут, в казарме, через полчаса построй. - И он

качнул головой и поднятой рукой, с хромовой перчаткой, с

торчащим указательным пальцем. - Понял?

- Понял! Товарищ майор! Есть построить личный

состав.

Я выскочил на плац. И отдал распоряжение:

- Закончить занятие. Перерыв десять минут.

Приготовиться к построению в казарме. Построение в десять

тридцать. Связным - тревога. Бегом за офицерским составом.

Все можно было ожидать, но то, что сообщил

командир роты майор Стенин, не пришло бы в голову ни

пьяному, ни трезвому. Мы уезжаем, передислоцируемся, и не

куда-нибудь, а в поселок Колу, под Мурманск. Чудеса, да и

только. Во второй раз покидаю город Петсамо. Неужели

навсегда? Я разуверился. Петсамовская вода у меня уже течет

в крови. Карта петсамовской земли отпечаталась стальным

клише в моих мозгах. Можно печатать книгу. Я не отъемная

часть этой земли, как медвежья гора у Петсамо. Неужели ее

можно рассыпать и увести?

- На передислокацию нам отпускается десять дней.

Необходимо, все имущество перевести в порт Линохомари и

погрузить в баржи. Самым трудным является перевозка и

172

173

погрузка в баржи ТПП - тяжелого понтонного парка. Вот с

него работу и начнем.

Не приведи судьба еще раз ворочать вручную

металлические коробки понтонов. И спускать на руках их в

трюмы. Я понтоны называю железными гробами. Не легче

работать и с прогонами. Металлический швеллер в четвером

поднимаем с трудом. Я первый раз за двадцать лет жизни

ворочал такие тяжести. Кишки из живота вылезают из всех

отверстий. При этом, каждый день в порт Линохомари,

минимум тридцать километров, туда и обратно, ходим

пешком. А это за работу не считается. Я научился дремать на

марше. Обычно мы уходим темно и приходим темно. Надо

учесть, что я комсомольский вожак. Я не хвастаюсь. Но

командир роты требовал, чтобы я был везде впереди. Был,

образно выражаясь, черпало, а не на подхвате подносчиком.

И мне досталось больше всех.

- Скатулин, давай руководи погрузкой понтонов в

трюмы. Вот тебе взвод, двадцать человек.

- Слушай мою команду! Разобрались по периметру.

Раз, два, три, взяли! Выше, еще раз, на плечи. Пошел!

Вперед! - Только и деле приходилось подавать команды.

Рота располагалась на территории складов немецкого

инженерного имущества. Чего только у немцев не было. Гора:

лопаты, топоры, пилы, кирки, сетки, механизмы, агрегаты,

машинки. И еще, не понятно что. Мы все трофейное

имущество бросили, как ненужный хлам. Как тот склад

имущества, который валялся за рекой, у церкви, когда мы

разминировали границу. Там было брошено, на эшелон в сто

вагонов, не погрузить военного имущества, на сожженных

складах. Да пропади оно пропадом, в тартар, в тартарары, все

имущество.

- Да здравствует большая земля!

Мы и своего имущества оставили немало на произвол

судьбы. А кому оно нужно? Был батальон, а теперь рота. Да и

та имеет теперь другое назначение. И вот все взяли, что сочли

173

174

нужным. Последний раз завтракаем на Малой земле. В

вещмешках сухой паек на трое суток. Мы - налегке. Нет

оружия и противогазов. Я чувствую себя счастливым

человеком. Я не знаю, что такое свободный человек. Я

различаю только два понятия. Первое, это когда человек

находится в тюрьме, в условиях ограничения силой оружия.

А за пределами тюремных стен и лагерной проволоки,

человек свободный. И я думаю, что я свободный человек, я в

армии, не в тюрьме ведь? И тут я себя поймал на мысли, что

я, здесь, не свободн6ый человек. Я нахожусь в условиях

ограничения. Я ограничен не стеной, не проволокой, не

силой оружия, а законом. Все воинские уставы предписывают,

как мне себя вести. Но ведь и вне армии, есть уставы,

кодексы, указы, постановления, приказы, которые

предписывают, как себя вести в обществе. Это тоже

ограничение.

- Мне думается, не только люди, но и звери живут по

правилам, по своим законам, по условиям природы. Как ты

думаешь Колышкин, есть свобода? Может ли быть человек

свободным?

- Николай Иванович, ты все философствуешь?

Допивай чай. Скоро уходим. Я человек, уже

демобилизованный из армии. И думаю, что свободный

человек. А как наймусь на работу, то буду рабом. Поэтому,

думаю, сначала пойду учиться. Использую льготы участника

войны. А там, будет видно. Пока же, запах свободы, мне

отравляет душу.

- Значит, Коля, все зависит от разума, от душевного

состояния, кем ты себя чувствуешь и считаешь. Все в мире

отвлеченно: свобода, счастье, равенство... - И команда...

- Строиться! Строиться по взводно! Сержанты,

стройте взвода, в колонну по три. - Командует дежурный по

роте.

- Прощай, Малая земля. Я рад, что повидал тебя,

пожил на твоих каменьях. Я тебя отвоевал. Я разминировал

174

175

тебя. В принципе, ты моя собственность. Я кланяюсь тебе.

Прощай...

- Шагом, марш! Правое плечо, вперед, марш!

Мы сели на тот же корабль, на котором я плавал уже

раз может сто, однобокий Ястреб и поплыли в неизвестное.

Баренцево море не спокойное, холодное и бурливое. А

бывают штормы, что волна хлещет через палубу. Сам видел и

получил полное удовольствие от качки. Как вылетит нос

корабля на гребень волны, как посмотришь в бездну, кипящую

и бушующую, сердце замирает. И вот нос корабля рухнул в

бездну по самый верх. Кажется, сейчас провалился корабль в

тартарары. Мама, спаси меня, кишки выворачивает наружу,

рвет до потери сознания, что глаза выходят из орбит. В

желудке

давно пусто. Сколько я плавал, но так и не привык к морской

болезни. Каждый раз хочется кричать:

- Высадите меня на берег. Отдайте деньги. Я пойду

пешком. Ну, что вам стоит? Я согласен высадиться на

необитаемом острове. Я завидую морякам, которым море

родимый дом, а для меня каторга. Но служба заставляет ехать,

плыть и ходить по морю.

И вот, приехали мы в знаменитый и знакомый мне

город Колу. Поселили нас на одном из полуостровов в

Кольском заливе. На самом мысу большой барак, кухня со

столовой, и три землянки, в кручах берегов. В двух землянках

живут гражданские лица, в одной девушка с ребенком, а в

другой - семья. Третью мы заняли под вещевой склад. Наше

имущество, которое мы грузили в баржи, к нам не пришло. И

где оно, я не знаю. Полуостров напротив железнодорожной

станции, а за ней воинская часть, что-то в виде

автотранспортного батальона. Нас к ним поставили на

котловое довольствие. И вот мы три раза в день ходим в

175

176

столовую через самое оживленное место в Коле. А на путях

всегда стоят эшелоны, и приходится обходить их.

Но тут от роты только основание, как бы нештатный

штаб. Старшина роты Коля Беляев, начальник штаба и

начальник финансового довольствия старший лейтенант

Юра Любимов, писарь роты Иван Выприцкий, и я - секретарь

комсомольского бюро, как замполит. В моем ведении еще

почтальон. У старшины три солдата в качестве дневальных. И

когда в роте организовали свою столовую, то к нам

прибавился еще повар. С той стороны в столовой жила

девица. С ней познакомился Коля Беляев. И однажды к ней

приехала подруга из Мурманска. Мы весь вечер играли в

карты. А потом в Мурманск провожали подругу в пешем

порядке. А от Колы до Мурманска 12 километров. А потом

выяснилось, что эта подруга, приходится дочерью

подполковника Крупицы, начинжа нашего корпуса и моего

покровителя. Он меня приказом перевел, после выпуска

курсантов в учебной роте, в свой корпусной 724 батальон.

Через некоторое время майор Стенин присылает мне

записку, чтобы я взял трех дневальных и прибыл на квартиру

к подполковнику Крупице. Он упоминает, что я знаю, где

живет подполковник Крупица, так как знаком с его дочерью.

Вот это новость. Вот как работает почтовая связь. Хотя этой

девочке, я симпатизировал, и встречался с ней несколько раз,

но с ней не целовался. Я не знал, что она дочь

подполковника. Когда я пришел на квартиру, то узнал, что

подполковник Крупица уволился из рядов Советской армии,

уезжает в Ленинград. И его вещи надо отвести на товарную

станцию и отправить малой скоростью. Нас встретила

миловидная хозяйка, в высотном доме, на пятом этаже,

угостила чайком. Я все сделал так, как надо. Пришла военная

машина. Я перевез вещи и отправил по назначению. Так что

я, в Мурманске, отправляю в запас второго своего начальника.

176

177

Первый раз отправил начальника штаба 199 ОЗАД капитана

Сивкова. Мне жаль, что я с ними никогда больше не

встретился. А он часть моей боевой, служебной, армейской

жизни. Также и Крупицу, я вспоминаю добрым словом. И

повторюсь, что я их вспоминаю добрым словом, потому что

они - слова моей песни, пропетой в молодые годы.

Иван Выприцкий, старше меня по возрасту, был у

меня в отделении курсантом в учебном взводе, очень

хороший парень. Он родом с северной тундры, где Макар не

пасет телят. Родители его с Украины, репрессированы. Отец в

тяжких трудах умер. Иван, не хотел ни за какие деньги

возвращаться к матери на Родину, в тундру. Иван Выприцкий,

в поселок Нагорный, из Колы, похаживал в самоволку по

ночам. Там в девичьем общежитии нашел себе сударушку,

завел ребенка и женился. И вскоре он, и почтальон, были

уволены из армии. Почтальон, парень с Украины, и тоже

женился, но на дамочке с ребенком, что жила в землянке.

Писарем стал, тоже бывший мой курсант Иванов. А я

стал по совместительству почтальоном. Обязанности

почтальона майор Стенин возложил на меня. Я теперь

каждый день езжу в город Мурманск на электричке на

центральную почту, около гостиницы. Я мимо ее проходил во

время войны. А за почтой было поле кладбище, погибших

самолетов. Опять мне представилась полная возможность

гулять по городу. Я стал постоянным посетителем книжного

магазина. Вот в это время я однажды и встретил на

центральной улице, между первым военным городком и

центральной почтой, жену капитана Наумова, подорвавшего

на мине, вместе с Колей Лебедевым. Я об этом уже писал.

Мне очень жалко прекрасную, но несчастную молодую вдову.

Не родись красивой, а родись счастливой. Но лучше быть

красивой и счастливой.

Взвода, нашей роты, выполняют различные задачи.

Один взвод на разминировании с геологами. Другой взвод

ремонтирует барак в поселке Нагорном, что между Колой и

177

178

Мурманском. А третий, тоже ремонтирует барак под казарму

на Мысу Мишукова. Мыс находится на той стороне залива, на

маяке, что наискосок Угольного, к выходу из Кольского

залива. Теперь моя жизнь протекает по берегам Кольского

залива на тридцать километров в зоне Мурманска. Тут я опять

часто хожу по пять или десять километров пешком.

Я несколько раз ездил разбирать полевые домики за

горой у поселка Нагорного и остановки пригородного поезда.

И вот, когда посыпал снег, мы переехали в поселок Нагорный,

который действительно на горе. Мы, тут, зазимовали.

Собралась вся рота вместе. Нам дали пополнение личного

состава до полного штата. Уволился и писарь Иванов. Он,

как и Выприцкий, женился. Нашел себе зазнобушку на

окраине Мурманска, что по дороге из Колы.

Казарма только название. Печки топим березовыми,

сырыми дровами, а толку мало. В казарме холодно. Я начал

организовывать библиотеку. Собирать книги. У меня

проходная комната с барьером. Вход из казармы, через меня в

санчасть. Здесь печка не топится. Я опять, этой зимой,

сочинял отчетный доклад секретаря комсомольского бюро

первичной организации. В другом конце казармы - штабная

комнатка, в ней тепло. Я впервые попробовал печатать на

пишущей машинке. И свой доклад напечатал на машинке и

отнес в политотдел корпуса, и отдал заместителю начальника

политотдела по комсомолу. Капитан в основном одобрил мой

доклад, но кое-что поправил и добавил, Я по комсомольской

линии подчинялся помощнику начальника политотдела по

комсомолу. А до политотдела, что во втором военном городке,

восемь километров по дороге, я ходил пешком, как туда так и

обратно. А иногда и с главпочтамта иду пешком в политотдел,

а затем и в поселок Нагорный. На электричку из политотдела

возвращаться не много ближе. И всегда к обеду надо успеть в

столовую, а то останусь голодным. Солдаты и сержанты

ездили бесплатно, но последнее время контролеры стали

178

179

требовать билеты. Приходилось ездить зайцем. И

отбрыкиваться от контролеров.

Не надо думать, что я занимался только этими делами.

Это не штатная дополнительная нагрузка. Я числился в

первом взводе и часто проводил занятия по боевой

подготовке. Лучше меня подрывное дело, минно-взрывные

заграждения, строевую и тактику взвода из сержантов, никто

не знает. В роте, участники войны, только офицеры и я. А

командиры взводов, скажу не в упрек, все занятия поручали

сержантам. Сами проводили в основном только политзанятия

два раза в неделю по два часа. Изучаем отчеты и доклады ЦК,

выступления вождей, клеймим американских империалистов,

заклятых врагов всего человечества. Даже политинформацию

часто приходилось проводить мне. А если я не готов, то

проводил стрелковый тренаж со всей ротой.

Я с начальником финансов договорился, и он иногда

мне давал денег на покупку книг в городе. Я собирал книги

везде, где увижу. Немало книг давали офицеры, купленные и

уже ими прочитанные. Давали мне книги и в политотделе. И

вообще начиналась книжная эпопея. Люди будто проснулись.

Все хотели читать книги. А прочитанные книги оставляли,

где попало. Так что в скором времени у меня набралось более

сотни книг художественной литературы. Я завел учет в

тетради и выдавал книги личному составу роты. Сам,

конечно, я все эти книги перечитывал.

Не могу не отметить, интересную встречу с

начальником политотдела 31 стрелкового корпуса. Так вот,

как-то начальник политотдела, когда я пришел и попутно

сдавал секретные пакеты в секретную часть политотдела,

наставлял меня на путь истинный. Поскольку у меня были

секретные пакеты, то при перевозке полагалось иметь

оружие, и был у меня пистолет ТТ. Секретная часть в

политотделе была закрыта. Я зашел к помощнику по

комсомолу начальника политотдела. К нему всегда можно

179

180

было заходить запросто, как к себе домой. Сидим,

разговаривает, и вдруг заходит начальник политотдела,

полковник, невысокого роста, пожилой дядька. Он увидел,

что пистолет у меня не на поясном ремне, а на брючном, как у

моряков. Мне так удобнее. Пистолета не видно. И в сутолоке

карманник не сможет расстегнуть кобуру и вытащить

пистолет, поскольку он прикрыт гимнастеркой и шинелью. И

пистолет ближе к телу и удобнее доставать. Воровство

пистолетов случалось многократно.

Я, как положено, приложил руку к пилотке, отдал

воинскую честь. Я представился. Он подал мне руку.

- Здравствуйте, товарищ сержант.

- Здравия желаю, товарищ полковник. Сержант

Скатулин. Из 227 отдельной саперной роты, прибыл с

поручением. Секретарь бюро комсомольской организации.

- Знаю, знаю. Слыхивал. Полковник Бондарев,

начальник политотдела 31 стрелкового корпуса. Знаю, знаю.

Читал отчет. Ну, как дела? Какое настроение у бойцов и

командиров? Как кормят? Тепло ли в казарме?

Столько сразу вопросов, что я не успел ответить ни на

один. Я боялся сморозить какую-нибудь глупость, чтобы

потом мне не попало на орехи от своего начальника. Мне нет

никакого резона подводить майора Стенина, например, что у

нас холодно в казарме. Потому что все - просто, у нас нет

иждивенчества, если холодно, ты сержант, бери взвод солдат,

вооружай топорами и иди на плоскогорье, руби дрова и топи

печки. Нянек нет, чтобы тебе кто-то приносил дрова. Поэтому,

как можно жаловаться самому на себя?

- Все в порядке, товарищ полковник. Никаких жалоб и

просьб нет. Живем хорошо. Мы - в Нагорном, недалеко.

Полковник был настроен ко мне добродушно. Он был

похож, как мне показалось, на директора Устюженской

средней школы Ивана Петровича Киселева. Он не стоял на

месте, а все время двигался по комнате и вокруг меня. Я будто

бы был на смотринах или на примерке шинели у портного.

180

181

Он тут заметил оттопыренную шинель на боку и догадался,

что под ней пистолет. Он сам расстегнул на мне ремни и

повесил кобуру с пистолетом на поясной ремень. Одернул

гимнастерку, расправил шинель. Потряс за ремень. Дружески

попрощался за руку, как со старым знакомым. И попросил:

- Ты почаще заходи в политотдел и докладывай о

положении дел в роте. Ты в роте замполит, смотри,

комсомольский вожак. Не пренебрегай черной работой. Будь

всегда среди солдат. Словом и делом показывай пример в

исполнении воинского долга. Понял? Вот!

- Так точно, товарищ полковник. Понял! - Он заглянул

в коридор через открытую дверь.

- Вон, иди, секретарша пришла.

Больше мне не довелось встретиться с полковником.

Я потерял его из виду. Но с заместителем по комсомолу я все

время общался. Он приезжал в роту и проверял

комсомольскую документацию, особенно денежную

отчетность. Сколько денег собрано по ведомости и сколько

сдано по квитанции начфину.

- Скатулин, завтра поедешь на Мыс Мишукова, - как-то

приказал мне майор Стенин. - Отвезешь письма, газеты.

Проведешь с личным составом политинформацию,

побеседуешь, поговоришь с саперами. Посмотришь и

познакомишься, как у них дела идут по ремонту казармы и

столовой? Там переночуешь. Приедешь, мне доложишь

обстановку.

- Есть поехать на Мыс Мишукова. Я там еще не был.

- Ехать на Мыс Мишукова просто. Ходит катер, типа

речного трамвая, с пассажирского причала на Мыс

Мишукова, с несколькими остановками по пути, два раза в

день. Солдат возят бесплатно.

Но оказалось, что в плохую погоду, в штормовую или

туманную по Кольскому заливу, катер ходит только через

залив, от пассажирского причала прямо на ту сторону.

181

182

Ширина залива, может быть, в пределах километра. На той

стороне громадный поселок на склоне горы, и катера ходят

много раз в день. Мне не повезло. Бушевал шторм. На Мыс

Мишукова катер не ходил. Я раздумывал, что делать?

Вернуться и доложить майору Стенину, что катера не ходят.

Надо дождаться хорошей погоды. Или выполнить приказ во

чтобы то ни стало, как положено солдату. Но я привык

сознательно выполнять поручения точно и безоговорочно.

Выход из положения всегда есть. И я принял решение

переправиться на ту сторону залива. А там дойти до Мыса

Мишукова пешком. Дороги я не знаю. Но заблудиться

невозможно. Во-первых, если идти самостоятельно, то

прекрасным ориентиром может служить Кольский залив.

Здесь не тайга, местность открыта на полсотни километров. С

любой горы видна вся округа. Потом, еще матушка Екатерина

Павловна говорила, что язык до Киева доведет. Можно

расспросить у людей, как дойти до Мыса Мишукова.

Таким образом, я все взвесил и принял решение идти

пешком. На катере переправляться через залив - одно

удовольствие. А на той стороне залива я спросил

симпатичную дамочку, которая улыбалась на всю ивановскую,

охотно, с любовным азартом, показывала руками и

рассказывала, как мне следует идти.

- Вот, подниметесь в гору по этой улице, повернете

направо, и по дороге, поверху, на горе, дойдете до пятого

военного городка. А там повернете тоже направо, и вдоль

речки придете к заливу. Но дорога дальняя, километров

пятнадцать. А чего же не на катере?

- Спасибо за прекрасный рассказ. По такой картинке,

которую вы мне нарисовали, не возможно заблудиться.

Спасибо! Катер не ходит, а мне срочно надо на Мыс.

- Если пойдете обратно пешком или будете в наших

краях, заходите к нам в гости погреться. Я живу вот в этом

доме, в одиннадцатой квартире. Меня зовут Люся, а вас?

182

183

Вот такие гостеприимные и чуткие люди живут на

Кольском полуострове, под Северным Сиянием. На холодном

севере, людей объединяет людское тепло. Я никогда не забуду,

когда я был на пересыльном пункте в первом военном

городке, 1945 году, сразу после войны, городские жители,

сами живущие впроголодь, меня не раз кормили хлебом и

рыбой. Конечно, у местных жителей к военным особое

отношение. Многие недавно и сами были военными.

Итак, я отправился пешком по верхней дороге, а не по

берегу залива. Долго я шел. Сначала любовался горными

красотами, местами, открывающими панораму на залив и на

город, на той стороне. Не вооруженным глазом видно, что

город со всеми его строениями, находится в гигантской чаше,

с двумя ручками по берегам залива. Вот поселок Угольный,

там гауптвахта в подземном царстве, там бомбоубежище у

подножья гигантской скалы. Как-то, будучи патрулем, в

комендатуре, 1945 году, я конвоировал арестованных. А еще

дальше, на склоне горы, был еще пересыльный пункт солдат.

Туда я один раз ходил к приятелям покормиться. Два моих

военных сослуживца были там поварами.

Иду, шагаю торопливо, надо дотемна, дойти до Мыса,

а память не дает покоя. Вижу в воображении все и всех,

начиная с детства, как я купался на песочках на хуторе

Верхний Остров. Вижу первую учительницу Ксению

Ивановну, и весь пройденный путь, с картинками и с людьми,

до этой последней минуты, на горе, перед заливом и

открытым городом Мурманском. Мне пожалеть себя, что я

несчастный человек, не приходит в голову. Я не знаю, что

значит, счастливый человек? Я служу в армии солдатом пятый

год, и пока не видно конца. Мой прадед, дедушки Якова

Трофимовича брат, Иван, прослужил, при царе Горохе,

двадцать пять лет. О чем он думал, я не знаю? Я могу судить

только по себе. А я настолько сжился со своей судьбой, что

мне в голову не приходит, что я когда-нибудь буду жить

другой жизнью. Моя судьба: в шинели, похоже на ели,

183

184

пилотки да обмотки, мины да горные картины. Ура! Уже

позади еще одна гора!

- Эй, пехота, не пыли! - Кричат мне, встречные

солдаты из пятого городка.

И вот я вышел на залив и увидел прекрасную картину.

Скорее всего, я не вышел, а вывалился на залив. Пока я шел,

всю дорогу меня сопровождал звуковой сигнал, на маяке

ревел ревун. Дорога буквально въехала в воду и повернула

налево. Залив качался, над ним несся туман трехметровой

простыней серого цвета, волны лизали камни. Ревун замолк.

Вдали показался катер.

- Вот тебе, на - подарочек, бабушка! - Засмеялся я. -

Катер вперед меня придет на причал. Не торопись, косая, в

баню, успеешь угореть. Сапоги-то казенные, не надо зря

рвать. Надо беречь военное и народное имущество, - упрекал

я себя.

Между дорогой, упершей в залив и Мысом с маяком,

небольшая бухточка. Не зря называют Мыс Мишукова -

Мысом. Он далеко впадает в залив. И в тумане корабль может

наскочить на него. Поэтому поставлен там световой маяк с

ревуном. А вот в бухточке, на берегу, поднимаясь в гору,

поселение. Двухэтажный дом, а дальше домики. Тут и стоит

барак, который будет называться нашей казармой, а выше -

столовая, а еще выше - санчасть. Тоже сараи.

Пока я не зашел к ребятам, отвлекусь на

воспоминания. Сначала попеняю, что Александр

Твердохлебов ушел из нашего саперного батальона, сразу же

при расформировании. Он ушел незаметно, что даже не

попрощался. Был человек, приятель, сослуживец, товарищ, и

пропал. В Петсамо перед мостом, через речку, в зоне

мыльного пузыря, военного времени, расположился штаб 45

дивизии. И Сашу, как дошли слухи, пригласили штатным

корреспондентом дивизионной газеты. Слыхивал, что ему

присвоили воинское звание младшего лейтенанта. Сотрудник

газеты - это уже кое-что для жизни, как никак - ремесло. Саша

184

185

старше меня на два года. У него образование 10 классов. А у

меня какое образование, я сам не знаю? Во время войны

учился, то ли пять классов, то ли семь. Но точно знаю: Унт

Марта бааден. Хонде Хох! И еще: год работы на пароходской

пристани матросом, год работы слесарем, год работы

кочегаром на спиртоводочном заводе, месяц учебы в

шоферской школе, три месяца допризывной военной

подготовки, и три месяца тюремных нар. А надо мной война

и подо мной война. В это время дети взрослеют и умнеют не

по годам, а по часам. И вот, военная артиллерийская

подготовка, а теперь саперная подготовка. Пять лет

пролетели, как один день, как один выстрел, из заряженной

пушки или взорвавшейся мины под ногами. Это все школы,

все образование без аттестатов. Говорят, что армия - школа

жизни. А что она дает? Только право на жизнь. Да

прибавляет извилину в голове для ума. И больше ничего. А

что еще надо? Но говорят, что если ума нет до двадцати лет,

то и не будет. А если денег нет до тридцати лет, то и не будет.

А если жены нет до сорока лет, то и не будет. Да мало ли, что

говорят. лавное продолжается жизнь.


Я забыл отметить, что я еще проходил один

небольшой курс обучения, которым я очень горжусь. Я один

раз был направлен на переподготовку в город Кемь, в

электротехнический батальон на три месяца. Меня готовили

на командира электротехнического отделения, начальника

электростанции ПЭС - 15. Вот это да, я восхищен до сих пор,

вот это школа. У нас в доме не было электричества, и я не

знал, что это за зверь. Я учился при керосиновой лампе,

семилинейке. У нас не было радио. Так о чем речь? На дворе

1939 и 41 год. В электротехническом батальоне, три месяца,

по десять часов каждый день, мы зубрили гранит науки, что

такое электричество, его свойства и применение в военном

деле. Я набивал свой головной котелок электрическими

дровами, что по ночам, как в печке, горел огонь

185

186

электричества. Или иногда в голове кишмя кишели червяки и

змеи. И я плохо спал по ночам на соломенном матрасе.

В батальоне были все приборы, какие только

существовали в мире науки, на все свойства. Обучали сначала

теории, а потом практике. Нам преподнесли все законы,

буравчики, магниты, подключения, моторчики, динамики. И,

наконец, электростанции. И только тут, меня выпустили

дипломированным спецом, с выдачей удостоверения. Я был

очень горд. И думал, что на гражданке уже не пропаду. Кусок

хлеба заработаю по профессии.

Но пути Господни неисповедимы, сказал мудрец.

Загадывать надо вперед, но пока солдатская лямка через

плечо, то просвета в бомбоубежище не видно. И мне в голову

не приходит веселая мысль, что я когда-нибудь сниму

шинель. Устав запрещает снимать ремень и ходить

нараспашку. Гимнастерка приросла к моему телу, а мозги

проросли в шапку и пилотку. На голове стала проявляться

лысина, а на макушке просветы. Я не был еще молодым, а

уже состарился.

И вот, не промокаемая, сухопутная рота переехала на

Мыс Мишукова, потихоньку, без шума, без вала, без аврала. И

стала морской. У нас катер. У нас самоходный паром. Это

такая огромная каракатица, что есть на Кольском заливе. Она

ужас наводит на всех капитанов, всех кораблей. Высоко на

понтонах палуба, нет ни носа, ни кормы, ни руля. Когда паром

выходит на середину залива, то, кажется, его не обойти, не

объехать. Он загораживает весь фарватер. А главное

паромные надстройки делают его ископаемым из области

фантастики. Ну, не плавали в заливе еще такие чудовища.

Мы начали обстраиваться, уже в который раз за время

службы. Надоело? Да нет. От перемены местами сумма

слагаемых не меняется. Но с переездами интереснее жить.

При движении в сосудах нет застоя воды. И мускулы не

дрябнут, накачиваются. И я учусь жить, потому что жизнь -

186

187

учит жить. Это с одной стороны. А с другой? Стоит попенять,

хотя бы потому, что силы можно использовать рациональнее,

не только накапливая опыт, но создавая, долговременные

материальные блага.

Меня можно упрекнуть за то, что каждый мнит себя

генералом, наблюдая бой со стороны, видит ошибки и

занимается критиканством. Но я пишу о себе и высказываю

свои мысли, и может быть нелепые соображения. На это

каждый имеет право. Пиши, если ты умеешь и можешь

писать. Так вот, сколько я служу в армии, и все время

занимаюсь переустройством, создавая временные

сооружения. Все время строю из досок сараи, как гробы. Со

временем они исчезают бесследно. Я ничего не построил

путного, долговечного, капитального, навечно. А силы и

средства истратил. В построенных мной сараях, даже скотина

жить не может на севере. А мы - солдаты, живем. Ну, что мы

за люди? Или власть у нас такая? В низу все - временное, а на

верху - временщики.

Чего проще? Определили, вот тут военный городок, а

тут крепость. Построили капитально, добротно, со всеми

удобствами, достойными человека, чтобы не отмораживал

солдат мужское достоинство во время отправления

естественных надобностей зимой. И наращивали бы

строители из года в год вечность. А все, построив, что надо,

занимались бы только боевой подготовкой. И мы, солдаты, не

стали бы прозябать в дощатых сараях. Вот я, ложусь вечером,

сгибаясь в три погибели, укрываясь от холода шинелью с

головой, а утром встаю, мои волосы примерзли в подушке, и

одеяло сверху покрылось инеем. Ну, да ладно, советы давать

хорошо. Но дайте цемент, и я из подручных камней построю

казарму. Стройматериал - под ногами.

С переездом на Мыс Мишукова, я почти каждый день

ездил в Мурманск на главпочтамт за почтой. Военный отдел

187

188

почты был в комнате, при входе, сразу направо в полуподвале.

Являюсь как-то, а там знакомая женщина выдает мне

военную почту. Она узнала меня. А встретились мы первый

раз в поезде. Когда мы были в Сосновце на сборах, меня,

командир взвода старший лейтенант Сторожевский, послал в

часть за денежным содержанием к начфину. Я ехал вместе с

лейтенантом, командиром учебного взвода 83 саперного

батальона. И на обратном пути он выписывал проездные и

брал в кассе на меня проездной билет по железной дороге.

Билет на меня был выписан не на рядового, а как для

офицерского состава. В билете так и было написано:

лейтенант Скатулин. Он так умудрился выписать проездные

на лейтенанта, чтобы ехать вместе, но для этого надо было

сказать писарю, что я лейтенант. В купе с нами ехала дамочка.

- Товарищ лейтенант, я же не лейтенант? Тут какая-то

ошибка.

- Ничего. У тебя еще вся жизнь впереди. Будешь еще

лейтенантом и полковником, - изрек он.

- А и то, правда. Почему бы и нет. Сегодня вы сержант,

а завтра будете лейтенантом. Вы красивый и молодой

человек. Вполне можете быть офицером. - пророчила

дамочка, ехавшая в нашем купе.

Я густо покраснел. До этого мне не приходило в

голову, что я могу быть офицером. Мне смутно казалось, что

офицеры - это избранные люди, как и партийные боссы. Надо

родиться не в семье крестьянина пастухом, а в избранной

семье: барина, чиновника или учителя. А в правительстве, в

ЦК, политбюро, там не люди, а там - Боги.

- От бобра - бобренок, а от свиньи - поросенок. - Не

раз я слышал этот постулат на улице, и от своих

родственников. Около нашего хутора, совсем близко около

Кольки Рябкова, была барская Нива в сосновом лесу,

каменные развалины. Они не в пример нашей крестьянской

избе, выглядели хоромами, они приземляли меня и унижали

мое достоинство. Я всего лишь червяк, чернь, а они господа.

188

189

Правда, сглаживало боль в моей неосознанной душе, что от

них остался только разрушенный фундамент. А тут, как

просто, лейтенант присвоил мне на проездном билете звание

лейтенанта.

В купе я встретил эту дамочку. Вот эта и была

женщина, которая сегодня выдавала мне военную почту. Как

выяснилось, она в то время была возлюбленная лейтенанта.

И с ним жила в Сосновце. Но потом у них любовь

разладилась. На почте, эта дама, со мной была очень любезна

и внимательна. Угощала чаем и пряниками. Почту я всегда

получал без очереди. А потом, она ушла в посылочный отдел,

и связь затерялось. А лейтенант тот уехал в Германию и

пропал.

Не могу не вернуться к воспоминаниям о встрече со

старой знакомой. Как-то я ходил по делам в первый, а потом

во второй военный городок. И на обратном пути, напротив

высотного офицерского дома довоенной постройки, иду по

левой стороне, по дощатому тротуару, около деревенских

избушек, встречаю даму и своим глазам не верю. На встречу

мне идет красавица, вдова, бывшая жена капитана Наумова:

- Здравствуйте, Коля! А я вас узнала. Сколько лет

прошло? А вы все-то служите в армии.

- Ой, здравствуйте, Вера Павловна. Боже мой, какая вы

изящная, удивительно красивая дама. Вы - цветете. Вы еще

более стали красивее, чем были тогда, при встрече в Коле,

когда были женой капитана Наумова.

- Спасибо за хорошие слова. Но вы приводите меня в

смущение. Я не девочка, а краснею. Вы мне льстите. Я

помню, как вы на меня смотрели, когда приходили дрова

рубить. Я тогда была девочка, а теперь старая дама. Я вам

нравилась? Или вы были в меня влюблены?

- Вера Павловна, вы и сейчас невеста.

Пока мы обменивались любезностями, Вера Павловна,

запросто, бесцеремонно и поощрительно, как своего сына,

189

190

или своего младшего брата, обнимала меня и поцеловала.

Она расплылась в улыбке, как гладь озерной воды, когда в нее

бросали камешек, щеки ее покрылись розовым румянцем,

будто играло на нем солнце. У нее все было прекрасно. Лицо

ее, загорелое, немного смуглое, с правильными чертами,

черными бровями, снежными белками, со жгучими карими

зрачками, в ореоле черно-каштановых волос, с загибами

валиком до плеч, все было красиво и сияло солнышком.

Точеная девичья фигура, легкая на ногу, буквально танцевала

передо мной. Вся фигура ее трепещет и живет.

Вера Павловна целовала меня, она на меня вымещала

и

выплескивала свою любовь к мужу, безвременно ушедшего от

нее, на меня. А потом заплакала горючими слезами.

- Коля, Коля, А мой Димочка-то погиб, подорвался на

мине.

Вера Павловна, как-то немного ослабла, затихла, и

вроде бы повисла у меня на шее. Прохожие стали

останавливаться, в упор, рассматривая нас. Я застеснялся и

покраснел до ушей. Что это, прекрасная дама заливается

слезами? Что она повиснула на шее, молоденького

сержантика? Не обидел ли? Что он натворил? А я еще больше

застеснялся, как красная девица. Меня бросило в пот и дрожь.

Меня охватили смешанные чувства. Прикосновение тела

женщины, ее взволнованной тугой груди, и поцелуй, жарких

трепетных губ, заставили трепетать, мою мужскую половину

тела. Во мне проснулся, дремавший мужчина.

- Ничего, товарищи, проходите. Это мой хороший

знакомый. Вот встретила случайно. Сослуживец моего мужа.

Я уже об этой встрече писал. И опять пишу, но по-

другому. Событие развивалось быстро. По моей душе и

разуму пронесся ураган. А Вера Павловна так много

говорила, что я все, и не припомню. Потому что, на какое-то

мгновение, мой разум покинул меня. А она мешала

настоящее с прошлым.

190

191

- Кажется, тебя зовут Колей? - Почему-то спросила

она, но только что называла она меня Колей. Именно, в то

время, как минуту назад, она уверенно называла меня Колей. -

Извини, я забыла. Мы встретились в поселке Кола. Какое

созвучное совпадение: Кола и Коля. А я вот, все плачу. - Она

вытерла личико цветастым платочком. - Наумов погиб, а

детей мне не оставил. Вот, видишь, ношу все-то черный

шарфик вдовы.

Она при встрече сначала говорила вы, а потом

смешанно, а теперь говорит только на ты. Я у нее стал самым

лучшим другом.

- Ты спрашиваешь, как я живу? Какая может быть

жизнь у женщины, после потери любимого человека? Вот в

поликлинике работаю врачом. Ты забыл, что я врач? А

помнишь, как ты пришел заготавливать дрова? А какой у тебя

был кашель? Да к тому же еще и живот болел. А врача в

батальоне не было. Я лечила тебя. Я даже в роту приходила и

лечила тебя. Измеряла температуру, поила таблетками,

аспирином и анальгином.

- Вера Павловна, как забыть? Я все помню. - Мямлил

я. - Мне капитана жалко, а теперь вас жалко. Я бы хотел

помочь вам, да не знаю чем? Вы такая красивая, что от вас

глаз не оторвать. Не грустите, не печальтесь. Капитана

Наумова не вернуть, а вы встретите хорошего человека, и еще

будете счастливы.

- Коля, ты умеешь уговаривать. Хоть не замполитом ли

работаешь? Ой, как ты повзрослел. Ты был пацан, а теперь

мужчина. Идем, я вон, в том домике, живу. Я снимаю комнату.

Я тебя чаем угощу.

Я зашел к ней в гости. Пробыл несколько минут.

Отказался от чая. Я торопился, боялся опоздать на катер. Мы

распрощались. Она опять заплакала.

- Вера Павловна не надо плакать. Вы испортите свое

личико, постареете, а делу не поможете. Вы не забывайте, я

вас люблю. А значит, вы уже не одна.

191

192

- Коленька, Коля, спасибо, дорогой, ты меня утешил.

Спасибо за доброе слово.

И Вера Павловна еще раз поцеловала меня, и я ушел.

Судьба не привела еще раз встретиться, увидеться. Я раньше

знал, что Вера Павловна очень любила своего мужа. И

приходится говорить, что судьба свела их и посмеялась над

ней. Мертвым не больно, они не знают, что они умерли. А

живые - плачут. Но жизнь продолжается и надо жить. А мне

еще служить, как медному котелку.

Наша каракатица, самоходный паром, редко ходил на

пассажирский причал, чаще в пределах Угольного, на

гражданские и военные причалы. И я иногда ездил на пароме,

но, все-таки, редко. Не угадать, когда и где он подойдет к

стенке. Самое трудное было в непогоду, когда катер не ходил

на Мыс Мишукова. Тогда приходилось ходить пешком.

Однажды я решил прогуляться по берегу залива. На эту

мысль меня натолкнул отлив в заливе. Погода дрянная, сырая,

промозглая, несется закрученный снег, а на горе ветер

навстречу. На нашем маяке, в десятке километров ревет

ревун. А я переехал на катере залив и вижу черную полосу

берегового отлива, по кромке залива, шириной в тридцать и

пятьдесят метров. Пойду-ка я, думаю, берегом по отливу, это

же ближе наполовину. И что же, путешествие мне очень

понравилось.

Нам дали полярный продовольственный паек. И

вопрос о еде был полностью снят, теперь на кухне можно

было есть сколько хочешь жареного, печеного и вареного. А к

денежному довольствию ввели стопроцентную надбавку. Я

раньше получал сто пятьдесят рублей, а теперь триста. И еще

ввели обязательный отпуск на Родину. В первый год, я

получил 10 суток без дороги, а потом, как участник войны, и

имевший выслугу более четырех лет, я получил 15 суток и

тоже без дороги. Всего в отпускном билете было указано 25

192

193

суток. Теперь я ездил домой на Родину, в Устюжну, как

порядочный человек, не то, как первый раз на буфере вагона.

Теперь я, по проездному воинскому требованию получал

билет с сидячим местом в третьем воинском вагоне. И когда

мне хотелось лежать, я залезал на третью багажную полку и

там спокойненько спал лежа.

Когда я, приехал домой, первый раз в 1945, дом был

пуст, матушка умерла, мне было горько и печально. А когда я

приехал домой в 1948 году, то в доме была мачеха, некто Дора

Максимовна. Я прекрасно понимал отца, Ивана Яковлевича,

что в доме маленькая девочка, моя сестренка Галя, и ей

нужна, хоть чужая, но мать. Мне мачеха не нужна, она мне

ничего не может дать. Я взрослый человек.

В городе я встретился со своим одноклассником

Ленькой Мартыновым. Если считать от нашей начальной

школы, то я жил в низовьи по течению реки Мологи, на

Покровской стороне, а Ленька - в верховьи, за

Екатерининской церковью. Церковь эта была уже разрушена.

В ней была пекарня, пекли московские пряники. Ленька тоже

приехал в отпуск, как и я. Ленька служил на Северном флоте,

в зоне Мурманска, где-то в Ваенге, по заливу дальше к морю.

Он, кажется, был подводник. Если бы я в 1944 году не был бы

в тюрьме три месяца, то вероятнее всего, я тоже, служил бы

на Северном флоте. И тогда я не попал бы на фронт.

Отпуск я провел вместе с Ленькой. Он очень хороший

парень, дружелюбный, товарищеский. Мы с ним пару раз

выпили по сто грамм. У нас не было денег. Мы были нищие.

Просто гуляли по городу, ходили по гостям. А один раз были

на вечере в Педагогическом училище. У него там училась

сестра. Приняли нас тепло и с почетом, как дорогих гостей.

Еще бы! Два молодых холостых парня, что надо. Но я, так

себе невесты и не подыскал. Позже я познакомился со своей

дальней родственницей по отцовской линии, тоже студенткой

педучилища, дочкой двоюродного дяди, Егора Андреевича

193

194

Скатулина, из деревни Перговище. Фамилия Скатулин не

распространена. Только три семьи: Ивана Яковлевича, дяди

Миши и Андрея Леонтьевича.

Мои одноклассницы на моем горизонте не появлялись.

Но я хорошо помнил, как в 1945 году, встретил Тамару

Федоровну Созину, на лодочном перевозе через реку Мологу.

Я поднялся в горку, в серых обмотках, заношенной шинели и

в выгоревшей пилотке, человек с фронта, к переулку, к домам

Беляевых и Созиных, а высокая, не узнать, прекрасная дева,

царица Тамара, шла на перевоз, к лодке. На меня, если

посмотреть, то можно шарахнуться в сторону. Но Тамара

узнала, в этом победителе фашизма, своего одноклассника.

- Здравствуйте, Коля! - Тихо сказала она, сверкнув

саблями глаз. На ней было осеннее светлое пальто, с цветным

шарфиком, серая шляпа с большими полями, черные гетры и

ботики на высоком каблуке, только что вошедшем в моду.

- Здравствуйте... - Я несколько замялся. Сразу не мог

сообразить, что это моя одноклассница, царица Тамара. У нее

карие выразительные глаза, черные сверкающие брови, мне

отлично знакомы с детства. Я сколько раз с ней сидел за

одной партой, и не припомню? И только один раз в пятом

классе, в красной деревянной школе, на втором этаже, у окна,

с видом на милицию, она сидела за партой впереди меня. Я

что-то сказал Тамаре, а Иван Петрович Киселев, учитель

русского языка, директор школы, и наш классный

руководитель, сверкнув очками и лысиной, прикрикнул на

меня:

- Скатулин, будешь разговаривать, выгоню вон из

класса.

Тамара летом ходила в коричневом платьице, с белым

воротничком. В школьном коридоре прыгала через

веревочную скакалку. У ее, с крылышков носа, сбегали

рябиновые крапинки на щеки. И делали ее лицо красивым и

забавным. А сейчас мимо меня шла цветущая изящная

девушка.

194

195

- Здравствуйте... Тамара. - Я загляделся на нее.

Черным, поношенным ботинком за что-то зацепился, и чуть

было не упал. И все. На этом свидание и кончилось. А

теперь, два года спустя, я мечтал ее встретить, но она не

появилась на моем горизонте. Но голос ее:

- Здравствуй, Коля. - Постоянно звучал в моих ушах. Я

постоянно думал о ней. И не знал, как и где можно с ней

встретиться. Но соседка Валя, через дом, учительница,

работающая в Череповце, как-то сказала, открыв окно,

поговорить с Ленькой и со мной, что Тамара работает

учительницей в деревне Тюхтово. И редко приходит домой, и

то, по воскресениям. И я увез с собой в Колу ее адрес: Город

Устюжна, улица Коммунаров, дом номер 123.

А дальше, наиважнейшие события для меня

развивались очень просто и благоприятно. Я написал письмо

и получил от Тамары ответ. Наша письменная связь

установилась постоянной и навсегда. Каждый месяц я писал

два-три письма и регулярно всегда получал ответ. Письма

Тамары согревали мою душу в далеком северном краю. У

меня появился дорогой мне человек. А для солдата - это

очень важно и необходимо. Я уже не чувствовал себя

одиноким. Я по-детски влюблен был в школьницу Тамару, а

теперь я полюбил эту прекрасную девушку, по одной встрече

и по письмам. Но я всегда был с ней, а она была всегда рядом

со мной. Но об этом как-то не принято признаваться. По-

моему, это происходит не потому, что человеческая чужая

душа - потемки. А потому, что все сокровенное и интимное

чувств и разума, в пределах любви, является тайной

личности. Они и составляют личность под именем человек.

Хотя, на мой взгляд, человеческий молниеносно сверкающий

разум, с выдачей построенных образов и решений, с его

мгновенными и немедленными чувствами желаний сотворить

- есть для ума, непостижимая машина скорости. Живые

картины разума, не живут, их разум не печатает на матрицу, но

195

196

память помнит желание и может вернуться к образу и

воспроизвести тайное чувство.

В 1949 году я опять летом получил отпуск с поездкой

на Родину. С Тамарой мы переписывались, и она знала, когда

я приеду, потому что командир роты сообщил мне заранее, по

плану, когда я поеду в отпуск. Я ехал через Ленинград,

другого пути нет. А мой младший брат Олег был призван в

армию и служил на Балтийском флоте. Точнее, к моему

приезду в Ленинград, он проходил карантин и был во

флотском экипаже. Когда я пришел на проходную, то мне

сказали, что экипаж на строевой подготовке, на Дворцовой

площади. Я тотчас отправился его искать. А было это утром.

Я пришел с Московского вокзала. Но что интересно, так это

то, что, когда я собирался в отпуск, то был в давно

заношенной форме. И мне буквально стыдно было ехать в

отпуск. А что делать? Я казенный человек, на мне казенная

одежда. Но тут меня стали собирать в отпуск. Сапоги мне

заведующий складом дал новые. А шинели, получше моей, у

меня не было. Так выручил меня мой командир взвода

старший лейтенант Сторжевский. Он дал мне свою

офицерскую двубортную, немного поношенную шинель. А в

придачу еще дал и свою фуражку. На мне пуговки в два ряда,

новенькие погоны и петлицы с саперными эмблемами. Я

выглядел приличным воякой. Пока я шел по Невскому

проспекту, то купил в подарок сестре Гале портфель, пенал и

еще разные школьные принадлежности. Она в этом году

пошла в школу.

И вот, в таком чиновничьем виде, я предстал перед

своим братцем матросом и его сослуживцами. С экипажа его

не отпустили, пока в карантине, в увольнение отпускать не

положено. Слово не положено, во мене звучит пистолетным

выстрелом.

- Вологодский конвой не шутит. Шаг вправо, шаг

влево - стреляет без предупреждения!

196

197

Так что я, с Олегом постоял на Дворцовой площади,

как встречный с поперечным. И мы, не солоно похлебав

солдатскую и матросскую баланду, простились. Такова жизнь.

Вот тебе - полундра на полубаке.

Кроме того, я заехал в Ленинграде к своему старому

приятелю Михаилу Чернову. Он Устюжанин. Их дом на углу у

реки, если идти по переулку с базара. Он родственник Кольки

Рябкова. Он до войны жил в Ленинграде, у него жена в городе

погибла, а сам он был танкистом, механиком водителем и был

ранен осколком в голову. Мы вместе работали на заводе, он

сварщик, а я, то моторист, то слесарь, то кочегар. На заводе

водки вместе выпили немало. И теперь он жил в комнатке

своей квартиры, занятой другими жильцами, на

Международном проспекте. Я разыскал его. У него

переночевал. И он мне навязал свое охотничье ружье.

- Коляшка, возьми мое ружьишко, с полным

патронташем патронов. Что тебе делать? Побродишь с

ружьишком по полям да по долам. Одно удовольствие. Жаль,

я не могу ходить. Моя голова разбита совсем. Я часто падаю в

обморок. Я даже не могу поехать в Устюжну. Все, дружище,

стало в голове тише, кажется крышка, был Мишка да вышел.

А я возьми да и соблазнись. Послушался его, да и взял

его ружьишко. Я из ружья никогда в жизни не стрелял. Потом

здорово жалел. Лишняя обуза. Я настрелялся и не хочу

стрелять ни по зверям, ни по мишеням. Черт бы его побрал,

это ружье.

Как всегда приехал утром в Пестово, что между

Ленинградом и Москвой. Пешком пошел по улице к мосту,

через реку Мологу. За железной дорогой жила моя тетушка

Марфа, около магазина военторга. Но ничего уже нет и в

помине. Тетушка умерла, а внука ее, убил мальчишка,

случайно стукнув палкой по голове с гвоздем. А сын ее, мой

брат, удит на войне.

Я переживал за Мишку Чернова, что жаловался на

боли, на раны на голове. А тут еще печаль, какой никакой, а

197

198

двоюродный племянник погиб. Иду дальше по улице. И

вспомнил, что вот тут живет тетушка, жена моего родного

дядюшки Льва Павловича Сорокина. Постучался, зашел,

проведать.

- Сын-то мой учится в Баку, моряком, офицером будет.

А дочка Аннушка живет в Ленинграде. Прямо у Московского

вокзала. Гусев переулок, дом 6, квартира 1. Она работает

бухгалтером в МВД, под аркой главного штаба.

- Спасибо, тетушка, за приглашение попить чайку.

Некогда, тороплюсь. Надо торопиться на мост. А то утренние

машины уйдут, и придется ждать следующего дня. А к сестре

Аннушке, когда поеду в Мурманск, зайду ее навестить. Я ее

еще не видывал в своей жизни.

Приехал я в Устюжну, чин по чину. И тут события

полетели чередом, как плицы осенней порой на юг. Встретил

меня отец, он знал, что я приеду. И была это суббота. И

должна придти из деревни Тюхтово сельская учительница,

моя одноклассница, моя первая и последняя любовь, Тамара

Федоровна Созина. А тут еще свалилось на мою голову

радостное событие, как с неба. Приехал в отпуск мой

старший брат Леонид Иванович Скатулин, со своей женой

Валентиной Михайловной и двумя дочерьми, Тамарой и

Людмилой. Я их никогда в жизни тоже еще не видывал.

Девчонки-то, мои родные племянницы, а это все равно, что

мои дочери. Время было двенадцать часов дня. Я переоделся

в гражданский костюм и отправился на свидание с братом.

Мы не виделись 10 лет, с 1939 года. Я его плохо помню в

лицо. Они остановились в старом доме трех сестер Безниных,

в горе, у водокачки.

По дороге к брату, я завернул на улицу Коммунаров,

123. В доме бабушка Татьяна Петровна, и мать Тамары,

Мария Николаевна.

- Нет, Коля, - встретила меня любезно бабушка, -

Тамара еще не пришла. Но она обещала, что сегодня

обязательно придет. Она знает, что сегодня ты приедешь.

198

199

Проходи, садись. Я тебя угощу чаем. Ты будешь ее здесь

ждать?

- Нет, бабушка, приехал мой брат Леня в отпуск. Я

пойду навещу его. Он остановился у Безниных. Он с семьей,

я их еще не видывал.

Ну, конечно, сколько было радости, не пересказать, не

в сказке сказать, ни пером описать. Еще бы, три брата

воевали, один убит, а два выжили. И вот встретились. В семье

Безниных все три сестры учительницы. Я с Леней поиграл в

шахматы. Он еще был страшным курильщиком, а потом

бросил. Средняя сестра попросила меня сходить за дочерью в

детский сад к Казанскому вокзалу. Когда я пришел, то был

готов ужин. Мы сели, выпили. А мне некогда засиживаться.

Уже темнеет.

- Коля, - говорит мне Валентина Михайловна, жена

Леонида, и прекрасно улыбается, - тебе пора на свидание.

Тамара, наверно, из деревни уже пришла. Раз договорились,

месяц тому назад, находясь за тысячи верст друг от друга, что

сегодня пойдете вместе в кино, то слово надо держать. И

пить водку сегодня тебе больше нельзя. На свидание с

девушкой надо приходить трезвым.

Итак, меня выпроводили. Да я и сам торопился. О

встрече с Тамарой я им только что рассказал. Оказалось, что

Валентина всю войну работала в детском доме в Устюжне, и

прекрасно знает Тамару, как учительницу. А в Устюжне все

учителя знают друг друга в лицо и по имени. И я понял, что

Валентина Михайловна имеет желание, чтобы я встречался с

Тамарой. Она ее знает хорошо.

И я поспешил на свидание. Идти надо километра два

по городу. И вот я перешел мост, я уже иду на улице

Коммунаров, как раз напротив дома дядюшки Миши. Я об их

семье расскажу попозже. Уже на улице стемнело. Но вижу,

навстречу мне идут две тени. Поравнялись мы, и узнали друг

друга. Это была Тамара со своей матушкой Марией

199

200

Николаевной Кашиной. Матушка вернулась домой, а я с

Тамарой отправился за реку в кинотеатр. Мы были

счастливы. Наконец-то встретились. Гора с горой не сходится,

а человек с человеком сходится. Но счастье наше было очень

краткое. В воскресение мы еще погуляли, сходили опять в

кино.

Тамара стройная, симпатичная и красивая девушка,

худенькая, как и раньше. Мне хочется сказать, что она

выглядит в моем представлении, точь-в-точь, как в четверном

классе. Черные, на бок причесанные волосы, спереди с

валиком; черные брови, почти сросшиеся на переносице;

карие, бойкие глаза, сосновой бронзовой коры; веснушки,

сбегающие рябиновыми крапинками с носа на белые щеки,

подобно огненным искоркам от костра; продолговатое в меру

лицо, с морщинкой на высоком лбу, подчеркнуто южным

загаром; все эти черты были для меня незабываемыми,

соответствовали моему идеалу моей любимой. Она была

одета в осеннее легкое пальто, в шляпе с большими полями.

В общем, типичная сельская учительница, скромная, красивая

и обаятельная.

Я не могу не отметить, что билетерша в кино, как и

прежде, симпатичная и обаятельная тетя Юля. Она меня,

конечно, узнала, хорошо помнит. Я киношник с детских лет.

Билет до войны стоил от 5 до 15 копеек. А деньги бывали у

меня не всегда. Бывало, прошмыгивал между взрослыми, а

иногда она пропускала сама меня без билета.

- Ну, что? Опять нет денег. Проел на мороженом?

Ладно, иди на первый ряд. И сиди тихо.

А иногда, я сам канючил, стоя настойчиво в дверях. А

тетя Юля посмотрит, рублем подарит.

- Тетя Юля, пропустите? Нет денег.

Она меня помнит и в солдатских обмотках, в

задрипанной шинели и линялой пилотке. Солдат с фронта. И

слезы из глаз.

200

201


Тамара, конечно, не знает мое представление о ней, и

рисуемый мной ее портрет, ей до сих пор не известен. И

хорошо. Может это неведение и к лучшему. Кто знает, что

может возомнить о себе человек. Человека нельзя унижать,

но и перехвалить нельзя. Человеку свойственно зазнаваться и

переоценивать себя, как по внешнему виду, внутреннему

содержанию, так и по сотворенным делам. А на самом деле,

все люди средне пропорциональны, как по красоте, по уму,

так и по делам. И только десять процентов людей умнее,

хитрее, талантливее, трудолюбивее, настойчивее и имеющие

другие весомые качества быть лидерами в семье и обществе.

Однако зазнаек больше, чем надо. И они способствуют

людям, жадным и завистливым захватывать власть, разрушать

семью и общество.


Итак, два вечера мы провели вместе. Мне думается,

что мы понравились друг другу. Наша любовь состоятельна и

состоится.

А на утро, в понедельник, у Тамары классные занятия

в школе, и я еще ночью, пошел провожать. Пошли я с

Тамарой в деревню Тюхтово, до которой километров десять.

Она к подобной прогулке привычна, если посчитать, что

можно привыкнуть к вике, которой ударяют тебе по спине

викинги. Она не от хорошей жизни каждую субботу ходит в

город за продуктами. Иногда, у меня бунтует разум, как же

так? Продукты выращивают на селе, а там их нет, надо за

ними идти в город. Какой-то абсурд. И второе, в городе, где у

Тамары дом, работы нет. Это что же такое, получается? Если

я женюсь на ней, то мне надо будет поехать к ней в деревню?

А что же, я там буду делать? Эта мысль промелькала в голове

еще туманно и пока не волновала меня.

С собой я взял ружьишко ленинградского приятеля

Миши Чернова. И я подумал, что надо пострелять. Забрезжил

201

202

рассвет и в подходящем месте, на жердевом огороде, мы

повесили газету. Я уговорил Тамару выстрелить.

- Давай Тамара, вот так, клади ружье на жердь, целься.

Вот прорезь, вот мушка. Стреляй. Нажимай на спусковой

крючок. Может, когда-нибудь пригодится. Все-таки, стрелять

надо уметь.

Я одну всего ночь ночевал у тети Моти, у которой

квартировала Тамара. Я спал на русской печке. Другого места

и не было. В избе была всего одна кровать, с соломенной

постелью, на которой они спали вдвоем. Изба условно

разделена на четыре части: при входе слева печка, справа

кровать, в передней углу справа стол, а слева кухня. Еще над

кроватью досчатые полати.

Днем, пока Тамара была в школе, я побродил по

окрестностям. Вокруг деревни некрасовские виды,

прекрасные перелески, рощи, поля, луга, косогоры. Однако

никаких зверей не встретил. Я так больше ни разу и не

выстрелил. Побеседовал с пастухом, с молоденьким

мальчишкой. И я не удивился, хотя его увидел впервые. Он

был в лаптях на босую ногу, словно в сандалиях. Я устал

ходить. На одном из сенокосных пригорков, я залез в сеновал

и проспал полдня на душистом сене. Вспоминал Николая

Некрасова, его стихи, кажется, крестьянские дети. Это было -

не забываемо. Стоило приехать их Мурманска за тысячи верст

в Устюжну, чтобы поспать в сеновале.

Я встретился с Тамарой Федоровной, как ее величали

ученики, в следующую субботу вечером. Я понимал ее, ее

доля ждать, а моя доля служить. Но больше я в деревню не

ходил. А по приходу домой в Устюжну, я с отцом совершил

еще одну дневную прогулку в лес. Моему отцу, Ивану

Яковлевичу, вечному рыбаку, понадобилась береста для

изготовления пудышей на сеть, своеобразных поплавков. Вот

мы и отправились искать выдающиеся березы, на старую

202

203

дорогу, на которую Тамара в детстве бегала за грибами,

цветами и дровами.

Я еще в этой стороне не бывал. Мы прошли с десяток

километров по гривам и болоту. И вот вышли на Каменную

гриву. Моему удивлению не было границ. У нас на равнинной

местности, среди болот, Каменная возвышенность? На ней

властно и гордо шумит вековой мачтовый сосновый лес.

Таких бронзовых сосен, прямых и высоких, в мой обхват, я

еще не видывал. А вся поверхность гривы, представляет

собой, разрушительную каменоломню из гладких, острых и

колотых, метровых камней и глыб, громоздящихся друг на

друге.

Меня поразило и другое, что в щелях, в окнах,

раздвигая камни, выросли деревья, сосны с золотыми

стволами, отточенные, как карандаши, с густыми зелеными

шапками в поднебесье. Я не мог поверить собственным

глазам, что под Устюжной может быть такое скопище камней

и мачтовых сосен. Повсюду песок, пахотная и луговая земля,

много болот, а тут Каменная грива, Каменная гряда. Почему

рваный камень выперло из глубин земли на поверхность? Тут

нет вулканических подвижек. Что-то тут не так, как везде?

Слыхивал я, что когда заготавливали торф для

котельной завода во время войны на болоте, то на глубине

пяти метров находили гигантские сосновые пни по семьдесят

сантиметров в диаметре. И что удивительно, так это то, что

сосны были срублены топорами. Для меня был любопытный

устюженский вопрос. Как сосновые пни, деревья, срубленные

топорами, оказались на такой глубине в болоте? Что тут

пятьсот или тысячу лет назад была низина или опустилась

земля, утонула в болоте? История для меня всегда хранит

загадки, скрывает тайны, непостижимые для разума.

Объяснить можно все, как это делают ученые мужи,

дальновидные политики. Ты только слушай их ересь.

203

204

Предполагать гипотетично можно все, что угодно. Но это не

значит, что именно так и есть..

Не знаю, кто изначально изрек, но я читал, кажется у

Блока, что истина в вине. Тогда, все очень просто. Не надо

ломать ни палки, ни копья, ни голову. Но любопытно и то,

что где-то, в Устюжне копали железную руду, телегами возили

в город, плавили по берегам реки в печах, ковали пищали,

пушки, ядра и трезубцы. С тех пор, сколько воды утекло? А

руда ведь не провалилась сквозь землю? Она, где-то здесь

есть и сейчас, раз была тогда. Почему я не историк и не

археолог? У меня к этому есть призвание.

Отпуск пролетел быстро, незаметно, всего-то

пятнадцать суток. Я на завод, на последнюю работу не ходил.

Страшно был в обиде на весь завод, на директора Козинцева,

на механика Вениамина Викентьевича, и на инженера,

фамилию не помню. Они меня посадили в тюрьму ни за что,

ни про что, за самовольный уход с работы, когда я был еще не

совершеннолетним. Три месяца тюремного заключения

небольшой срок, но горечи мне хватит на всю жизнь. Любовь

к городу в моем сердце останется на всю жизнь, а к

чиновникам - ненависть. Выйдя из тюрьмы, я унес с собой

уважение к тюремным служащим, а к заводским - презрение.

Радуюсь, что мое сердце не ожесточилось к людям в тюрьме.

Передо мной вставал вопрос, который особо меня не

беспокоил. Люблю ли я Тамару? Люблю, отвечал я. Но

любовь должна быть взаимной. Тамара отвечала мне, на мое

внимание к ней, своей дружбой. И я принимал это за единицу.

Я симпатизировал Тамаре еще в школе. Может, сердце

девичье это чувствовало. Я пронес чувство через годы и

расстояния. Тамара доверяла мне. Однако мы ни о чем не

договаривались, ни о новой встрече, ни о женитьбе.

Отношения у нас были чисто девственные и юношеские. Мне

не приходило в голову, что мы не встретимся.

204

205

Меня не беспокоила и судьба моей сестренки. Галочка

пошла в школу. Я ей в подарок из Ленинграда привез

портфель. Тогда ученики книги носили в торбах, тряпочных

сумках. Галя довольная, веселая. Жила она хорошо, конечно,

не без срывов. Все-таки, у ее мачеха. Но бывает мать хуже

мачехи, но на ее дети не обижаются, а на мачеху можно. Да

еще, если учесть сердобольных соседей. Некоторые соседи

рассказывали разные небылицы, а другие опровергали их. Но

я уже за ее судьбу не беспокоился, как в первый приезд в 1945

году, когда в доме процветала полная убогость нищеты и

грязи. Теперь семья жила хорошо. У них была кормилица

корова. Обработанный огород кормил семью. Хорошо, это

значит, что на столе есть хлеб, картошка и молоко.

Приехав из отпуска, в часть, на Мыс Мишукова, я

опять погружаюсь в те же солдатские будни. Давай и давай!

Занятия, наряды, работа. И так без конца. А я уже здорово

повзрослел. Мне это все уже надоело. У нас появился новый

штатный начальник финансового довольствия, лейтенант из

училища. И он стал исполнять нештатного начальника штаба

по совместительству. Он оказался очень капризный и

нервный парень. С ним у меня хорошие отношения не

сложились. Он со мной обращался, как с первогодком. А я

старый солдат, не скажу, что прав, но воевал, разминировал, а

он не нюхал пороха, и дерет горло. Мог бы разговаривать и

повежливее, салага. Подумаешь, лейтенант. Всего-то, начфин,

хотя бы сапер, то начфин. У меня есть свой командир взвода

старший лейтенант Сторожевский. Я ему и подчиняюсь

беспрекословно.

В свою очередь, этот начфин не возлюбил меня. А я в

свою очередь, не то, что не уважал, а не замечал его. Вот с

этого, и начались все новые мои невзгоды. Он постоянно стал

придираться, что у меня плохо заправлена койка. Вход, в

штабную пристройку, был мимо мой койки, на втором ярусе.

Он то и дело пробегал мимо меня. Почему я не хожу на

физзарядку вместе со взводом? Что иногда сплю после

205

206

подъема? Не вовремя приношу ему почту, после раздачи

писем и газет личному составу. Он ворчал, а я не обращал

внимания. Мой год был на очереди демобилизации, и я,

внутренне чувствовал себя на привилегированном

положении.

С переездом на Мыс Мишукова у нас появился еще

штатный зам потех роты. Пришел на должность старшего

лейтенанта капитан, москвич. Он дослуживал до пенсии. Его

жена жила в Москве и с ним не поехала, держала квартиру. У

нас появилось много техники: прицепные к танкам

противоминные тралы, электростанции, свои грузовые

втомобили, и даже сивая лошадь под седлом и с телегой.

- Скатулин, иди сюда. - Как-то приплыв на своем

катере, который стоял у стенки на пассажирском причале в

городе, майор Стенин позвал меня. - Бери свой взвод, посади

на катер, поедешь за понтонным парком. Меня по пути

высадишь, а сам поплывешь на базу к морякам, что напротив

Колы. Там заберешь наш парк и прибуксируешь на Мыс.

Сцепишь понтоны, там, на месте сообразишь, что и как

сделать, не маленький. Не мне тебя учить.

- Есть, товарищ майор, поехать и прибуксировать парк.

Только, почему бы, не послать старшим, вот, товарища

лейтенанта.

- Скатулин, что ты говоришь? Он же начфин, а не

командир, не сапер. Он понтонов-то в глаза не видывал.

- Так, товарищ майор, он любит командовать

саперами.

- Ладно. Не будем обсуждать это. Давай - на катер.

Лейтенант стоял рядом и покраснел, как красный

фильтр на маяке, а потом от злости почернел. У него скулы

играли, как волны в заливе, при трех баллах.

- Ну что вы, товарищ лейтенант, обиделись? А что я

такого сказал? Вот, залив сегодня бушует. Вы бы постояли на

палубе понтона, стали моряком. И когда тридцать понтонов,

как стадо баранов, начнут рвать канаты, разлететься по всему

206

207

заливу, вот тогда бы узнали, что, значит, понтонером, или

узнали бы, что значит стоять со щупом на минном поле?

- Ладно, иди, я тебе это припомню.

Ну, вот, нажил себе неосторожным словом врага. Я уже

жалел о сказанном. Это был еще один шаг к падению мой

Вавилонской башни. Человек, в своих высказываниях,

поступках, руководствуется эмоциями, рожденными образами

разума, любви и ненависти. И часто я это не осознаю. А

потому и не ожидаю, как скоро надо мной разразится

катастрофа.

Понтоны я прибуксировал в нашу бухточку за

причалом. Но, едва не перетопил свою команду и не утонул

сам. Кольский залив, если забушует, то показывает нрав

небольшого моря. К тому же наступила ночь. Светлое время я

потратил на оформление документов, хождение по

инстанциям, из-за отсутствия морского начальства. И уже с

темной связал понтоны канатами в кильватерную колонну

попарно. Она оказалась длиной более ста метров. И вот

поплыли, а в темноте не видно, что мы позади себя тащим.

Принимаю решение, взять пять человек и пересесть на

понтоны. А в темноте и в тумане залив бушует, волны хлещут

через понтоны. Держимся за канаты, мокрые да нитки, уже

продрогли. Не устоять на ногах, того и гляди, кого-нибудь

смоет волной. Выплыть и спастись нет даже одного

процента. Да и есть реальная угроза наскочить на встречный

катер или корабль. Залив ревет, бушует, не видно, не слышно

ничего. Я ругаю себя, на чем стоит белый свет. Черт бы

побрал, эту бюрократию, которая задержала меня с

отплытием. И черт меня дернул пуститься в плавание ночью,

по бушующему заливу, на этих утлых суденышках. Хотелось

сказать крепкое словечко в адрес и своего начальства. Отдает

приказ, а не продумывает все возможные варианты перипетий

выполнения. Отправляют за понтонным мостом, а морская

база не поставлена в известность, что приедет получатель. У

меня нет не требования, ни накладной. И меня никто не ждет.

207

208

А уже прошел обед и ужин, минула полночь, а мы еще не ели.

Время у солдата измеряется желудком, от еды до еды.

Я стою на понтонах, а у меня связи с катером нет. Его

не остановить. А мы на палубе понтонов стоять уже не

можем. Я даю команду открыть люки и залезть в понтоны. О,

в них тепло. Но понтоны кидает, как щепки, вверх, вниз, из

стороны в сторону. Я сам летаю, за шпангоуты не удержаться.

Но надеюсь, что решение правильно. Это, все-таки, выход, не

погибнуть в заливе. И в понтонах мы спасемся. Но вот,

прошел по правому борту встречный корабль, и мои два

понтона перевернуло. Через люк стала просачиваться вода.

Мы оказались в гробовом железном ящике. Насколько

времени хватит нам воздуха? Заполнит ли вода понтон?

Но снова хлещут волны, и нас переворачивает люком к

верху. Ура! Мы спасены. Мы, как горошины в спичечном

коробке, летаем в железной коробке. Высовываюсь из люка и

вижу, что понтоны сгрудились в стадо, а не в колонне. Катер

стоит, болтается рядом с понтонами. И еще вижу, что в

стороне качаются на волнах два понтона. Значит, оторвало.

Ну, думаю, проходящий корабль в них врежется, наверняка.

Разве можно увидеть две щепки пол носом корабля? Сердце

екает. Но надо, что-то делать? Выскакиваю и кричу, чтобы

подтянули понтоны к катеру. Наконец, я перебираюсь на

катер. Теперь я могу командовать. Рулевому парню даю

команду:

- Давай, дружище, слева на борт, и к понтонам. - Но я и

сам не знаю, что это значит, однако, командую. А рулевой

меня понимает. И опять я сам выскакиваю на понтоны с

бухтой канатов, чтобы снова счалить понтоны в гонку. А кто

же еще сделает это, кроме меня? У меня саперы молодые

ребята, годичного призыва. Зелень. Не знаю, сколько времени

я возился, но дело я сделал. Счалил заново все понтоны и

перебрался на катер. Теперь я в рубке катера. Гляжу в оба, а

зрю в три. Командую рулевым. И, наконец, на рассвете залив

успокоился, а мы подошли к бухточке на Мысу Мишукова.

208

209

Что я испытал? Так это, знаю только один я один. А

начальство даже не спросило, как дела? И руку не пожало и

спасибо не сказало. У начальников свои дала, свои заботы. А

понтоны пригнать - это мелочи жизни. Работа рядовая, таких

молодцов, как я, Скатулиных. Что, на себе несли мы понтоны,

что ли? Катер буксировал. Да, ладно, подумал я, мыслями

Маяковского, сочтемся славою, пускай нам общим

памятником будет, в боях построенный социализм.

Вот еще одна новость. И тоже удар по моей

Вавилонской башне. Пришел приказ и мой начальник, майор

Стенин, ушел на повышение в штаб корпуса, заместителем

начинжа, подполковника Мищенко. У нас в роте полностью

сформировался танковый траловый взвод. Основной костяк

составляют танкисты, что прибыли к нам из Германии зимой,

и я у них был старшиной в карантине. У них, во взводе все

сержанты, рядовых нет. А командир тралового взвода

старшина. Поэтому, танкисты внутреннюю службу в роте

исполняют, как рядовые. Назначаются дневальными по роте,

часовыми на посты. А сержанты саперы ходят дежурными по

роте и начальниками караула. Среди них был даже старшина

по званию на должности механика водителя, то есть

рядового.

Танкисты стали вести открытую войну и скрытое

интриганство против саперов сержантов. Я их понимал.

Потому что знал, что сержант во время войны и после, у

артиллеристов и саперов был на привилегированном

положении. Сержант не мог назначаться рядовым

дневальным или на пост часовым. Ситуация обострилась с

появлением нового командира роты майора Кука. Он пришел

в роту с майорской должности, полкового инженера, и на

майорскую должность. Я не знаю, какой у него был расчет.

Воду на воду менять, только время терять. Но это его дело.

Самое интересное в том, что танкисты стали у него

своими ребятами. Наговаривали и докладывали обо всех

209

210

мелочных беспорядках, которые допускали саперы. А так же,

кто и что из саперов сказал. Если, кто-то, опоздал в строй, на

физзарядку, на утренний осмотр, шел вне стоя в столовую,

курил в казарме или в строю, сидел на койке, на занятии

читал газету или книгу или имел расстегнутую пуговку на

гимнастерке, слабо подпоясан был ременем, тотчас

становилось известно майору Куку, хотя его в роте не было.

Больше всего танкисты завидовали мне, как секретарю и

почтальону. На комсомольских собраниях, какой бы вопрос не

разбирали, а критика предназначалась мне. Причем, танкисты

выступали дружно и активно.

А я по глупости писал статейки в газету и иногда

глупые стихи. А однажды написал сатирические строчки, без

указания адресата, но с намеком на начфина. Я, обычно,

газеты и тетрадь с записками на ходу совал под подушку или

под матрас и уходил на занятия или по своим комсомольским

делам. Тем более, что дел у меня было полно. Мы построили

полуземлянку, по воскресениям и вечерам, типа клуб, для

проведения политинформации, вечерних танцев по субботам.

И там же у меня была отгорожена досчатым барьером

библиотека. Ребята сложились, и я купил патефон с

пластинками. А гармошки у нас были казенные. Всегда

находился поиграть гармонист.

И вот, как-то, один вертлявый парень, танкист,

младший сержант, при тебе - за тебя, без тебя - против тебя,

был дневальным. Он, как я потом узнал, подглядел, где я

положил тетрадь, взял, почитал и передал, начфину.

- Вон что в тетради, Скатулин написал про вас стихи,

товарищ лейтенант. - Лейтенант, ходил мимо моей койки,

взял мою тетрадь, прочитал. Естественно, намеки ему не

понравились. Лейтенант доложил и показал стихи майору

Куку. Если бы показали майору Стенину, то тот бы посмеялся

и все, а майор Кук придал стихам политическую окраску. Я

будто бы, чуть ли, не враг народа, лью воду на мельницу

американских империалистов.

210

211

Видимо, доложили в политотдел. Ко мне приехал

проверять мою работу капитан, заместитель начальника

политотдела по комсомолу. Проверил документацию,

денежные ведомости и квитанции комсомольских взносов.

Все оказалось в порядке, если не считать, что в одной

ведомости недоплата 12 копеек, а в другой переплата 16

копеек. В какой-то степени это крамола. Состоялось

комсомольское собрание. На нем обсуждалось мое

стихотворение, а в связи с этим, недостойное поведение

секретаря бюро первичной комсомольской организации

Скатулина. Разделали меня под орех, я - враг народа и меня

надо поставить к стенке.

Спасибо капитан, помощник начальника политотдела,

охладил пыл строптивых. Он почитал мои лирические и

патриотические стихи. Он посмеялся над строчками

сатирического стиха.

- А чего вы обижаетесь? На что? Скатулин не пишет,

что вы такой сякой. Где написана ваша фамилия? Это вы

признаетесь, что он вас изобразил. Но это ваше дело. Если вы

признаетесь, что вы, действительно такой не хороший, так

исправляйтесь. Так что за стихи, и спроса с него нет. Пиши,

Скатулин, может, и станешь хорошим поэтом. Стихи сейчас

твои слабоваты. - Он перевел дыхание, поглядел на

комсомольцев и офицеров.

- А что касается комсомольской работы, то многие

выступили с критикой. В работе много недостатков. Но о том,

что работа ведется неудовлетворительно, я не совсем

согласен. Я Скатулина знаю уже три года. Да и вы сами

знаете, что Скатулин ведет большую учебную и

воспитательную работу. Это подтверждают и офицеры, в том

числе, старший лейтенант Сторожевский. Но не ошибается

тот, кто ничего не делает. Было много предложений, снять

Скатулина с секретаря, объявить выговор, строгий, с

занесение в учетную карточку, исключить из комсомола. Это

211

212

слишком строго. Но обновить комсомольское бюро, видимо,

надо. Давайте послушаем Скатулина.

- Что я могу сказать? Я извиняюсь перед лейтенантом,

если он подумал, что сатира адресована ему. А с секретаря

снимайте - это ваше дело. Что касается исключать их

комсомола, то я этого не достоин. - Я остановился, не мог от

обиды дальше говорить, у меня из глаз по щекам потекли

слезы. - За что? Что я вам сделал плохого? Не вы меня

принимали в комсомол. Не вам и исключать.

Я на этом кончил говорить и сел, не за стол в

президиуме, я был избран в президиум, а сел в зеле. И вот

приступили к голосованию. Меня с секретаря сняли

большинством голосов, и объявили простой выговор за

недостойные намеки по адресу лейтенанта. Я был рад, что все

так хорошо обошлось, что избавился от общественной

работы. То ли дело быть только командиром отделения, ни за

что не отвечать, ни перед кем не отчитываться. При новом

командире роты, оказалось много подхалимов и завистников.

Танкисты меня свалили с секретаря, но я, по-прежнему, не

назначался дневальным и часовым. И этого им было мало. Я

не злопамятный человек. Я на них не обижался. Но понял,

что если ты, кем-то хочешь быть, то создавай вокруг себя

свой коллектив, свою партию. Тогда ты недоброжелателей

сможешь вымести из своего дома, как мусор. Иначе, удачи не

видать. Я получил хороший урок. И должен помнить, что

завистники - умрут, а зависть - останется.

На собрании пятерка танкистов задавала тон, а я и не

оправдывался. Это мое молчание возмутило майора Кука.

- Что это такое? - Возмутился майор. - Скатулин нас не

уважает. Он не разговаривает с нами. Он не оправдывается.

Он молчит. Он не отвечает на вызов.

А что мне оправдываться. Я ни в чем не виноват. Я

слышу вопль измены, предательство и интриги. Я подумал,

что я теряю, если меня снимут с секретаря? Да ничего.

Снимут, ну и что? Мне все это уже надоело. На другой день, я

212

213

передал ленинскую комнату, и дорогую мне библиотечку,

своему преемнику. Книги мне было жаль отдавать. С таким

трудом я их собирал. Но я их, прочитал. Пожалуй, они мне не

нужны. Пусть читают другие люди.

Этот удар я перенес спокойно, поскольку оценивал

трезво всю ситуацию. Но повторюсь, что отметил, что без

своего актива, без своих сторонников, в этом мире

существовать нельзя. Любая группировка, даже

малочисленная, может уничтожить кого угодно, и даже

разрушить государство, если она дружно кричит во все горло.

А люди делятся на несколько категорий. Одни люди, а их

большинство, инертные - молчат, другие - жаждут любых

перемен, от скуки, для веселья, а третьи - алчущие, хотят

иметь выгоду от перемен, в кутерьме всегда можно погреть

руки на переделе собственности, четвертым, амбициозным

людям, - нужна власть и только власть, им только бы

порулить.

А к какой категории лиц отношусь я? Я не знаю. Я еще

не вырос из детской рубашки, а стало быть, и не дорос до

взрослого костюма. Я - полная доверчивая наива, святая

простота. А потому, я для борьбы не готов. Я не знаю еще,

что такое интриганство. Этот урок я получаю в открытой

форме впервые. Это я теперь осознал и быстро забыл, как

всякая простота. Я утром проснулся и все забыл, что было

вчера. Активно включился в знакомую мне службу. Мне

понравилось быть командиром отделения. Я сбросил с себя

словно мешок с камнями. То ли дело, я, как все. Хожу в

наряд, провожу иногда занятия, а когда проводят занятия

другие начальники, то я свободен. Сижу в стороне и

почитываю книжечки. Я много занимаюсь математикой. Все-

таки, после увольнения, я думаю, надо учиться. У меня

учебник по алгебре Киселева для 6 - 9 классов. Там теория и

задачки. Я с упоением читаю и решаю задачки.

213

214

А так, я строго выполняю распорядок дня. Танкисты

виновато пытаются со мной заговорить. А я молчу, махну

рукой и пойду прочь. А это тоже моя ошибка. Безразличие -

это тоже позиция и политика. Пренебрежительное отношение

к противнику, вызывает его гнев и ненависть. И я опять не

оценил этих интриганов, на что они способны. Они опять

устроили мне ловушку, во главе с вертлявым старшиной. Он

был пьяница. Всю получку пропивал. Но не валялся по

пьянке. На Мысу Мишукова мы жили свободно. Заборов нет.

Населения нет. После занятий, если не в наряде, иди куда

хочешь, делай, что хочешь. Я редко пил водку и тем более

никого не угощал. А с какой стати кого-то угощать? Я избегал

компаний. Мой прежний приятель, сержант Мазилов, тоже

стал пьянчужкой. Он подружился с танкистом, старшиной.

Оба только и смотрят, где бы выпить по сто грамм. В

двухэтажном офицерском доме, что напротив казармы, жила

семья с девушкой. Так он у ее все вечера и воскресения

проводил, как правило, пьяненький. Меня один раз затащили

туда и подбивали, чтобы я купил им водки или дал денег

взаймы без отдачи. Я вежливо отказался и ушел.

- Вы, что? На дармовщину желаете выпить? Не

получится.

Но приятели сослуживцы, есть приятели и товарищи.

Вместе сколько лет спим рядом, стоим в одном строю, из

одного котелка хлебаем щи? Не отгородишься стеной. Как-то

в субботу вечером, я с Володькой Мазиловым пошел на пятый

километр, в полк. Там есть магазин военторга, у нас нет. А

старшина уже там. Мазилову и старшине там, все

военторговские девушки, знакомые и свои. Зашли к ним на

квартиру. Я дал денег на пару бутылок. У Мазилова и

старшины давно нет денег, пропили. Девчонки принесли

водку и собрали стол. Выпили эти две бутылки, время

одиннадцатый час, и я ушел, а они остались, со мной не

пошли. Но, как потом выяснилось, они шли где-то следом за

мной. Стояла ночь прозрачной темноты. Еще веяло теплым

214

215

ветерком с Гольфстрима, я был в гимнастерке. Дорога в

горах, параллельно распадка, с бурным потоком, по бокам

камни валуны и кустарник, одному идти жутковато. И я,

поскольку навеселе, может для бодрости, всю дорогу пел

песни. Ну, что в этом плохого?

Наутро командиру роты майору Куку доложили, что я

был на пятом километре, всю дорогу пел песни, значит, был

пьяный. Доложил ему старшина, который мою же и со мной

пил водку. Старшина у него был соглядатаем, шестеркой. А

вот у майора Стенина не было сексосов. После выпивки

старшина просил еще у меня денег, но я не дал и ушел один.

И вот он мне отомстил. Я должен сказать, что такая выпивка

не считалась в роте нарушением дисциплины и порядка.

Ничего в выпивке зазорного не было. Государство тоже

давало солдатам водку. Что тут плохого? Выпили, ну и что?

Кроме гуцулов, молдаван, все солдаты выпивали. Все

денежное содержание тратили на водку. У сержантов хватало

денег на десять бутылок. На службе выпивка не отражалась.

Никто не видел солдат в пьяном виде. Бытовала притча

Суворова, он будто бы говорил:

- Важно, в какую сторону головой лежит пьяный

солдат. В сторону казармы или в сторону противника? Раз в

сторону казармы, то напоить его рассолом и отправить на

занятия по рукопашному бою. А если головой лежит в

сторону противника, то отправить на гауптвахту, в карцер, на

пять суток.

Я, являясь непосредственно жителем казармы,

понимал, что пропивание денежного содержания, и вообще

выпивоху, привезли в роту танкисты из Германии. Все знали,

что я прижимистый парень, денег никому в долг не даю. Это,

не потому что я жадный, а потому что деньги мне нужны

самому. Я каждый день хожу в город, и деньги нужны мне в

городе. То захочется купить книгу, то полакомиться булочкой

или конфетами. На подстрижку в парикмахерской, мне тоже

215

216

нужны деньги. Да и за проезд на автобусе приходится иногда

платить. Так что мне не до выпивки.

Я должен отметить, что наши офицеры, с которыми

мы прошли разминирование, не пренебрегали

товариществом. Выпивали вместе с сержантами, в той же

столовой во время праздников. Мы - фронтовики, братья по

оружию. Но в роту пришел новый командир, чужой для меня

человек. И известно, что новая метла метет по-новому. И он

принял по отношению ко мне жесткое решение, по докладу

старшины. Я видел, как старшина докладывал или доносил

ему обо мне за углом казармы. И вот результат.

- Мне доложили, что вы вчера пьянствовали на пятом

километре в пехотном полку. Таким образом, нарушили

дисциплину и порядок. Я вас накажу. Я хочу знать, кто еще

был с вами?

- Я один был, товарищ майор.

- Как это один? Не поверю. С какой стати вы выпивали

один?

- Один. Я отметил падение своей Вавилонской башни.

- Какой? Какой? А... понятно. Вот видите. Ходите

один. Выпиваете. А разрешение уйти, спрашивали? Нет!

Значит, были в самоволке. Что мне с вами делать?

- Не знаю, товарищ майор.

- Вот. Не знаете. А чтобы другим было не повадно, я

объявляю вам десять суток ареста.

- Есть, товарищ майор, десять суток ареста. Когда

прикажете отбыть на гауптвахту?

- А что ты торопишься? Там, думаешь, лучше жить,

чем здесь? Знаешь, где гауптвахта? Что уже бывал?

- Как же, знаю, где гауптвахта. Я весь Кольский

полуостров на пузе исползал. Бывал и жил в центральном

бомбоубежище, и на Угольном в бомбоубежище бывал

- Что на гауптвахте сидел?

- Нет, товарищ майор. Когда был на пересыльном в

первом городке, после войны, так ходил патрулем по городу

216

217

Мурманску. И из комендатуры сопровождал арестованных на

гауптвахту.

- Ты воевал? Где?

- Так точно, воевал! В Петсамо. В Луостари. Под

Никелем.

- Что ж ты раньше не сказал, что воевал. Я бы тетя

помиловал. Но раз уж объявил тебе десять суток, то

посидишь. Я скажу, когда тебе отправляться на гауптвахту.

Иди.

Я вышел из штаба, как ошпаренный кипятком.

Конечно, расстроенный и огорченный. Но утешил себя.

Придется отведать солдатской каши в военной тюрьме.

Понятно, ничего хорошего? Можно было бы обойтись и без

тюрьмы. А с другой стороны, что печалиться и убиваться?

Чуму быть, тому не миновать. От тюрьмы да от сумы не

зарекайся. Надо нести свой солдатский и жизненный крест

терпеливо и философски обдуманно. Ведь не распяли же

меня на своем кресте! Надо все испытать. Надо вовремя и без

потерь, наживая багаж и богатство, пройти огонь, воды и

медные трубы. Ах, это надо. Может и не надо. Стою, думаю,

сам с собой рассуждаю. И слышу радостный голос за спиной.

- Ну, что? Получил? Ха, ха, ха...

Поворачиваюсь и вижу лейтенанта начфина. Он

вышел следом за мной, чтобы поскабрежничать,

поиздеваться.

- Товарищ лейтенант, я не понимаю, чему вы

радуетесь? Чужому горю? Это не хорошо. Не пожелай греха -

своему ближнему... а смерти - врагу.

А старшина, увидев меня, убежал. Конечно, как я

потом узнал, он боялся, что я выдам его. Скажу, что он тоже

был на пятом километре и со мной выпивал. В самом

принципе, что я бы о нем сказал, что он был со мной, нет

ничего зазорного. И я этого сказать не боялся. Меня удержало

другое. Во-первых, мой товарищ старшина подумает, что я

217

218

ему мщу. Мстительность, по-моему, понятию, отвратительное

поведенческое качество. Хотя мне и хочется надавать ему по

шее, но интеллигентный человек не должен этого делать. А я

хотел воспитать в себе интеллигентные качества. А во-

вторых, если бы я сказал о своих собутыльниках, то многие

бы подумали, что я предатель. Хотя я убежден, что тот же

майор Кук, прекрасно знает, кто еще со мной был на пятом

километре. Но ему это обнародование не нужно. Хотя бы

потому что, о групповой пьянке, о групповом аресте, надо

докладывать в политотдел.

Так что я понял, при разговоре с майором, он не

настаивает на том, чтобы я назвал своих товарищей. Не надо

делать из мыльной воды, мыльные пузыри. При лопании

пузырей брызги могут попасть многим в глаза, в том числе и

самому себе. Тем более, если под рукой нет воды, чтобы

промыть глаза. Я пишу о себе. И наношу на стекло черту

железной чертилкой, подчеркивая тем, какой у меня характер

и что я думаю в этом возрасте. Со временем я буду другим

человеком. И думать буду иначе.

Я позволю себе сделать сноску. И высказать свой

взгляд на национальность. Вот ученые высказывают мысль,

что тех римлян, латинян, давно и духу нет. Нет и египтян,

потомков пирамид Хеопса. Давним давно, исчезли с лица

земли арабы, германцы, славяне и многие другие. Были, но их

нет и не должно быть. И нас не будет.

А теперь я думаю, что каждые сто или двести лет

старые народы исчезают, обновляются в соответствии с

законами природы существования. Выживаемость возможна

только при изменчивости. Даже трансформируются

постоянно гены всех живых существ на земле. И изменяется

все не живое вещество. Живое и не живое: все едино, все в

движении, поскольку все - есть энергия. Материя - это вид и

способ временного и переходного существования энергии.

Может так, а может, нет. Не надо спорить со мной. Если вы

другого мнения, я вас выслушаю с удовольствием. И спорить

218

219

не буду. Истина, как утверждал Блок, в вине, возможно, в

коньяке.

И смею утверждать, что на территории Советского

Союза, как во всей Европе, Азии, нет русских, белорусов,

украинцев, татар и иных наций. Истрепанные, изношенные

языки, как к примеру, русские и германские, не определяют

нации. Кровь красная, как вода белая. Национальность

поддерживается


искусственно


территориальными,

национальными, языковыми границами, заинтересованными

лицами и группировками, чтобы управлять людьми,

господствовать над людьми. Это плохо или хорошо? Ответа

на эти детские вопросы нет и быть не может. Это данный

исторический факт и только, как и то, что земля вертится

вокруг Солнца и крутится вокруг своей оси.

И вот, утром, после подъема, четвертого ноября 1949

года, приходит ко мне лейтенант, как исполняющий

обязанности начальника штаба, и вручает мне записку об

аресте. И я сначала на число месяца не обратил внимание.

- Скатулин, вот записка об аресте. - Он с серьезным

видом, не улыбаясь, не злорадствуя, подвал мне развернутый

лист бумаги. - Командир роты приказал тебе отправиться на

гауптвахту. Наш паром через полчаса пойдет на Угольный

причал. Так что давай, собирайся. Сержанты, по уставу, на

гауптвахту следуют самостоятельно. Я пошел к командиру

взвода на квартиру, в доме напротив, на втором этаже.

- Товарищ старший лейтенант, докладываю, я получил

записку об аресте. Поэтому разрешите убыть.

- Разрешаю, не разрешаю. - Недовольно сказал он. -

Получил по заслугам, убывай. Надо быть человеком немного

похитрее. Но не горюй, Скатулин, наплевать. Не переживай,

переживешь. Сегодня четвертое, а шестого тебя выпустят по

амнистии на праздник, 7 ноября. Так что, в отпуску побудешь,

только двое суток.

219

220

Я должен снова сказать несколько слов о

Сторожевском. Я с мая 1946 года почти все время служу в его

взводе. С ним общаюсь каждый день. Он русский или казах

по национальности. Точно не знаю. По лицу казах, кожа у

него с кремовым загаром, а по разговору и поведению - чисто

русский человек. Он, кроме русского, другого языка не знает.

Говорит он спокойно, серьезно и вдумчиво, всегда

интеллигентно, не подшучивает, иногда улыбается. Заядлый

курильщик, всегда кашляет. У него карие, широко открытые

глаза, вперед смотрящие. Он худощав, жилистый мужчина.

Окончил военное инженерное училище во время войны в

Костроме.

Он родом может быть из Казахстана или из зоны

Семипалатинска. Его жена, чисто русская, белокурая, геолог.

Она работавшая до замужества и Ленинградской

геологической разведывательной партии, по странному

совпадению, тоже из Сибирских краев. У нее младшая сестра

живет в тех краях и учится в институте. Как-то Сторожевские

попросили меня отправить посылку студентке с продуктами.

Я при отправке приписал на бланке добрые слова с

пожеланиями. Вскоре мне жена Сторожевского передала от

сестры благодарность. В ответ я написал ей письмо. Но

заочная дружба не состоялась.

Гауптвахта, так гауптвахта. Я собрал свои манатки и

отправился на причал. Наш паром подошел к стенке причала

недалеко от бомбоубежища под гигантской скалой, с выходом

на залив, через дорогу. Ни о каком разрушении

бомбоубежища и быть не может. Оно выдержит ударный

взрыв любой атомной бомбы. И вот я, добровольный

пленник, переступил порог мрачного затвора. Сознание

любопытства у меня быстро сменяется чувством охватившего

страха. Думается, что это укрытие, действует на человека не

однозначно. Если, как спасающее от гибели, то действует

благотворно. А если, как каторжный рудник, то угнетает

220

221

сознание человека. Эта тяжелая громада потолка над головой,

раздавливает мое сознание в лепешку.

При входе, сразу же мне в лицо ударила тяжелая

сырость, духота спертого пространства. Я стал воздухом не

дышать, а жевать его, как воду. Мрачный свет тусклых

лампочек, дощатые перегородки, железные решетки и

топчаны составляли музейный и архитектурный интерьер.

Слышны глухие разговоры и уборочная возня. По коридору в

глубину входы закрыты. Все переднее пространство

обитаемое.

- Стой! Куда лезешь? - Бесцеремонно остановил меня

часовой с винтовкой, и с примкнутым штыком. Винтовка, мне

показалась настолько высокой, что она подпирала потолок

штыком.

- На гауптвахту, на десять суток, - сказал я.

- Начальник караула на выход. К нам прибыло

пополнение.

- Товарищ лейтенант, разрешите доложить? Сержант

Скатулин прибыл на гауптвахту.

После записи в журнал в его коморке, меня провел

лейтенант в сержантскую камеру. Это не более и не менее, как

ящик гробницы, кубической формы в полтора метра, с двумя

топчанами. Отдельная камера для сержантов. Это привилегия

для младших командиров. И еще одна привилегия, сержантов

на работы не привлекают. Напарника для меня не оказалось.

И я, сев на топчан, сразу же ощутил себя потерянным

человеком в безбрежном океане гор, на утлом суденышке

тюремной судьбины. На руках и ногах у меня не было

кандалов, но они оказались в моем сознании.

- Спокойно, Николай Иванович, - сказал я себе в слух. -

Удары судьбы надо принимать в штыки. И не надо, из

праздного посещения военной тюрьмы, делать трагедию. Я

тут турист на экскурсии.

Режим на гауптвахте жесткий и бескомпромиссный. Я

ворочался на досчатом топчане, в сапогах, в пилотке,

221

222

покрываясь своей шинелью. Я не спал всю ночь, только

немного подремал. Доски давили все мое тело, а под

головами, косая доска, до боли изгибала мне шею. Какой

умник придумал это суворовское ложе? Воитель-то, небось,

спал на соломке. В пять часов утра подъем, физическая

зарядка на берегу залива, под присмотром выводных, для

сержантов самостоятельно, рядовые в строю, уборка камер,

туалет, осмотр арестованных

начальником караула, в семь часов завтрак. А затем

арестованных уводят на работы. Топчаны убрали, мне в

камере оставили одну табуретку. Лампочка тусклая, читать

невозможно, стоит туманный мрак. Вентиляции воздуха нет.

Сижу, мне грустно и печально. Пробовал мечтать, но в голове

пусто, ничего не приходит на обездоленный ум. Кроме

ощущения, что я сам для себя чужой, не испытывает моя

душа ничего. В этот день, 4 ноября, меня не кормят. Я сдал

продовольственный аттестат. Поставят на довольствие только

завтра. Вот это номер. Днем прошел мимо комнаты

начальника гауптвахты.

- Товарищ капитан, скучно сидеть на одном месте без

движения. Разрешите погулять по берегу залива? - Капитан в

морской форме, наверно, не плавсостава, а береговой службы,

смотрит на меня с удивлением. - Не убегу. Я сам пришел на

гауптвахту. Это уставная привилегия для командиров. - Он

сидит за столом. Он еще раз посмотрел на меня.

- Да куда бежать? Этого я не боюсь. Я боюсь, что

напьешься пьяный. - Он немногословный, опять замолчал.

Рассматривает меня, словно хочет увидеть в моих глазах

черный колотый камень или кусок серебристого сахара. Хочет

узнать, если он отпустит меня, то, что я ему подарю, какой

выкину фортель?

222

223

- Товарищ капитан, я - сапер, а вы - моряк. Более

порядочных военных на земле нет. Слово мое не мина, а

железобетонный ДОТ.

- А вы что? С Мыса Мишукова? Это ваш паром ходит

по заливу? Ты посажен на гауптвахту, как указано в записке, за

пьянку. Я тебя выпущу, а ты опять напьешься.

- Ни за что! Товарищ капитан, даю честное слово, в

рот не возьму. Это была подставка.

- Выводной, выпусти сержанта Скатулина, пусть

гуляет по берегу залива до обеда. Не бойся, не убежит.

Я и походил и посидел на камнях. Покидал камешки,

и, как в детстве на реке Мологе, пуская рикошетом,

плиточками пек пироги. Но покоя и радости не было.

Холодная синеватая вода тяжело зыбилась у моих ног. Она

безразлично лизала окатанные камни, словно говоря:

- Качаюсь, мою, лижу, целую, плачу, плыву. А какое

твое дело? Я - вода. Я не плохая, не хорошая. Если умеешь

плавать, можешь переплыть на мне через залив. А не умеешь?

То я тебя утоплю.

Мимо меня по заливу проходили чужие и далекие

корабли, буксиры и катера в обе стороны. Они иногда

призывно гудели или тревожно вопили:

- Ну что ты сидишь, как истукан? Ту, ту, у, у... Прочь с

дороги, беги, беги! Фи, фи, фи, и, и... И умолкали довольные

своим криком. Оказывается у каждого корабля свой голос.

Самое интересное то, что они живые, представил я. И когда

гибнут в бою, то как они плачут и кричат от безысходности?

Или молча уходят в пучину мрака? Наш корабль, который во

время войны перевез батарею из Мурманска в Линохомари,

на обратном пути немцы утопили, где-то около полуострова

Рыбачьего. Кому-то повезло, а кому-то нет.

Правее Угольного, на той стороне залива, виднелся

маяк Мыса Мишукова. Мой дом родной в казарме там, таял в

елее заметной дымке. И все постройки в бухточке, были не

223

224

более, как белесые нагромождения камней, хранили убогое

молчание. Они со мной не разговаривали. Я был один. Я был

одинок. Я сегодня для них был чужой.

К обеду я должен вернуться, но обеда для меня не

было. С берега я увидел, недалеко от бомбоубежища магазин,

зашел и купил буханку хлеба. Вернулся в подземное царство,

попросил заменить лампочку. Потом у повара попросил

кипятка и соли. Съел с удовольствием полбуханки с солью и

запил кипятком. Сидя на стуле, подремал, потом почитал

книгу, а в одиннадцать отбой. Мне не хотелось перекручивать

пленку предыдущих событий, возбуждать свою нервную

систему, выяснять, кто виноват, кто прав. Ненавидеть врагов

мало, их надо нейтрализовать. А как? Это надо решить на

трезвую и холодную голову. В тюрьме человек не трезвый, он

психически контуженный, в смысле, что это ты и не ты.

Кандалы отняли часть моего разума.

Я на другой день то же, как в первый день, гулял по

берегу залива. При отливе вода далеко уходила от берега,

коренным образом меняя пейзаж. Мне это стало нравиться.

Дышащая и шумящая вода в заливе успокаивала меня. А на

утро 6 ноября приходит начальник гауптвахты в камеру и

подает мне мою записку об аресте.

- Выходи, Скатулин. Ты освобожден по амнистии, в

честь праздника, Великой Октябрьской Революции. Как я

понимаю, тебя специально посадили перед праздником,

чтобы ты на тюремном курорте не задерживался. Я только что

видел, ваш паром идет на Угольный. Может специально за

тобой?

- Спасибо, товарищ капитан, за внимание, любезности

и доверие. Я рад с вами пообщаться. Поздравляю вас с

праздником. До свидания. Может быть, когда-нибудь,

встретимся в более благоприятной обстановке.

Когда я шел к причалу, меня охватило неожиданное

чувство. Почему-то мне не хотелось возвращаться в часть, по

крайней мере, раньше срока. Рота, мой дом родной, стала мне

224

225

чужой. Но и на гауптвахте сидеть и попусту проводить время

мне то же не хотелось. У меня еще смутно в сознании стало

проявляться жалость к самому себе, бесполезно

потраченному времени своей жизни. Время жизни не

безгранично. Жизнь, как костер, живешь, пока горят дрова. И

этим надо дорожить. Но если я попусту трачу время жизни,

то от меня останется пепел, обгорелые гвозди. А если... не

буду загадывать. Я вбегаю на паром. На пароме стоит

легковой автомобиль.

- Здравия желаю, товарищ старший лейтенант.

- Здравствуй, Скатулин, - сказал просто и по-

домашнему, командир взвода понтонного парка, старший

лейтенант, недавно прибывший к нам в роту. - Иди к правому

понтону, будешь дублировать мои команды правому

мотористу.

- Есть, товарищ старший лейтенант, идти дублировать.

Правая - табань! Левая - греби!

Чтобы там не было позади, а жизнь все-таки

прекрасна и удивительна. Живу сегодня. И это главное. Надо

сегодня и жить.

Как роща шумит надо мною.

Как в небе бушует гроза.

Как зримо мне снятся весною

Твои золотые глаза.

Веснушки сбегают на щеки,

Как искры ночного костра.

Люблю я ресничные строки

И тайные сердца места.

И Родина в розовом цвете

Со мною всегда наяву.

Одна у меня ты на свете,

Одною тобой я живу.

А все остальное превратно,

Как серый туман над водой.

225

226

Исчезнет удар безвозвратно

И солнце взойдет надо мной.

Когда, по прибытии в роту, я доложил майору Куку, он,

словно оправдываясь, вышел из-за стола, поздоровался и

сказал:

- Здравствуй, Скатулин. Я тебя отправил на

гарнизонную вахту на Угольный, - он остановился и

посмотрел, а я пропустил мимо ушей это выражение, -

нарочно перед праздником, чтобы тебя освободили досрочно.

В роте каждый человек на учете. Да и тебе незачем попусту

тратить время. Ты не обижайся, пожалуйста, на меня.

- Что вы, товарищ майор? Я, обижаться на вас? Я могу

обижаться только лично на себя.

- Вот и хорошо.

Но у меня в голове чередой проносились вопросы о

смысле ареста, о смысле гауптвахты, о досрочном

освобождении, о трате времени. Но, задавая их, невольно я

вступлю в пререкание с начальником. А стоит ли, что-то

выяснять и доказывать? Один из лучших способов защиты,

сохранения душевного спокойствия и благоприятного мира -

это воздержание. Слово - серебро, а молчание - золото. А

майор между тем продолжал:

- А вот лейтенант, начфин, настаивал отправить тебя

на гауптвахту после праздников. Почему? Ты не знаешь? Чем

ты ему так насолил? - Допрашивал меня майор. Я пожал

плечами.

- Не знаю, товарищ майор. Но, если подумать, то,

возможно, что он от природы награжден ехидностью.

Я хотел, было, спросить разрешение выйти. Думал,

что разговор закончен, но он заговорил снова.

- Не надо обижаться. На меня не обижайся, что я тебя

посадил. Так надо было. Ты просто под руку попался. Еще

одного посажу, и никто не уйдет на пятый километр. - Он

226

227

серьезно посмотрел на меня. Зачем он со мной делится

планами? И меня тут черт дернул за язык.

- Товарищ майор, так этот результат можно достигнуть

проще. Построить личный состав и объявить границы

военного городка. За их пределы ходить нельзя. У нас нет

забора, как на пятом километре, никто не запрещает ходить,

куда захочешь.

- Ну, ладно. Забудем прошлое. Иди. Занимайся

службой.

Майор небольшого роста, спортивного телосложения.

Я бы сказал, что он хиленький. Он утопает в новой глаженой

шинели и цигейковой шапке ушанке. Я слыхивал, что он в

прошлом лыжник и занимал призовые места. У него

небольшое продолговатое в морщинках лицо, красноватого

цвета, обветренное и промороженное. После этого разговора

он ко мне относился дружески, но чаще всего, как бы не

замечал моего присутствия и в разговоры со мной не вступал.

Я думаю, что он понял, что я спокойный, выдержанный,

рассудительный и требовательный к себе человек. Он видел,

что я каждую минуту чем-нибудь да занимаюсь. Или службой

или читаю и пишу. А как-то застал, что я решаю задачи по

учебнику Киселева.

- Молодец, решай, читай, пригодится. - И ушел. И

больше до самого моего отъезда не потревожил меня.

Я полагал, что скоро наступит моя очередь

демобилизации из армии. Оценивая себя, я пришел к выводу,

что мне надо учиться. И я смогу учиться. У меня есть

желание. Я запросто овладел биномом Ньютона,

многочленами и прочей премудростью. Месяца за три

проштудировал учебник Киселева. Все положения и выкладки

в учебнике я выучил наизусть. Я готов сдавать экзамены. Но

это только самообразование, я мечтал учиться в институте. Но

надо иметь аттестат средней школы, а у меня, его нет, и я

готов начать учебу с нуля. Победитель должен

соответствовать Победителю не только на поле боя, но и на

227

228

трудовой ниве. Я должен найти свое место и жизни. Но как и

где? Только с помощью учебы. Я решил, что сдам экзамены

экстерном за 9 классов, а 10 закончу в вечерней школе. А

потом поступлю в Ленинградский политехнический институт.

Надежды юношей питают, на ратный подвиг вдохновляют.

Тем более, что за последнее время, при поездках на Родину, я

собрал сведения, что моей двоюродной сестры муж, моей

крестницы Клавдии, дочери тетушки Степаниды, что живет

на Избищах, заведующий кафедрой в политехническом.

Детская наивность блуждала в моей голове, что он

чем-нибудь да поможет. Ну, хотя бы советом. Да мне и жить

надо будет где-то хотя бы первое время. Но дорога у жизни

кривая. У жизни свой круг восхождения к заветным

вершинам совершенства и своя покатая дорога ниспадения

на адово дно. Мы предполагаем, мечтаем, планируем, а

судьба выкатывает нам на дорогу каменную глыбу или

расстилает невиданный красоты ковер. Будь смекалист и

воспользуйся случаем, подаренным судьбой.

Все офицеры роты знали, что я учусь самостоятельно,

хочу поступить в школу и в институт. А как-то, проходя мимо

моей койки, у которой я сидел на табуретке, майор Кук позвал

меня к себе:

- Скатулин, зайди ко мне. Есть разговор. - Я, при

появлении его встал и теперь следом иду на ним, а он

продолжает говорить таинственно и загадочно. - Есть

возможность научиться. Ты хочешь учиться? Ну, на кого бы

ты хотел выучиться? Кем бы ты хотел стать? Инженером,

геологом, моряком, прокурором, партийным работником или

офицером?

- А что, товарищ майор, у меня есть выбор? Я еще

срочную службу служу. Уже пятый год, а сколько еще служить

не знаю.

228

229

- Это я так. Большого выбора у тебя, кем быть, пока

нет. Но есть возможность поучиться и стать офицером.

Садись.

- Вот как? Неужели? И вы предлагаете мне учиться на

офицера? - Я вздрогнул от такого предложения всем телом. И,

можно сказать, даже испугался. Мне было трудно поверить.

- Пришла разнарядка. Я могу тебя направить в

училище. В любое, какое захочешь. Набираются участники

войны на курсы лейтенантов. Есть набор и в Ленинградское

военно-инженерное училище, в наше училище. По условиям

набора, ты подходишь в кандидаты стать курсантом. - Майор

сел за стол и стал из него что-то доставать. А у меня в зобу

дыханье сдавило. Я не могу перевести дух. Нечем дышать.

Тяжела шапка Мономаха, но решение надо принимать

немедленно, как в бою.

- Садись, – я все еще стоял, - садись, на, пиши рапорт!

Вот бумага и ручка. - Он взял меня за рукав гимнастерки и

усадил за стол на свое место. Мне потом показалось, что он

торопил меня, боялся, что откажусь писать рапорт.

А я, наоборот, боялся, что он пошутил, и сейчас

найдет предлог, чтобы отказать, хотя бы потому, что у меня

есть взыскание. Мне было позарез важно, чему бы ни

учиться, лишь бы учиться. Но никогда не приходило в голову,

что мне предложат поехать в военное училище. Неужели я

стану офицером. Я отдавал отчет, оценивал здраво, не

заблуждался, с моим-то образованием, стать офицером, едва

ли возможно? Пока я годен был стать только ассенизатором и

водовозом. Без бумажки - ты букашка, а с бумашкой - человек.

Прошли буденовские времена. Надо теперь не шашкой

махать, а сверкать умом, военным талантом. А где его взять?

На базаре не купишь. Офицерский корпус армии - это элита

всей Советской интеллигенции, самая ее образованная часть.

Мне хочется сказать, что армия - это театрализованные

труппы великих артистов страны. Армия все время играет

229

230

кровавый спектакль не на сцене, а в самой жизни. В мирное

время подмостками является вся страна, а во время войны -

весь театр военных действий. А то сразу несколько театров

военных действий. В доктрине так и говорится: Южный

театр, Западный театр, Восточный театр военных действий. В

этом театре скоромохство, лицедейство - не проходит.

Стреляют взаправду. Играют кровавые скетчи, сцены, акты и

пьесы. Авторы, постановщики и режиссеры - сами боевые

офицеры. Офицеры - это и есть, образованные, самые лучшие

и настоящие мужчины. Офицерами всегда должна гордиться

страна.

И я, все это, зная, многое, испытав на себе, напитал тут

же, при майоре Куке рапорт, как клятву:

- Хочу стать офицером, непобедимой Советской

Армии. Пошлите меня в военное инженерное училище. Я

оправдаю ваше доверие. Буду свято и верно служить Родине,

Коммунистической партии, Советскому правительству и

Товарищу Сталину. Я участник Великой Отечественной

войны. Военную присягу на верность Родине принял 2

февраля 1945 года на Карельском фронте, на Киркенеском

направлении, в первой батарее 199 ОЗАД. Сержант

Скатулин.

Я был на седьмом небе, где вечно сияет и прядет

серебряными струнами Северное Сияние. Рады были и моей

отправке и мои товарищи офицеры. Не скажу, тоже самое про

сержантов сослуживцев. Поздравляли меня: мой командир

взвода старший лейтенант Сторожевский, его жена геолог,

мой доктор, лейтенант Галей Мифстафов, и капитан, наш зам

потех.

Желающих стать офицерами набралось 10 человек. В

инженерное училище: я, мой приятель Коля Беляев и еще два

молодых сержанта, молдаване или гуцулы с оккупированной

территории немцами в годы войны. Лейтенант Ехидный

230

231

сказал, что эти гуцулы не пройдут приемную комиссию. Так и

есть. Этих ребят вернули, после комиссии в Петрозаводске.

Это событие произошло настолько быстро, что я

лично не успел толком осознать свое новое положение. На

другой день 2 февраля 1950 года утром после завтрака я с

двумя чемоданами, в составе команды из 10 человек, взошли

на наш паром. Светило нежное солнце, теплый горный

ветерок веял с Атлантики. Нас провожала вся рота. От

казармы до нашего причала сто метров шли возбужденной

толпой и с десяток человек местных жителей и жен

военнослужащих. Событие для всего нашего поселка. Мы

готовы к отплытию, распрощались и расцеловались. Все

понимали, что мы уже никогда не встретимся. Все равно, что

мы улетаем на другую планету. Две жены офицеров,

Сторожевская и командира понтонного взвода, прослезились.

И тут произошел неприятный инцидент.

- Внимание. Команде стоять по местам. Отдать

швартовые.

- Отставить! Отставить! - Кричит и бежит от казармы

новый старшина роты, что назначен вместо Коли Беляева. С

ним бегут еще два дневальные. Это тот самый вертлявый

старшина танкист, что со мной выпивал на пятом километре

и предал меня. Старшина с запозданием понял, что тут можно

поживиться. Нельзя упускать пьянице случая. Всем известно,

как люди в стране живут трудно. У всех солдат и сержантов на

дембель был запас вещевого имущества, сэкономлено,

добыто, куплено. У всех были не числящиеся по вещевому

аттестату сапоги и обмундирование. А это можно, без всяких

разговоров, изъять, просто отобрать. Не положено по

аттестату. А этот старшина, вертлявый жук, надоумил

командира роты, проверить чемоданы и вещевые мешки

отъезжающих и изъять излишки.

На паром вошла целая команда проверяющих

командиров по приказу командира роты. Построили нас на

палубе и начали чистить.

231

232

- Всем открыть чемоданы и вещевые мешки. И

выложить все имущество на палубу. Все, все, до иголки.

А у меня два чемодана. Я стою и не знаю, что делать.

- Во, Скатулина сейчас пошерстим, почистим. Ишь ты,

как обуржуазился? Всего-то сержант, а как буржуй, имеет два

баула.

Новый старшина, вертлявый жук, потирает руки,

улыбается и нагло смотрит на меня, и не стесняется в

выражениях.

- Сейчас мы тебе покажем матку-репку.

Ко мне подошел мой командир взвода, старший

лейтенант Сторожевский, который не раз мне давал свое

имущество донашивать, как праздничное, как выходное. Я

всегда в его шинели и фуражке ездил в отпуск на Родину.

Сторожевский, подойдя ко мне, буквально взмолился.

- Николай Иванович, извини, пожалуйста, не думай

обо мне плохо. Мне приказал командир роты, по совету

старшины, проверить твои вещи. И изъять излишки,

неположенные по вещевому аттестату для военнослужащих.

Он такой возбужденный, встревоженный, что такого, я

никогда еще не видел. Я даже не видывал его такого, как

психованного холерика, когда ростовский жулик, командир

саперной роты, наступил на мину, и она задымила. У него на

лице был испуг. Он по характеру сангвиник, всегда живой и

отзывчивый. Ему приказали исполнить не свойственную ему

функцию, как выражались солдаты, стать потрошителем.

- Ну, давай, Николай Иванович, открой чемоданы для

проформы. Я знаю, что у тебя нет ничего не положенного.

- Да что вы, так волнуетесь, - успокаиваю я, - товарищ

старший лейтенант? У меня нет шмоток. У меня - все, что

положено по аттестату, все - на себе. Я не доставлю старшине

радости обогатиться.

Чемоданы, вещевые мешки раскрыли у всех,

вытряхнули содержимое на палубу. Образовался, как на

базаре, торговый ряд. Чего только тут не было. Любая бабка

232

233

позавидовала бы. У всех оказались шмотки не числящиеся в

аттестате, лишние сапоги и обмундирование. Старшина

торопливо сгребал в большой белый мешок. Все понимают,

что они не будут оприходованы, а проданы и пропиты

старшиной. Дошла очередь и до меня.

- Вам надо? Вы и открывайте. Я добровольно

открывать не буду. У вас есть ордер на обыск? Нет? Значит,

посягаете на мое имущество, товарищ старшина. Дневной

грабеж. Отвечать будете.

Я весело и беспечно засмеялся. Открыли оба чемодана

и ужаснулись. У старшины отвисли губы и почернели глаза. У

меня в чемодане оказалось одно полотенце. А все остальные

вещи - это книги и тетради. Сторожевский обрадовался,

увидев книги, тоже засмеялся весело и непринужденно:

- Ну, что? Скатулин увез у вас склад вещей?

А я напоследок сказал спокойно и без злорадства. Ни к

чему мне возбуждать себя на дальнюю дорогу и предстоящие

тревоги.

- Вещей у меня, как видите, одно полотенце. Но оно

числится по аттестату. Так что изъять на пол-литра - нечего.

Итак, мы попрощались еще раз, но теперь с кислыми

минами, с ненавистью и злобой, с любовью и радостью. Я

понимаю, что очень трудно в душу и разум вместить эти два

психических состояния. Они иногда вмещаются, но долго не

уживаются вместе. Они антиподы. Если они долго будут жить

вместе, то они обязательно, разорвут сердце, наступит

инфаркт, или взорвут разум, образуют инсульт. Материальные

мышцы и сосуды, бушующей и отравленной крови,

психическим ядом, не выдержат давления и нагрузки. И

вечная смерть восторжествует. Так кто кого победит? Смерть

победит меня? Или я, одержу победу над смертью? И вечная

жизнь восторжествует.

Я уезжаю с Северного Заполярья, с Кольского

полуострова второй раз. Первый раз в мае1945 года, на

233

234

литерном поезде, на войну с Японией. Но доехал только до

Кандалакши. Война - окончилась. Судьба не привела

повоевать с японцами. А вот, второй раз уезжаю в феврале

1950 года. Пока в город Петрозаводск, на подготовительные

сборы, сдачу вступительных экзаменов, и на отборочную

комиссию. С отъездом я чувствую как мир неузнаваемо

изменился. И сколько воды утекло за это время? Что я

пережил, перечувствовал и перестрадал, знаю только один я.

У меня за это время образовалась лысина и седина. Сколько

раз я умирал на минных полях и так по случайному

совпадению, и, все-таки, не погиб. Как говорил Твардовский,

словами Васи Теркина, что, если жив, остался - не горюй, это

малый сабантуй. Я - сапер. И у меня все еще впереди. И

жизнь и смерть. Но я молод. И мне - море по колено.

Я - поехал. Я часто про себя говорю, что человек не

постоянная величина. Это меня радует. Человеку нельзя

приписывать характерные недостатки и вечные убеждения. И

записывать их в аттестацию или характеристику. Даже, если я

дал слово, то я, как хозяин слова, имею право взять его

обратно. Можно спорить по этому вопросу. Но человек такой,

какой он есть. Он - многогранный алмаз. Повернешь, то он

сверкает блеском звезд, а, если вот так, то - искрами солнца, а

вот так, то - туманным стеклом. Это и есть человек. И его

лучшие черты: Любить и Ненавидеть.

С Угольного мы доехали до вокзала на автобусе. Коля

пошел брать билеты до Петрозаводска. И меня охватило

потрясающее чувство воспоминаний. Все кругом я вижу. Все

кругом я знаю. Все это входило в мою душу, в мое сознание с

первого мгновения, как я в декабрьскую, темную, снежную

ночь 1944 года, поднялся по деревянной лестнице, и прошел

мимо деревянного сарайчика, вокзала, и шел в строю ребят до

перекрестка на центральной улице. Я и сейчас вижу, как

девушка стоит с винтовкой за спиной, и с флажками под

234

235

абажуром. Я и сейчас вижу ее лицо. Я проходил мимо ее в

одном шаге. Тогда сыпал легкий косой снежок. У нее прядь

волос упала на нос. Она белым флажком показывала нам идти

на право по темной улице. Она улыбалась нам на всю

ивановскую губернию.

И вот я пришел на это место, в сегодняшний день и

час - в последний раз. Я сотню раз проходил мимо этого

места. Но чтобы придти в последний раз, для этого мне

понадобилось пройти дорогу длиной в пять с лишним лет.

Дорога моя была длиной, уму непостижимо, в 2000 дней и

ночей. Мне жалко до слез с ней, этой дорогой, расставаться.

И годы спустя, я тоскую по этой дороге. Наверно, поэтому я и

начал писать мемуары.

С привокзальной высоты, я в последний раз смотрю на

Величественный город, на залив и порт. Теперь, не вся видна

округа, как это было во время войны и сразу после ее.

Строения заслонили многие вечные картины. Но небо не

закроешь от разума зонтиком, а город - шапкой. В порту

двигаются со стрелами, как с гусиными клювами краны.

Качаются волны залива, по нему беспрерывно идут корабли.

Катера, как бегасики, снуют на тот берег, и от причала к

причалу. На том берегу все мои боевые и мирные дороги. Но

и город стал частью моей жизни. Прощай город Мурманск. Я

тебя никогда не забуду. Западную часть Кольского полуострова

я исходил пешком с винтовкой, автоматом, со щупом и

миноискателем. И город, и окрестности я исходил пешком.

Я оставляю здесь свою Любовь и Ненависть. Я не могу

их взять с собой. Они здесь нужны другим людям. Пусть

другие люди, которые здесь остаются, Любят то, что стоит

любить, и Ненавидят то, что надо ненавидеть. Но и любовь

во мне к прекрасному, удивительному, неповторимому краю

останутся со мной навсегда. А ненависть моя пусть утонет в

235

236

Баренце. Я не держу обид. Я люблю этот край, морских

заливов, прибоев, отливов и приливов, возвышенных гор,

изумительных скал, разноцветных каменных глыб,

высокогорных плато. Край бурных, зеркальных, чистых рек и

ручейков; морошковых болот, черничных косогоров, грибных

равнин, причудливых озер, сосновых боров, спасительных от

холода карликовых березок. Край многих видов рыб, в том

числе тресковых и семговых. Это край - морских птиц. Земля

- я люблю тебя.

Не только мои глаза будут видеть это край Северного

Сияния, но сознание вечно будет видеть бездонное и голубое

небо на горизонте, пропавшем, в бесконечной морской дали.

Море и на суше качает мою душу кипящими, гигантскими

валами, перехлестывая волны через борт корабля. Я вижу

летнее незаходящее солнце на фоне вершин холмов,

причудливых гор и скал.

Я уезжаю, но разум мой и душа моя поневоле остаются

здесь, на маячном полуострове, на чудо земле, на краю

обетованной земли. Прощай, моя боль и радость, Северное

Сияние. Я не знаю, какой я есть, хороший или плохой, но ты,

Кольская земля, сделала меня таким, какой я есть. Я солдат,

но я и сын этой земли. Во мне много противоречий. Но что

поделать? Идеального разума, сверхчеловека на земле нет. Я

много сделал ошибок и во многом заблуждался. Пусть

простят меня мои потомки.

- Ты что, Николай Иванович? Ты плачешь, слезы текут

по щекам. - Взяв меня за плечо, и, повернув к себе, с испугом

вымолвил Коля Беляев, мой дорогой сослуживец.

- Да, нет, Коля, соринка попала в глаз. - Я платком

промокнул лицо и улыбнулся. - Жалко расставаться.

236

237

- Вижу, вижу, соринка величиной в Кольский

полуостров, так ведь? Пойдем. Билеты я уже взял. Наш, как

всегда, третий вагон. Завтра будем в Петрозаводске.

- Да, да, экзамены, комиссия и новая жизнь. Ну, что ж?

Вперед! По коням!

- А у меня кобыла.

- Кобыла не кобыла, а команда была.

Поезд уносил нас в неведомое пространство новой

жизни. Что грядущее готовит? Я полагаю, что основная

дорога судьбы мне начертана Москвой. Начальство знает: кем

мне быть, и что мне делать. А за окном вагона мелькали

знакомые картины в последний раз. Вот Жилстрой, вот

Нагорный, вот Кола. Водная гладь Кольского залива скрылась

из глаз. Вот бурная речка, колеса стучат по железному мосту

на повороте под скалу. Я прощаюсь с войной. Я прощаюсь с

землей. Я прощаюсь с судьбой. Я прощаюсь с юностью. Все

это было, а может. ., а может быть, все это приснилось мне, в

грустном и веселом сне? А может, я просмотрел кинофильм

про самого себя? Прощайте мои боевые товарищи. Где вы

теперь?

Пока я ехал в поезде до Петрозаводска, я снова

просмотрел весь кинофильм про себя, с самого детства и до

последней этой минуты. В моем сознании, как будто перед

глазами на экране промелькнули все кадры кинофильма обо

мне. Я перечислю некоторые эти кадры. Хутор Верхний

остров. Мой дедушка Яков Трофимович с седой бородой.

Мой молодецкий отец Иван Яковлевич. Моя дорогая матушка

Екатерина Павловна. Река Молога. Первая учительница в

Крутце Ксения Ивановна Полякова. Горд Устюжна. Школа.

Учительницы Людмила и Лидия Ивановны. Я - матрос

пароходской пристани. Война, эвакуированные, раненые,

голод и холод. Регулировщица на перекрестке. Спиртовой

завод. Военный комиссариат. Старые казармы. Тюрьма,

Больница. Зимняя дорога в армию. Прощание с матушкой. Я -

Колька артиллерист. Сержант саперного батальона. И многие,

237

238

многие другие кадры я видел в эту ночь, лежа на товарной

полке вагона.

Это кадры из первой книги. А вторую книгу я только

что закончил. Я просмотрел и эти кинокадры в своем

сознании. И на этом думаю надо поставить точку. И спешно

садиться за новую книгу. Жизнь еще вся впереди. Жизнь

только начинается. Впереди сияют золотые лейтенантские

погоны.

Кто не был на Кольском полуострове, то пусть побудет,

а кто был, тот не забудет никогда. А у меня все еще впереди.

И мы, дорогие мои потомки, еще встретимся в новой книге.

Прощаться не будем. До свидания!

238

239

Командир учебной саперной роты, 724 ОСБ, 31

стрелкового корпуса, капитан Попов. Архангельский парень.

239

240

Фельдшер, лейтенант Галей Мифстахов

240

241

Командир саперного взвода Лейтенант Юрий

Любимов. Костромской парень.

241

242

Командир саперного взвода лейтенант Сторожевский.

Семипалатинский парень.

242

243

Справа на лево: Николай Скатулин, Владимир

Мазилов, Николай Беляев.

243

244

Двоюродная сестра Анна Львовна Сорокина.

Проживала в Ленинграде, в Гусевом переулке, 6. И

сослуживец автора, писарь учебной роты Владимир Попов

244

245

Сослуживец автора Николай Беляев

245

246

Сослуживец автора Александр Твардовский

246

247

Сослуживец автора Иван Выприцкий

247

248

Сослуживец автора Саола Джуманазаров

248

249

Члены избирательной комиссии, слева направо сидят:

Командир взвода собак разминирования, лейтенант

Водолазкин, Сергеева, жена начальника штаба,

командир второй саперной роты. Стоят сержанты,

слева Коля Беляев, и справа Коля Скатулин

249

250

УДК 882. 6-1

ББК 84/Беи/-5

С42

Скатулин Николай Иванович

250

251

С42 Любовь и Ненависть. Проза. Мемуары Книга

третья – Сержант саперного батальона. Мн. УП.

«Скатулин-НИС», 2003 – 290с

....985-6599-84-9

Литературно-художественное издание

Скатулин Николай Иванович

Любовь и Ненависть

Книга третья

Сержант саперного батальона

Мемуары

В авторской редакции

Подписано к печати 26.11.2003г.Формат 1/32

Уч. изд.л. х. Уч. пенч. л. х. тираж 50 экз.

Заказ № 240

УП Скатулин – НИС

220077, Минск, Ташкентский проезд,2/35–83

Те. 2-41-56-33.

Напечатано в типографии «Скиф»

РФ. г. Смоленск, ул. Дружбы народов, 13.

251