# ЗАРЯЖАЮЩИЙ 2-ГО ОРУДИЯ

USER

1


Николай Иванович Скатулин

1

2



НИКОЛАЙ СКАТУЛИН


Л Ю Б О В Ь И Н Е Н А В И С Т Ь

Мемуары

Книга вторая

С Е В Е Р Н О Е С И Я Н И Е

ЗАРЯЖАЮЩИЙ ВТОРОГО ОРУДИЯ

Минск 2003

УП «Скатулин – НИС»

2

3

УДК 882 6-1

ББК 84/4Бен/-5

С42

Скатулин Николай

С42 Мемуары. Любовь и Ненависть Книга вторая.

Северное Сияние. Заряжающий второго орудия. / Николай

Скатулин – УП «Скатулин – НИС», 2003 – 211с

.... 983-464-486-3

УДК 882-6-1

ББК 84\4Бен\-5

....985–464–486–3

* Николай Скатулин, 2003

* Оформление УП «Скатулин – НИС», 2003

3

4

Человек не постоянная величина. После последнего

слова прощай, я стал другим человеком. Я не знал, да и не мог

подумать, сколько мне предстоит еще в жизни пройти

превращений, из одного человека в другого человека. Люди в

ххразных обстоятельствах разные, как по содержанию, так и

по форме. Часто люди закрепощены фальшивыми

условностями, ненужными и вредными, необходимыми и

обязательными. Даже когда человек один и то, на его лице

маска индивидуалиста, как отражение предыдущего и

созерцание будущего. Здесь, при расставании навсегда, на

дороге, в пурге, я и матушка искренние и непорочные, такие,

какие есть на самом деле: слабые, униженные и раздавленные

люди волей судьбы, жестокой, беспощадной и

бескомпромиссной, как летящая пуля. Кругом звучал голос

матушки, и я слышал свои последние слова.

– Мама, прекрати, Я должен уходить. Пойми,

остановись. Я должен уйти, может навсегда, но должен,

мама... – Матушка как-то вдруг опомнилась, пришла в себя,

обмякла, опустилась из моих рук.

– Ну, ладно, я понимаю, прощай, прощай... сынок ...

6 декабря 1944 года, 22 часа. Все, что было до этого

осталось позади. Оборвалась связь. Лопнула ниточка. Позади

меня остались: Устюжна, река Молога, дом, родные, ребята,

девчонки, завод, судья и тюрьма, будь она проклята. Впереди –

Родина и Война. Это неразрывное, неразделимое целое: я –

красноармеец в шинели, в обмотках, в пилотке – на своей

земле стою ногами и винтовкой наперевес. Все. Другого в

мире ничего больше не существует. И ничего не значат для

моей жизни все, что было в прошлом. Кончилась первая часть

моего кино. И сразу же стало создаваться новое кино, новый

4

5

спектакль. Есть идея, есть постановщик, а сценарий пишется

по ходу исполнения приказа. И этот спектакль растянется на

33 года.

Кто, у меня отнял матушку? Или у матушки кто, отнял

сына? Родина? Война? Больше я с матушкой не встретился в

этой жизни. А как известно, за гранью жизни, на том свете не

живут. А впрочем, чем черт не шутит, когда и какую музыку

играет. Сказать, что матушка чувствовала о вечном

расставании, очень трудно. Разве можно сказать, что она

знала, что она умрет, а я буду, убит на войне? Конечно, нет.

Судьба, судьба!? Она жестока, беспощадна и

неумолима. Можно ли судьбой управлять? Можно, если ты

свободный человек, не имеешь обязанностей и долга в данную

минуту. Но такого не бывает. Человек всегда несет на своих

плечах судьбоносный ларец, набитый битком, обязанностями

и долгом. Они выглядывают из ларца с указующим персом и

направляют тебя на путь истинный, исполнять обязанности и

отдавать долг. А выглядит судьба в виде хамелеонной медали.

Она, то прозрачна, то зеркальна, то золотая, то серебряная, то

медная, то деревянная. Она может быть и цветная, то черная,

то красная, и даже иллюзорная, а то неведомая.

А моя судьба сегодня, 6 декабря 1944 года,

красноармейская. Мне указано перстом обязанности и долга

идти по занесенной снегом дороге из Устюжны на станцию

Бабаево. Меня военкомат послал идти именно по этой дороге,

и у меня выбора нет. Если бы военкомат послал по дороге на

Пестово, то судьба была бы совершенно иная. Но военкомат

города Устюжны получил указание из Вологды, а она

получила приказ из Москвы. А Москва в свою очередь ведет

войну с Берлином. Что же получается? Если бы Гитлер не

5

6

напал на нашу Родину, то Сталину не надо было бы

предписывать мне идти на Бабаево. Получается, что Гитлер

своей волей указует мне судьбу, что мне делать и куда идти.

Вот такие пироги и загибы.

Я догнал свою команду из семнадцати человек. Ночь

стала светлеть. Дорога санная, идти в сапогах легко, подгоняет

мороз. Снежная пурга прекратилась. Вдоль дороги, по обеим

сторонам лес. На матовом небе рассыпались звезды, и повисла

луна осветительным кругом. Под ногами поскрипывает

снежок. В голове у меня никаких дум и мыслей. Просто голова

пустая, как чугунный горшок. А о чем думать? Боль утраты на

душе. Как трудно со мной расставалась матушка.

Разговаривать не хочется. Да и не о чем. Главное дело идти, и

успеть на станцию придти к пригородному поезду. Рассвет нас

застал в пути. Мы заторопились. И на станцию пришли часов

в десять. Зашли в хату погреться. Я не привычен к дальней

дороге, поэтому с трудом притащил ноги. Очень устал.

И вот подошел наш пригородный поезд на Вологду. На

станции оказалось так много призывников, что я подумал, что

сможем ли мы все вместиться в вагоны? Я еще в поезде никогда

не ездил и таких вагонов, а в Пестове на станции не видывал.

Станция превратилась в базар. Весь молодой народ

бросился к вагонам, а навстречу высыпали ребята, такие же, как

мы стриженные. Но из вагонов вышли военные. Стали

принимать призывников и распределять по вагонам. И на

стации брякнули колокола, паровоз засвистел и мы счастливо

тронулись в неведомый путь. В вагонах было тепло. Я

посмотрел в окно в последний раз на небо и на лес.

– Прощай, мама. Прощай, мама, – сказал я в последний

раз. В последний раз и навсегда.

– Ты что, Коля? – Спросили Николаев и Снаксарев

сразу вместе, – с кем разговариваешь? Мамы тут нет.

6

7

– Сам с собой и с мамой разговариваю в последний раз.

Все в порядке ребята. Давайте спать. Меня уже охватила

дремота.

На какой-то станции я проснулся от шума и гама. Мы

вышли из вагона. За полотном железной дороги базарчик. Идет

торговля. И хулиганство. Идет грабеж женщин. На многих

станциях продавали женщины различные товары питания:

вареную картошку, олашки, пирожки, махорку стаканами из

мешков. Когда несколько сот пьяных молодых парней

вывалились из вагонов, то они сначала покупали, а потом со

смехом и криками стали толкаться, наваливаться кучами на

продавщиц, и растаскивать товары. Женщины торговки

кричали, ругались, падали, но через пять минут весь базар был

разграблен. Ребята хватали со столов, с земли, вырывали торбы

из рук. Пострадали все торговки махоркой. Были отняты все

мешки, торбы и стаканы с махоркой.

Военные, выскочившие на шум из вагонов, ничего не

могли сделать, чтобы приостановить грабеж. Я понял, что

начальство догадалось, что надо делать, чтобы приостановить

грабеж. Надо отправить поезд. И вот он засвистел. И вся

молодежь бросилась в вагоны. Урок для начальников был

хороший. В дальнейшем поезда больше не останавливались на

станциях до самой Вологды. Военные, офицеры и сержанты,

ходили по вагонам, пытались вести расследование, но это ни

чему не привело. Пьяная молодежь была необузданной. Я

впервые увидел и понял, что толпа людей – это страшно

неуправляемая орда. Она, как весенний ледоход, все смоет и

сметет на своем пути. Безумная атака на базаре закончилась без

драки. А это уже хорошо.

7

8

В городе Вологде нас поместили в зрительном зеле

какого-то театра. Пол был наклонный, впереди была сцена, а

весь зал заставлен двухэтажными нарами. Потолки – высокие,

я в таком огромном помещении еще не находился ни разу. Все

было новое, неожиданное, и незнакомое.

Я в Вологде был один раз, и опять же, как в Череповце,

с Михаилом Коротковым, Николаем Могутовым и с шофером

полуторки девушкой Верой. Я ездил в качестве грузчика.

Машина пришла за грузом, который составлял две бочки, как

потом мы узнали, подсолнечного масла. Мы остановились в

трехкомнатной квартире, какого-то бывшего, большого

военного чиновника. Водку мы продали успешно. У

благородной хозяйки я купил брюки и гимнастерку из тонкого

английского сукна, военного образца. Сначала она предложила

костюм подешевке купить Михаилу. Но он отказался и

преложил купить его мне, а я и купил. Правда, этот костюм

домой я не довез. На обратном пути сломалась машина около

деревни Лентьево. Мы добирались до Устюжны пешком, а

чемодан с вещами я оставил в машине. А потом отец пришел за

чемоданом, а Коротковы открыли и забрали себе мой военный

костюм. Моему отцу отдали деньги. Вот такая нехорошая

получилась история. И от первого пребывания в Вологде я не

запомнил ничего, ни одной улицы и ни одного дома. Будто я в

этом городе и не был.

На этот раз я ничего в Вологде не увидел и не

запомнил. Только и помню, что нас уже красноармейцев было

две с половиной тысячи человек. Мы, устюжане 17 человек,

расположились на нижних нарах вдали от сцены, с левой

стороны. Пробыли в Вологде два дня. Никаких мероприятий с

нами не проводили. Мы доедали свой паек, у кого что было.

Водили нас в столовую на обед строем по ротно под командой

офицеров. Тут уже не забалуешься. Мы были все на учете. А

8

9

непосредственно ротой управляли два пожилых сержанта.

Столовую помню хорошо, она барачного типа, с большими

залами и большими окнами. Вероятно столовая какого-то

крупного завода.

Нас интересовало вопрос, как видимо, всегда и всех,

Что с нами будет, куда нас отправят? Но никто ничего не знал.

И мне казалось, что смешно спрашивать. На что существует

военная тайна. Старшина предупредил, чтобы в письмах не

указывали свое место нахождение, а то, дескать, письма не

дойдут до адресата. Но вот как-то вечером, уже в темноте, нас

построили, и по темным улицам, повели на станцию.

Нас посадили в обычные тварные вагоны, так

называемые теплушки. В вагоне посередине чугунная печка, а

справа и слева нары в два этажа, ящик каменного угля, охапка

дров, цинковые ведра и топор. Параллельно по путям солдаты

толкали платформу и в каждый вагон выгружали продукты,

видимо, приготовлены заранее, по количеству людей в вагоне.

Старшина назначил наряд по вагону, трех дневальных и

дежурного, и троих истопников. Я как всегда, как старший

своей команды устюжан, заступил первый раз, первым

дежурным, назначив своих ребят дневальными и истопниками.

Старшина научил, как растапливать печку. Только мы

разобрались по нарам, как слышим команду, дублирующую по

всей длине эшелона.

– По вагонам! По вагонам! По вагонам! – Неслось из

края в край эшелона, как-то незнакомо, непривычно и

тревожно.

– По вагонам! – теперь уже звучал приказ.

– Командирам, проверить по спискам личный состав в

вагонах! Через десять минут доложить начальнику эшелона.

– Дежурным по вагонам закрыть двери Никого не

выпускать из вагонов без команды на всем пути следования!

9

10

– Командирам команд проверить и доложить мне о

наличии людей! – Подал команду старшина.

– Товарищ старшина, – доложил я, – устюжане,

команды номер семнадцать, все на месте. По списку

семнадцать, на месте семнадцать. Семь человек в

наряде во главе со мной. Старший команды Скатулин.

– Хорошо, товарищ Скатулин. Впредь называй себя

командиром, а не старшим.

– Хорошо, товарищ старшина.

– Не хорошо, надо отвечать, а есть!

Команд и криков, беготни и суетни было много.

Молодежь, хоть дубиной гони от дверей, лезет посмотреть, что

там происходит? Но вот пришел наш старшина по вагону с

доклада, как эшелон тронулся. И старшина залезал в вагон на

ходу. А все еще кричали команду.

– По вагонам! Закрыть двери!

Стояла кромешная тьма не улице. Шел косой снег,

завывала поземка. Город лежал в темноте. Все стихло и

замерло. Ребята в вагоне замолкли.

– Скатулин, прикажите ребятам, кто там лежит у окон,

зашторить окна, а дневальным зажечь фонари летучая мышь.

– Так у нас же нет фонарей летучая мышь, товарищ

старшина.

– Как нет? Вон, посмотри, висят у потолка.

Почему-то мне очень хотелось произнести строчки

Лермонта:

Прощай немытая Россия,

Страна рабов, страна господ...

10

11

Но это строчки в моем сознании относилось не к

России, а к Вологодской губернии, и поэтому я проговорил их

про себя. Прощай Вологда. На улице зима, снег, мороз лезет

через доски вагона в теплушки. Но все-таки у нас тепло. В

вагоне два взвода два сержанта. К взводу устюжан добавили 13

человек ребят из города Вологды. У меня в памяти остались две

фамилии, Смирнова и Самойлова.

Я повторяюсь, что сержанты научили нас растаплить

печки. Я впервые видел каменный уголь. Они сначала разожгли

дрова, а потом засыпали уголь. Скоро печки стали красными.

Наш взвод занял правые нары, тоесть передние по ходу

движения эшелона. Ребята заняли все три плоскости, два этажа

нар и под нарами. Колеса ритмично постукивали на стыках

рельсов. Вагоны раскачивались из стороны в сторону, укачивая

и убаюкивая людей. Вскоре все ребята заснули, утомленные

событиями последних дней. Только сержанты периодически

вставали, шевелили и подсыпали уголь. Я спал сидя, иногда

открывал глаза, с трудом поднимал веки, и бессмысленно

глядел на двери и печку. Фонари качались, изображая

мигающую зебру на полу и на стенах.

Всю ночь эшелон шел без остановок, и только часов в

десять утра грозно лязгнули буфера, замолк грохот и скрип,

остановился вагон.

– Кипяток! Кипяток! На каждой станции бесплатный

кипяток! – Из конца в конец эшелона неслись команды. Ребята

быстро открыли двери. Как я взглянул на улицу, так и

ужаснулся. О! Ужас! Перед взором расстилалась бескрайняя

равнинная заснеженная тундра, с чахлыми и редкими

деревцами насколько хватал глаз. И небо было такое же, как и

тундра, белое, чуточку в серых крапинках.

– Кто за кипятком? Бери ведра, и за мной, бегом марш!

– скомандовал наш сержант. У нас был самый инициативный

парень Вовка Николаев, мой приятель с первой встречи в

Военкомате.

11

12

– Я, товарищ сержант! – И он с ведром выпрыгнул на

улицу. От другого взвода побежал еще один парень. Минут

через десять они вернулись с парящими ведрами. Сержанты

стали раздавать нам красноармейский сухой паек. Мы получили

гороховый концентрат в пачках. Сухари, нарезанные крупными

ломтями от буханок. И выдал нам сержант по два круга

копченой колбасы.

– Колбаса в крапинках плесени. Ешьте на здоровье, не

обращайте на плесень внимание. Вытрите тряпкой или руками

и ешьте. Никакого вреда не будет. – Давал нам информацию

сержант. И уговаривал есть. – Концентрат то же можно есть

прямо из пачек. А кто хочет горяченького, тот может заварить

кипятком. У нас есть пять котелков на взвод.

Я то же пытался варить суповую кашу. Но мне не

понравилась. Лучше есть гороховый концентрат сырняком,

откусывая прямо от пачки. Никаких нареканий на паек у меня

не было. Пища добротная. Что еще надо? Как говаривала

матушка:

– Было бы чего есть. Веселая середка и бока веселит.

Мне стало ясно, что везут нас куда-то на Север. Хотя я

не сильно прилежен был в школе к наукам, но перед глазами

тундра, да и мороз становился все крепче. Значит это не юг.

Выскочишь на улицу по нужде, так пробирает до костей. И как-

то остановился эшелон на часовую стоянку. Я выглянул на

улицу. Стоят две сараюшки. У одной из стен торчат краны с

кипятком. А на другом помещении черная надпись на широкой

фанере «КОТЛАС».

– Что это за слово? Какое-то не русское словечко.

– Кот и Ласка. Два страшенных зверя.

– Кто знает географию? Где находится эта деревня?

– Где? Где? В тундре, на севере. Вон, посмотри, на

горизонте, идут к нам на встречу белые медведи.

Так вот, она, какая тундра. Равнина без конца и края. У

нас в Устюжне можно увидеть пространство на километр. Ясно

12

13

и то, что мы будем на правом фланге советско-германского

фронта, но где пока не известно.

– Ребята хватит войны и нам. – Успокоил я ребят. – Как

раз, хоть к шапочному разбору, да успеем. Мы завершим войну.

Дадим фашистам под хвост, что надо.

Ой, много мы проехали станций. Бескрайняя тундра

сменялась лесом, а холод сменился потеплением. А потом, лес

сменился горами. Сержант выдавал нам копченую колбасу с

белым налетом.

– Что? Плесенью покрыта колбаса? Ерунда! Ототри и

ешь со смаком и взахлеб.

На каждой станции кипяток бесплатный. Я стал

замечать, что дни стали короче и короче, а ночи прибывают не

по дням, а по часам. Но вот, кажется, окончательно пропал лес,

и очертания гор стали постоянно мелькать в темноте. Эшелон

практически нигде не задерживался. Будто он то же кормился

по дороге. Попьет кипяточку и торопится в дорогу, катится

дальше. Перестук колес на стыках рельсов, как работа

молотилки, день и ночь. Неведомая сила его гонит в неведомые

края.

Но вот, лязгнули опять буфера, эшелон дернулся взад и

вперед, как пьяный мужик, и замер. Как-то подумалось, что

вроде бы и приехали. И действительно приехали, как-то

неожиданно. На улице зашумели и загалдели.

– Открыть двери! Давай, выгружайся. Забирай вещи.

Выходи строиться.

– Побыстрей, ребята. Пошевеливайся.

– Командиры взводов, строить взвода в колонну по три.

– Устюжане, выходи. – Скомандовал я по привычке.

Я выскочил из вагона прямо на рельсы. Идет косой, но

мягкий снег, мороза нет. В снежной пелене видны пустые

станционные пути, а за ними мерещится пригорок. Мы

13

14

построились и идем, то поперек, то вдоль железнодорожных

путей. Легко шагается, весело и радостно на душе. Приехали.

– Эх, здорово, ребята. Наконец-то приехали. Где мы?

– Ну, откуда я знаю. В воздухе не написано.

У меня часов не было никогда, но я чувствовал, что

сейчас ночной день. Такая тут природа? Для меня неведомо.

Спотыкаясь о рельсы и шпалы, мы подошли к деревянной

широкой лестнице, и стали подниматься к дощатому сараю на

горушке. На нем я без труда, но с удивлением прочитал,

написанное черными по белому полуметровыми буквами

«МУРМАНСК». Как же, это слово знакомо, правда, в другой

транскрипции «МУРМАН». И песню я певал про Мурман, и

мужики ездили на Мурман на заработки. Рассказывали, что

Мурман – это край света. И тут же приплетали для красного

словца, чтобы удивить слушателей, что за Мурманом небо

падает на землю, и бабы на небо кладут прялки на день.

– Мурманск, вот это да! Далековато нас привезли.

Поднялись наверх, на горушку. Прошли мимо

вокзального сарая, буквально не выше с крышей трех метров.

Впереди в снежной пелене, не тундра, но пустыня. Белое

полотно.

– Идем по городу, а где же город? Нет ни одного

строения. Вроде бы вдалеке, в темноте громоздятся невысокие

развалины. Что-то есть, но что? Не понятно. Но найдутся

обязательно остряки, баламуты, как Вовка Николаев.

– Это пустой город, Город мертвецов. Подождите,

выскочат покойники с вилами. Не верите? Мне бабка

рассказывала. Покойники по ночам в развалинах живут.

Ночь непроглядная. Косой снег. Многочисленные

колонны взводов вышли на перекресток улиц разбитого города.

Я еще издали заметил, что впереди светится лунное пятно не

сильнее, чем банное окно, когда вместо стекла используется

14

15

рыбий пузырь или матовое стекло. Когда мы подошли, то

оказалось, что на перекрестке двух главных улиц города

Мурманска, на проволоке висит электрическая лампочка, не

более чем в шестьдесят ватт, под большим абажуром. Лунный

свет выхватывает из кромешной тьмы снежное пятно в косую

линейку в воздухе и на земле, величиной в саму луну,

выкаченную с неба вручную на перекресток.

При этом, видится экзотическая, невероятная картина

из волшебных сказок. В середине этой круглой, прозрачной

луны, под абажуром, стоит девушка в военной форме. Она в

шинели, шапке ушанке, с винтовкой за спиной и с флажками в

руках. Фантастика. Кругом непроглядная тьма. Наш взвод идет

первым. Мы подходим к этому призраку. А волшебница

поднимает флажок и останавливает колонну. Но впереди группа

командиров что-то объясняет ей, размахивая руками. И

волшебница, приняла стойку смирно, взмахнула флажками,

один подняла вверх, а другой направила влево. Командиры

повернули направо в этой пустыне, и мы, по взмаху руки

командира, пошли за ними.

Я прекрасно помню, как у нас в Устюжне, в центре

города, среди бела дня, стояла девушка регулировщица, когда

бои шли за Тихвин, в ста километрах от города. Я впервые

увидел на ее плечах погоны. Раньше красноармейцы погон не

носили. Погоны носили только белогвардейцы. И к погонам у

нас было враждебное отношение. А тут, на тебе! погоны!

Батюшка Сталин на себя и на всех офицеров надел золотые

погоны. Иосиф Виссарионович любил украшать себя, создавать

свой престиж и имидж. Власть должна быть видна, и узнаваема

не только в лицо, но и по яркой одежде. Без отличия нет

авторитета власти. Попы то же любят напяливать на себя

золоченые одеяния, как не ординарные личности, будто они

представители бога на земле.

Мы шли в полной темноте. Город Мурманск

прифронтовой город. В городе полная маскировка. Пока шли не

15

16

увидели ни одного огонька, курящей папиросы нигде не

мелькнуло. Вот дисциплина. Но на встречу нам попадаются

военные группами, колонны и автомашины без огней. Мы, как я

потом узнал, идем по центральной улице города. Справа за

тротуаром я заметил небольшие домики, типа хибарки, по-

нашему сарайчики, видимо обитаемые. Только перед подъемом

в горку, слева вырисовался большой светлый дом в несколько

этажей. А затем повернули налево и, перед Домом офицеров,

вошли в военный городок.

Это я потом узнал после войны, что многоэтажный дом

строили саперы перед войной. Он уцелел во время бомбежек. Я

понял, что город Мурманск разрушен и сожжен. Даже

чувствовалась участь африканского Карфагена, как

сожженного города римлянами, но не покоренного Советского

города Мурманска. В воздухе витал тяжелый запах головешек.

Наш вагон призывников, два взвода, расположили на

третьем или четвертом этаже в красноармейском клубе,

кирпичной казармы, что справа, за домом офицеров. Слева

еще казарма, а впереди столовая. А в середине, между

строениями, большой строевой плац. Я скоро уеду из

военного городка, но судьба приведет побывать мне в нем

много еще раз, и испытать много горечи и печали. Но все еще

впереди.

Устюжане все вместе по списку военкомата 17 человек

расположились на сцене клуба. Как выяснилось потом, вся

остальная часть этажа была занята девушками связистками.

Что я отметил, так это то, что я загляделся на них, как и мой

приятель Вовка Николаев.

– Колька, давай, пойдем познакомимся с девчатами.

– Чего куда-то ходить? Вон, они сами пришли.

Девчата то и дело забегали к нам, в клуб, с всякими

расспросами. В первую очередь, спрашивали, как повод

познакомиться, откуда мы, нет ли среди нас земляков. А потом

16

17

уже давали адреса и просили писать. Девушки в военной

форме были удивительно красивые, скромные, вежливые,

внимательные, тактичные. Они буквально атаковали нас

своими расспросами и делились своими впечатлениями. Мне

показалось, что они птички в клетке, и страстно жаждут воли

и свободы. А может быть, они знали, как связистки, что-то

такое, что мы не знали. Возможно, они догадывались, что нас

скоро отправят на фронт. А потом я убедился, что жажда

общения с нами, девушек в расцвете молодости, это

необходимость, женская доброта, свойство женской

человеческой души, прежде всего, на фронте. Они

обслуживали штаб фронта. И они знали, сколько стоит жизнь.

Они жили каждый день под бомбежкой. И по счастливой

случайности бомба не попала в их казарму.

Никто не мог точно сказать, куда нас отправят дальше.

Правильно говорят, что пути Господни неисповедимы. Но для

нас было давно уготовано место в истории. Просто до поры,

до времени люди, исполнители, не поставили нас в

известность. Но судьба наша начертана на бумаге, с точностью

до запятой, жить или умереть. Естественно, мы в определении

судьбы, не играем никакой роли. Ее определяют не спрашивая

нас, другие, но часто, потом, они за нас говорят, что мы этого

хотели, или так надо. Итак, мы прибыли на Карельский фронт,

на Мурманское направление, погранично с соседней страной

Норвегией.

Мы с 6 декабря красноармейцы, но еще не в форме. И

вот нас повели повзводно в баню за столовую. Там

одноэтажное кирпичное здание. Что там было? Ужас! Дым

коромыслом. В бане холодно, Вода была чуть тепленькая, но и

та пропала. Мы в одну дверь вошли, разделись, скажем,

помылись, и назад в раздевалку нас уже не пустили.

Выпустили в другую дверь, в другое крыло бани. И там стали

одевать в военную форму. Нам выдали все новенькое, с

иголочки: шинель, брюки и гимнастерку, шапку ушанку, белье

17

18

летнее и зимнее, американские красные ботинки, и

двухметровые стального цвета обмотки. Вот уж я покрутил,

так покрутил, и на всю оставшуюся жизнь запомнил, что такое

обмотки.

Признаюсь, что обмотки, которые я еще не раз упомяну

не добрым словом, мне не понравились, и всегда было стыдно

их носить. Но делать было нечего, приходилось смиряться,

казенный человек, и казенные обмотки. Неужели, к этим же

ботинкам, нельзя пришить «Кутузовские голенища», из кирзы,

наконец, из тряпок. Я бы по тревоге одевался в десять раз

быстрее. А почему они сами-то, Тимошенко и Ворошилов, не

носили обмотки? Все есть солдаты – от рядового и до

маршала. Так вот, господа, оденьте солдата прилично, даже,

если его предназначение быть покойником. Маршал человек, а

солдат, скажите, не человек что л

Когда мы оделись, в эти несчастные обмотки, мы все

преобразились, нас стало не узнать. Николаев выглядел, как

Жак Паганель из фильма. Я узнавал только своих приятелей в

лицо: Мишку Снаксарева, Вовку Николаева, да Сашку

Черемухина. Я своей одежды больше не видел. Да она мне

была совершенно и не нужна. Отправлять домой, как

предлагали в бане сначала, пока мы еще не разделись, я не

собирался.

Окончательно нас рассортировали 18 декабря 1944

года. Я оказался в группе, точнее во взводе, в тридцать

человек, куда по списку попали все устюжане. Здорово, мы

опять все устюжане вместе. Как-то веселее, когда чувствуешь

локоть своего приятеля. Вечером помылись и переоделись, а

ночью посадили наш взвод в американские автомашины с

тентами, то ли в студобекеры, то ли в шеврале, и вывезли из

Мурманска. Собственно мы поехали ночью или днем

18

19

определить было трудно. Все время было темно. Где-то в

снежной хмари в двенадцать забрезжит рассвет, а в три уже

заснеженная темнота. Заполярный город Мурманск упирается

в гигантский залив, располагаясь в чаше, приткнутой к заливу.

Мостов через залив нет. Чувствовалось, да я и потом узнал,

машины пошли на юг. Прошли Колу, Мурмаши и повернули

на запад по мосту, через бурную реку, в сторону Норвегии.

Машины новенькие, как игрушки, еще борта пахли краской. У

бортов откидные сиденья. Сидеть удобно и хорошо. Умные

люди, эти американцы. Не то, что зиловцы, да газовцы, делают

не кузова на автомобили, а гробы.

Все бы нечто, да вот холодно ногам. Нам выдали одни

портянки, и те летние, величиной в два носовых платка. А

кожа у ботинок словно картонная, то же холодная. Сидя

стучим ногами, но согреться не можем.

– Владимир, у тебя губы стали такие же синие, как

глаза. Ты наверно чернику втихаря ешь?

– А ты дрожжи продаешь? Уже слова плохо

выговариваешь. Что губы свело?

– Ничего, дружище, скоро надеюсь доедем, и не

дойдем.

Машины шли по горам, то и дело медленно лезли вверх

по склонам, то быстро скатывались вниз. Я еще никогда не

видывал гор. Они мне очень понравились. Вот, если бы не

холод. Кажется, ноги примерзли к ботинкам, а холода невидно

конца. Через задний борт открываются необозримые просторы

каменистых нагромождений. Горизонт тает в стокилометровой

дали. Непривычно для глаза. Меня, лесного жителя, поражают

горы и сопки, скалы с неподъемными кручами, каменные

глыбы со снежными папахами, то ли черные провалы, то ли

пещеры в земную бездну. Сказочный пейзаж, какой-то

небесной планеты. Все увиденное располагает к

размышлению и созерцанию. Кто ты? Что тебе на земле надо?

19

20

Ты частица этого мира или неземной пришелец с топором.

Тебе завоевывать ничего не надо. Земли хватит на всех. Едем

сто километров, а она пустая.

Но вот, как-то сразу, гористое, каменное, пустынное

безлюдье сменилось обитаемым призраком человека с ружьем.

Все гористое пространство, по всем склонам, живет и

копошится, на десятки километров. Всюду на снегу, на

камнях, на скалах серые шинели и полушубки, красноармейцы

и красноармейцы. Можно представить, что это гигантский

муравейник. Вся обозримая земля живая, шевелится и

двигается на запад. Это 14 армия наступает. Ужасно

вообразить, где они спят, что едят? Как они живут на морозе?

В этом мире гор, снега, камней и муравьиного труда, есть

смысл только войны и больше ничего. Лунный грунт и

солдаты. Вот это да?! Зачем эта россыпь солдат? Откуда мне

понять? Я же никто и ничто.

Нам на дороге попадалось много красноармейцев, они

шли пешком туда, куда мы ехали. Два раза нас останавливали.

Дорогу перегораживали шлагбаумы. В стороне стояли

дощатые будки и палатки. Тут же толпились вооруженные

люди. Среди них были и девушки в полушубках, в ватных

брюках, валенках, с винтовками за плечами. У нас проверяли

документы. При этом нас сопровождающий, кажется капитан,

предъявлял списки нашего взвода. А девушки проверяли нас

по фамильно и просчитывали по головам. Они делали свое

дело с таким серьезным видом, что будто ищут среди нас

врага, и вот уже схватили и держат за руку. Всех нас

высаживали с кузовов машин, а мы рады были потоптаться и

подурачиться, потолкаться, чтобы как-то согреться.

– Отставить, баловство! Становись, в две шеренги!

Девушка брала список у капитана и начинала читать.

– Скатулин, имя и отчество? Год рождения?

– Николай Иванович, 1927.

– Марш на левую сторону дороги. Становись во фронт.

20

21

– Николаев, имя и отчество. Год рождения?

– Снаксарев...

И так проверяли каждого, только что не обыскивали. А

потом следили, чтобы никто посторонний не сел с нами в

кузов автомобиля. Девушка закрывала задний борт и только

тут позволила себе весело и забавно нам улыбнуться и

помахать на прощание рукой, забыв все строгости отношения

к проверяемым. Исчезли из обращения дерзкое нетерпение и

грубости. И то служба.

– Мальчики... Милые... До свидания... Берегите себя...

– Эй, мальчики держите нос на запад. Мы с вами. Мы

вас ждем. Возвращайтесь с победой.

Трудно понять женскую строгость и девичье обаяние,

вне конкретных условий жизни и быта. Нежность и строгость.

А я не мог понять, почему такая строгость? Ведь можно

это КПП обойти пешком стороной. И вообще, зачем шпиону

ходить по дороге или находиться среди красноармейцев? Но

порядок есть порядок, и если так установлено, значит, это

сделано не зря. Кто-то сделал горы. Значит, это кому-то надо.

Война идет, значит, это кому-то надо. Смотри, какая железная

логика.

На предпоследнем КПП, регулировщица подсадила к

нам капитана. Почти, как у Некрасова, в полушубке овчинном,

в ватных штанах и валенках. Ну, в такой одежде воевать

можно, но как нам воевать в летних портянках. Да и шинель

не больно-то греет. Она на морозе задубела, как высохшая

дубовая кора. Кажется, холодный утюг ползает по телу.

Капитан отказался от предложенного места на

бортовом сидении. И уселся на пол у кабины, как раз на мои

носки ботинок. Ну, я был счастлив. Через некоторое время мои

ноги отошли. Стало легче дышать. Но на следующем КПП

21

22

девушка заглянула в кузов, и прежде чем нас высадить, подала

команду, как заправский командир, повелительно и строго.

– Чужой?! – Взглянула на капитана, и протянула в его

сторону руку. И автомат сунула в кузов автомобиля. Я лично

был обескуражен. Человек – никто и ничто. То ли она сейчас

из автомата трахнет, то ли скажет, что ребята я вас люблю, а

вы меня любите или...? – Выходите! Вылезайте! Пройдите на

КПП.

Только он спрыгнул на землю, как рядом появились две

девицы, и словно под конвоем повели капитана. Потом он

вышел из будки, и его, эти же регулировщицы, посадили опять

в нашу машину, словно ничего и не произошло.

Офицер залез в кузов, при этом сел опять на пол кузова

у кабины. Я сидел у кабины на откидном сидении. Я

предложил ему свое место, но он отказался. Какой у него был

боевой и храбрый вид, что мне хотелось ему подражать, быть

на него чем-то похожим. Я был в него влюблен. И потому, мои

замороженные ноги не позволяли закричать:

– Помогите, спасите меня, я замерзаю.

Чем дальше едем, тем строгостей больше, и меньше

нежностей. Вся глубина фронта состоит из проверок. Помню,

у какой-то реки нас высаживали и пересчитывали по пальцам,

и ставили в другой строй.

– Скатулин! Скатулин! – Кричит нетерпеливо и с

досадой регулировщица. – Что ты там делаешь? Спишь, что

ли? Вылазь побыстрее, а то, как дам по морде, сразу

проснешься. Ты что? не слышишь?

– Здесь я, – ноги скрючило морозом, не расправить. И

задумался немного. А что?

– Не здесь, надо отвечать, а я. Ну-ка, покажи свою

физиономию. Да, да побыстрей, шевелись! Ах, вот ты какой!?

Понятно. – И я замер не живой и ни мертвый. Вот – она и

22

23

автомат – вот он. И сует автомат мне в лицо. А у меня и лица

уже нет, только тупая морда. И я все-таки нашелся сморозить:

– Перед тобой будущий муж будет стоять по стойке

смирно. А ты ему будешь отвешивать оплеухи. – Почему-то

сказал я бессмысленно и глупо. И весь взвод засмеялся,

вернее, заржал, как стадо молодых жеребят на лугу. И эта

симпатичная девушка заулыбалась и замахала руками.

– Да уж покомандую... Ладно, ладно, ребята, после

победы выйду замуж за одного из вас. Кто из вас смелый,

возьмет меня замуж. А, сопляки. Езжайте, понюхайте пороху.

Тогда может, и оцените девичьи губы, а они пахнут молоком,

А что у вас на губах?

– Молоко, сестренка. Молоко.

И мы поехали дальше. Все есть экзотика. Быстро

стемнело. Скалистые горы. Машина идет по самой кромке

обрыва, под нависшей небесной скалой, расписанной в

радужные цвета. Кажется поперечный разрез земли, поднятой

из магматических глубин. Это как книга земли, ее можно,

умеючи читать. Настолько грубо сложены слои, что их видно в

темноте. Дальше спускаемся к быстрой в промоинах реке и

по низководному мосту, который покачивается под машиной,

переезжаем на другой берег. У самого берега реки, и у самой

дороги стоит церковь. Машины тяжело гудят, идут на подъем.

– Стой! Стрелять буду! – И автоматная очередь как

полоснет, то ли по земле ниже машины, то ли выше, по

головам. То ли голова уходит в плечи, то ли мозги

выскакивают наружу. Машины встали, как вкопанные на

тормоза и на скорость.

– Еще метр вперед и мы покойники. – Изрек капитан,

наш пассажир. – Здесь язык только паролей да пуль.

– Стой! – И дальше что-то говорят, но не понять что, то

ли марсианское, то ли лунное, но только не земное. опять

23

24

автоматные очереди, то справа, то слева. Вспыхнули ракеты,

послышались крики.

– Ну, давай, проваливай. Поехали.

Быстро темнело или не темнело, вроде, как небо с

черными тучами упало на землю, черт его знает. Машины

поднялись в гору, переехали гравийную дорогу и метров через

сто встали. И опять крик:

– Стой! Стрелять буду!

– Свои, братец, свои. Вызови начальника.

– Ну, что, ребята, выходи. Приехали. – Подошел к

заднему борту наш капитан. – Раненых нет? Все живы? Ну, и

хорошо. Давайте вылезайте. Что, здорово закоченели? Все в

порядке. Сейчас отогреетесь. Вас тут ждут со вчерашнего дня.

Батарея голая. Немцы вон за ручьем. Пушки не игрушки.

Пошли – вперед. – Капитан говорил безумолку. Я с большим

трудом вывалился из кузова машины. Ноги не гнулись и не

двигались. Остыли и закоченели. Хорошо, если не отморозил.

Носки ботинок я все время подсовывал под шубу командира.

Когда мы вылезли из машины, то я не сказал бы, что

совсем темно. Вокруг разливался лунный свет молочного

полупрозрачного вида. Справа за ровным полем, проступая

очертанием, видимым абрисом, лежит медведицей на полнеба

гора. Слева каменистая сопка, у подножья с цепочкой домиков

сарайчиков. Как потом выяснилось это дощатые и фанерные

домики. Но глаза успели выхватить очертания сопки. На

каменистой сопке чернели валуны, стены домиков, а на самом

верху большой купол, типа чум.

В самом ближнем домике распахнулась дверь с

мутным светом, и темное пятно женским голосом позвало нас.

– Эй, пацаны, давай идите сюда. – Это был голос

резвой девчонки. А на улице, как быстро светлело, так же

мгновенно и темнело. Игра в прятки, да и только. Как

оказалось, нас глубокой ночью привезли на КП – командный

24

25

пункт, артиллерийского дивизиона. Нас уже перестали ждать.

Приготовленный обед израсходовали, а ужин остыл.

Нас привезли для прохождения дальнейшей службы в

199 ОЗАД. Что расшифровывалось, как Отдельный Зенитный

Артиллерийский Дивизион. Мы вошли, скорее всего,

вывалились в помещение столовой КП. По середине стояли

четыре дощатых стола, выше метровой высоты без скамеек и

табуреток. В торце столовой громыхнули доски, и открылась

амбразура.

– Мы вас ждали, ждали, и перестали ждать. –

Затараторила молодая девица, почти закрыв круглым лицом

амбразуру, явно не спортивной комплекции, положив грудь на

стол окошка. Мы весь день не ели. Сутки, а может быть и

больше. Подали нам хлеб, сахар, а потом жирные макароны в

круглых котелках. Мы все быстренько съели. Попили

горяченького чайку. И по всему было видно, что этого нам

маловато. Но сказали, чтобы ждали до утра.

– Мальчики, я вижу, что вам мало. Но скоро наступит

утро, там будет завтрак. Так что потерпите.

Нас окружили заботой. К нам то и дело забегали

военнослужащие обоего пола. Всех интересовало откуда мы

прибыли. Еще бы, пополнение, новенькие. Да еще совсем

молодые. И как там живется на большой земле? Они считали

себя жителями малой земли. Вот начнутся снегопады. И сюда

можно доехать только пароходом. И то не всегда. Говорят, что

пароход, на котором они приплыли, на обратном пути немцы

утопили. А по дороге через снежные заносы не пройти даже

пешком. Петсамо отрезано от большой земли по сухопутью.

Нам принесли скамейки, ящики. Но всем места все

равно не хватило. Многие ребята устроились на полу и

заснули. А одна красавица, стройная, как телефонный

25

26

столбик, с большими книгами под рукой, явно штабная, скажу

с любовью, крыса, приступила в допросу, каждого из нас по

очереди. Садила перед собой и выспрашивала мельчайшие

подробности, все, до пятого колена. А другая девушка,

поменьше ростом, но то же картинная красавица, похожая

скорее на кота, что-то записывала, в толстые журнальные

книги. Когда я выбежал на улицу по своей надобности, то

обнаружил у входа часового. Нас охраняли.

– Стой! Не отходи далеко. Вон иди за большой камень,

перед кручей. Чтобы я тебя видел.

Часовой стоял и у соседнего домика. Там беспрерывно

стучала дверь. И часовой все время подавал команды. А ему,

что-то отвечали. Это был штабной домик. Я послушал. Было

интересно. В каких-то десяти метрах от нас.

– Стой! Кто идет?

– Капитан Сивков.

– Пропуск?

– Караганда. Отзыв?

– Курок. Проходите.

На западе, может быть в километре, рассыпались

ракеты, как-то местами, то ближе, то дальше. А иногда и над

медвежьей горой, как я ее окрестил, взлетала пачка ракет. И на

снегу становилось светло, настолько, что можно читать

несколько секунд. А вообще, как потом выяснилось, передний

край был только на реке Титовке. И еще дальше, линия фронта

проходила с севера на юг, и через малый и большой

Кирикваиши. По ним мне придется пройти, пешком после

войны. А там дальше по лесам и болотам, вообще не было

фронта. Там не проходимые необитаемые дебри до Лоух,

почти до Кандалакши.

А иногда отчетливо барабанили пулеметные очереди.

Разумеется, что огонь велся не прицельный, а пристрельный.

Стрельба в пустоту, для острастки. Мне подумалось, сколько

же надо патронов, чтобы вот так стрелять и бесконечно

26

27

стрелять? Значит, мы на фронте. Вот как все просто. Сколько

мечталось о главном в жизни, о фронте. И вот главное

сбылось. Теперь бы мне добыть медаль, а лучше орден. Я

очень боялся, что война закончится без меня. Мне хотелось на

фронт, я думаю, не потому что руки чесались пострелять по

живым мишеням, или, что я человек острых ощущений. Нет и

нет.

Великая Отечественная война – это величайшее

планетарное событие, как галактическая катастрофа в

масштабе Европы, а может и всей планеты. И в это время

жить и не быть участником этих событий просто не

допустимо и не простительно. Что же скажут мои потомки? Я

завидую кутузовцам, что воевали против Наполеона в 1812

году. Да я молод, и может глуп. Мне семнадцать лет

исполнилось только 18 ноября, а 22 декабря я уже на фронте.

Это здорово. Мне повезло. Не зря я родился в рубашке, как

мне говаривала матушка. Пусть еще не в бою. Пусть еще

несколько километров до переднего края. Хотя здесь

переднего края и нет. Очаговая война. Горы и горы, всюду

передний край. Пороховой дым стоит в воздухе. Осталось

шагнуть один шаг. Как в песне поется.

Ты теперь далеко, далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага.

Молодость, смерти не боится. Она не знает, что такое

смерть. Это может случиться, но я в смерть не верю. Я могу

только пасть на поле боя. Это вполне может случиться. Ну и

что же? Такова Судьба. Ведь мой брат Ваня погиб. От судьбы

не убежишь. Мне повезло. Миллионам моих одногодков не

суждено быть участниками этой битвы народов. Быть или не

быть? Это не только философский камень преткновения. Быть

27

28

– это значит жить. И я не могу жить и не быть участником

войны. Вот и все. Так я думал и мучился этой думой

постоянно. Я мечтал о подвиге. Я жил подвигом.

Я пишу эти воспоминания после войны. На войне у

меня не было ни бумаги, ни карандаша. А ручек чернильных

вообще не существовало. В школе были ручки с перьями и

чернильницы невыливайки. Так что мне нечем, и не на чем

было написать письмо домой матушке.

– Матушка, моя дорогая матушка, прости меня, сына

заблудшего, несмышленого и глупого.

Матушка пожаловалась командиру, что редко пишу

домой письма. И лейтенант Токарев дал мне лист бумаги,

конверт и карандаш. А потом я письма, как и все, отправлял

уголками.

– Вот что, Скатулин, не надо конверт. Посылай письма

треугольником. – Сказал мне лейтенант Токарев. И научил, как

это делать, складывать треугольничек.

Ладно, я думал. Мне до сих пор жаль, что не

представился случай отличиться на войне. Я не заработал ни

медали, ни ордена за боевые дела, кроме медали за Победу над

Германией в Великой Отечественной войне. Но я этой

медалью очень дорожу и горжусь, как главным орденом

Победы. В средствах массовой информации не вспоминают об

этой медали. Как будто ее и нет. Потому что журналисты не

понимают, что медаль за Победу, это главная награда

красноармейца на войне, что орденов на войне для рядовых

красноармейцев не всегда хватало. Ведь ордена на войне дают

по выбору. Мы всем отделением были в бою, но орден дали

только одному, а другим ничего, а он не лучше нас, и даже

меньше стрелял, но он дисциплинированный, и начальству

приглянулся. Вот как бывает. К тому же мы воюем не ради

наград. А чаще всего на взвод дают одну медаль или один

орден. А начальство делит, кому дать. Вот и вся награда. А

медаль за Победу над Германией дана каждому

28

29

красноармейцу, имевшему соприкосновение с противником.

Может я преувеличиваю. Может быть. Я не с кем не спорю.

Побудешь на войне, тогда узнаешь, что такое медаль или

орден. Иногда и заслужил ты медаль, да не попал в поле

зрения начальства, особенно замполита или секретаря

комитета комсомола.

Я, кажется, заговорился. Я осознал себя на войне.

Понял, что я – это я. И запомнил это навсегда. На войне

иногда вспоминается в одно мгновение вся предыдущая

жизнь. Интересно, когда я помню себя с самого начала жизни?

Очень любопытно, когда я осознал, что я есть я. Чепуха! Не

скажите! Первый раз я себя узнал, когда мне было года два. Не

было еще младшего брата Олега. Я увидел себя в один миг в

следующей картине. Болото. Светло-желтый мох. Высокие

кочки с гоноболью или голубикой. Я поворачиваю голову и

вижу перед собой лису. Лиса рыжая, не высокая, маленькая

мордочка, стоячие уши, сверлящие глаза, длинный пушистый

хвост. Я выше ее на голову. Лиса смотрит на меня, скосив

головку набок. Я ору благим голосом, не словами, а звуком,

захлебываясь. Вокруг ни одного человека, кочки, лиса и я. Это

не собака. Нашу собаку Катыша я хорошо знал. Но вот

появляется из-за кочки, которая кажется мне дремучим лесом

с гоноболью, моя двоюродная сестра Рая. Она на пять лет

старше меня. Рая то же закричала. Лиса повернулась, как бы

вильнула хвостом на прощание, и скрылась, перепрыгнув

через кочку. Так я и запомнил себя. Раньше в лесу было много

разного зверья. Зайцы, рыси, волки, медведи гуляли по лесу,

как у себя дома. И охотников было много, И всем хватало

зверья.

Думаю, что появление лисы явилось стрессом,

экстремальным толчком, при котором со страху проснулось

сознание. Я помню, как упал щекой на раскаленную жестяную

печку, как носил завтрак на сенокос отцу, где увидел впервые

лес, поле, ледунику, пчелиный мед. Я помню, как тонул, как

29

30

копнил сено, как пошел в школу, как сбросили меня в воду,

чтобы научить плавать. Да еще многое запомнилось картин,

полученных в экстремальных условиях, когда проснулось

сознание.

И вот я теперь на войне. Вышел на улицу из столовой,

вижу, слышу и понимаю все вокруг, в том числе и себя. Север,

вечная ночь, снег, холмы, горы, скалы, стрельба, вспышки

ракет. И это мне не снится. Что-то будут дальше? Страха нет,

но жутковато. Теперь бы я сказал, что шкура все-таки своя, а

не казенная, как шинель. А спектакль продолжается по

сценарию богов.

Итак, мы переспали на полу, кто как мог устроиться.

Прекрасные дамы нас всех взяли на канцелярский учет до

пятого колена, со всеми адресами, где кто родился, жил и

живет. Так что мы теперь не потеряемся. Нас поставили на

довольствие, так что денежную ведомость, в которой есть и

моя фамилия, всегда можно найти в военном архиве

Министерства Обороны. Часов в одиннадцать, вроде бы начал

брезжить рассвет, а может и нет, потому что земля белая, и

небо белое, и воздух белый. Так кто его знает, день это или

ночь? К этому надо привыкнуть.

Вот в это время к нам пришел комбат, и повел нас на

первую батарею. Батарея оказалась рядом с КП, где-то в трех

сотнях метров к западу, за сопкой, на краю плато, величиной в

несколько стадионов. Плато представляло из себя как бы

гигантский авианосец: на востоке корма и пойма залива, на

севере река, перед медвежьей горой, на юге то же река, на той

стороне со скалами, а на этой с гравийной дорогой, а на западе

нос корабля. Вот на этом носу, перед ручьем, которое в

кряжистом ущелье, и стоит первая батарея, 199 ОЗАД.

Тут я разглядел своего комбата. Мужчина среднего

роста, в заношенном кремовом, но добротном полушубке, с

покосившимися погонами, и перекошенным ремнем, с

портупеей и с наганом в кобуре, в новых валенках, ватных

30

31

брюках, в меховой шапке ушанке, сходящейся к верху

колпаком. Комбат капитан Андрианов, пожилой, с красными

щеками, тронутыми морщинками, подвижный, резкий, с

глуховатым голосом, учитель, то ли математики, то ли физики.

Можно сказать, этакий папаша с учительской жилкой,

встретил нас доброжелательно, но требовательно. Тут же

перед строем представил командира огневого взвода

лейтенанта Токарева, а так же командира взвода управления,

сибиряка. И еще представил молодого лейтенанта, черного с

горбатым носом, грузина. Фамилию я его не запомнил. Он то

же командовал нами. Впрочем все три лейтенанта

командовали нами попеременно.

И еще нам был представлен, как заместитель

командира взвода, старший сержант Бряков, брянский

мужчина, высокого роста, с горбинкой на носу, и говорящий

вместо буквы е, букву о, типа «поброемся». Он орудийный

мастер дивизиона.

Замечу, забегая вперед, что после войны я стал

сапером, сержантом, и встретил уже капитана Токарева, в

штабе 31 стрелкового корпуса, во втором военном городке

города Мурманска. Как он был рад мне. Он меня обнимал и

целовал.

После небольшой церемонии, нас разделили по

орудийным расчетам, по заранее кем-то написанному списку.

Видимо это сделала еще дама кадровик, которая опрашивала

нас, которая на первый взгляд учитывала наши возможности,

как физические, так образовательные и умственные. Кто из

нас был ростом побольше, тот был назначен заряжающим или

подносчиками снарядов. А кто из ребят послабее, тот стал

наводчиком, или считчиком трубки, или установщиком угла

возвышения. На каждое орудие была назначена прислуга из

семи номеров. Я стал заряжающим, вторым номером, во

втором расчете, следовательно на втором орудии. В общем мне

31

32

досталась должность из расчета, бери больше – кидай дальше.

Я был очень доволен. Как у Лермонта в Бородино:

Забил заряд я в пушку туго

И думал: угощу я друга!

Постой-ка, брат, мусью:

Что тут хитрить, пожалуй к бою;

Уж мы пойдем ломить стеною,

Уж постоим мы головою

За родину свою!

Командиров расчетов не выделяли. Нас тут же развели

по орудиям, которые располагались по направлениям. Первое

направление на юге, там стоит и орудие в окопе, второе – на

севере, третье – на западе, четвертое – на востоке. И в течение

часа тренировали, отрабатывая, скажем, первое упражнение,

состоящее из выполнения команд. Команды подавал командир

батареи с КП капитан Андрианов. Расчеты строились у входа

в окоп к орудию.

– К орудиям и приборам!

– За орудия и приборы!

– Баттарея, к оррудиям и прииборам!

По этой команде наш расчет подбежал к орудию, занял

свои боевые места у орудия, и приданный командир, сержант,

докладывал голосом командиру батареи, который стоял на КП:

– Второе орудие к бою готово!

Начальство засекало время выполнения команды.

Расчеты на первых тренировках далеко не укладывались в

нормативы.

– Батаррея, за оррудия и прииборы!

Итак, мы проделали раз десять. Начальство осталось

довольное. Для первой тренировки хорошо.

– Пушка, что надо. Пушка – хорошая игрушка.

32

33

У наших пушки на макушке!

Чуть утро осветило пушки

И леса синие верхушки –

Французы тут как тут.

– Во-первых, молодой человек, это не пушка.

Артиллеристу это надо понимать, – строго поправил меня

пожилой артиллерист, качнув головой в мою сторону. – Это

орудие, зенитное. Калибр его 85 мм. А то, что мощное орудие,

говорит тот факт, что оно стреляет на высоту, чуть ли не в

зенит, на 15 километров. И бронебойным снарядом, прямой

наводкой, пробивает броню всех немецких танков. Вот так то!

Понял?

– А где бы почитать мне про орудие, товарищ сержант,

– спросил я командира второго орудия.

– Торопиться не надо, все узнаете в свое время. Вы

пока в карантине. Вон, ваш лейтенант, уже строит взвод.

– Взвод, ко мне, на построение.

Лейтенант Токарев, молодой человек, типичный

русский рязанский парень с круглым лицом. Он шатен, у него

темно-русые волосы, подстрижены под полубокс. Очень

стройный, можно сказать поджаристый, несколько с

провалившимся животом, так что офицерский ремень

свободно облегает гимнастерку из тонкого английского сукна.

Очень спокойный, уравновешенный. Когда он говорит, то

кажется, что думает, все время подыскивает слова или фразы.

Одни люди говорят не думая, слова у них летят как пули из

пулемета. А у него слова, или фразы, как одиночные выстрели

снайпера в цель. И он смотрит на тебя, как будто хочет

убедиться, как ты его понял. Ждет от тебя обратной

информации, какого-то выражения на лице или в глазах. Эта

манера разговора мне очень понравилась.

33

34

Когда мы встретились после войны, то Токарев осыпал

меня целым монологом воспоминаний.

– Скатулин? – Это ты ли? Кажется тебя зовут Коля. Я

помню письмо твоей мамы. Молодец Коля, сержант. Я знал,

что из тебя выйдет хороший командир. Я помню, как после

войны ты был в учебном взводе, учился в отделении ПУАЗО.

Но тогда тебя не доучили, и мы не доехали до Японии.

– А вы уже капитан. Поздравляю вас.

Я в это время был секретарем первичной

комсомольской организации, 227 отдельной саперной роты 31

стрелкового корпуса. Я пришел по делам в политотдел. Наша

рота стояла в это время около Мурманска, у Кольского залива,

на Мысу Мишукова. Токарев произвел на меня очень приятное

впечатление. Когда-то я мечтал стать артиллерийским

командиром. Я хорошо знал к концу войны орудие и после

войны изучал ПУАЗО. Это прибор управления

артиллерийским зенитным огнем, с расчетом в 12 человек.

– Хорошо помню, товарищ капитан, как вы учили

стрелять из орудия. И помню, как ваш приятель, сержант

Лещинер, разжалованный старший лейтенант, после

штрафного батальона, рассказывал дифференциальную схему

ПУАЗО. Я кое-что понимал, хотя до этого никогда не слыхивал

ничего о дифференциальном и интегральном исчислении.

– Ну, и что же ты думаешь делать дальше.

– Да вот учу математику. Купил алгебру Киселева.

После увольнения в запас думаю пойду учиться в институт.

Но до этого еще далеко. Еще надо дожить. Еще все

только начинается. А чем это все кончится неизвестно. Наш

взвод поместили под горой в полуземлянке, в которой не

засыпана землей была одна стенка, выходившая на юг, и на

небо крыша. Во втором крыле этой землянки была кухня. А в

промежутке сквозной коридор, из которого были двери в нашу

34

35

землянку и на кухню. Поскольку нас ждали, то для нас были

сделаны нары вдоль всей земляной стенки. Была поставлена

печка из двести литровой бочки. Так что зажили мы не плохо.

Конечно, никаких подстилок на нарах не могло и быть. Спали

не раздеваясь и не разуваясь, под головы вещмешок, вместо

подушки, а шинель вместо одеяла. Вот тут я с Мишкой

Снаксаревым спал часто вместе. Все-таки одну шинель

расстилали вместо матраса, а другой покрывались.

Наш заместитель командира взвода спал на нарах внизу

у печки, а я на верху, на втором ярусе. У него была сначала

винтовка, а потом заменили ее на американский автомат

«Томпсон». Я у него был чистильщиком и смазчиком оружия.

Но через неделю и нам выдали автоматы с патронами. Так что

мы теперь спали с оружием, положив его рядом с собой, перед

животом. Сначала сержант учил нас материальной части

автомата и правилам стрельбы, а лейтенант принимал зачет. И

потом, тут же за землянкой, стреляли по немецким

металлическим ящикам, которых была не одна сотня,

огромная куча. Что характерно, так это то, что пока светло

сержант рассказывал и показывал, а при темноте мы ему

рассказывали устройство автомата и на ощупь разбирали и

собирали.

На артиллерийской зенитной батарее много девушек. В

приборном отделении ПУАЗО одиннадцать девушек и один

сержант, высокий краснолицый мужчина, командир

отделения. Они живут отдельно в женской землянке. Но у него

есть девушка – волкодав – помощник командира отделения.

Она девчат гоняет, как немцев Сталин под

Сталинградом. В отделении разведки две девушки и

один парень. Одна девушка сержант, командир разведки, а

другая – живет у комбата в землянке, вероятно, в качестве

адъютанта, и работает на дальномере. И на кухне две

35

36

поварихи, пампушечки, веселые простодушные девчонки,

одна солиднее по объему другой. Землянки: комбата, трех

лейтенантов и девушек в центре батареи. Когда я бывал в

землянке у лейтенантов, то там всегда бывали девушки. И так

бывало, вижу, как бегают девчата из своей землянки в

землянку офицеров.

Когда-то Константин Симонов писал, что над какой-то

субмариной взошла вечерняя звезда. И...

От женских ласк отвыкшие мужчины,

Как женщину мы ждем ее сюда.

Можно подумать, что тут веселая жизнь, юноши и

девушки занимаются любовью. Не тут-то было. Стоит кому-то

завести малейшие шашни, как непринужденный разговор, в

течение двух минут, и ты, как мужчина, будет через два дня

отправлен в пехоту. Так что можно юношам глядеть на

девушек издали и то незаметно. Считали, что сделать

женщину-бойца беременной, всеравно, что убить солдата на

войне. Беременную тут же демобилизовывали из армии на

гражданку. А это потеря бойца.

Землянки землянками, просто небольшие укрытия в

земле от ветра и иногда погреться. В землянках весь личный

состав только спал по шесть или семь часов, а все остальное

время находился у орудий. Причем, батарея спала по очереди

в дивизионе. В дивизионе три батареи 85 мм орудий, и одна

МЗА, мелко-зенитная артиллерия.

Одна батарея из трех, в течение восьми часов

находится на боевом дежурстве. Расчеты орудий, приборного

отделения и дальномерщики, сидят на боевых местах, не

отходя ни шагу прочь от орудия, даже в туалет. И все время

идет боевой расчет. Боевая работа не останавливалась ни на

минуту. Батарея ведет бой. Подаются команды и отдаются

36

37

рапорта об исполнении. Орудия задирают стволы, лязгают

затворы.

– Баттарея, к оррудиям и прииборам!

– По ссамолету, над третьим, зарряжай, – подает

команду комбат с КП, глуховатым голосом, кажется, со звоном

большого колокола. Орудия поднимают стволы и ищут свою

жертву, и кажется мне, что вращаются не орудия, а вращается

само небо над головой. И не так-то оно уж и большое, можно

шапкой закрыть, и посадить на дульный тормоз ствола орудия,

как голубой зонтик

– Второе орудие к бою готово!

– Отставить!

Гул самолетов нарастает, грозный гул приближается.

Кажется, что небо уже не небо, а что-то вроде штормящего и

бушующего океана. Наша земля уже не твердь, она дрожит

мелкой дрожью или рябью.

– Дальномеру, поймать цель!

– Есть поймать цель! – Звенит девичий голос.

– Цель поймана! – Опять зенит голос более звучно.

– Прибору ПУАЗО выдать данные на орудия!

– Есть выдать! Данные выданы!

– Совмещай, читай взрыватель!

И полетели цифры, над дрожащей батареей, как удары

в колокол, вперемежку от орудия к орудию. Читает трубку

Самойлов.

– 173, 172,171,170,169,168,167,166,165... – И вот уже

летящие цифры, как материальные диски, достигли своего

апогея бессмертия и славы. Уже дрожит голос комбата.

– Заряжай!

– Есть заряжать!

– Второе орудие к бою готово!

Вот тут батарея замолкает. На батарее орудийная

тишина, даже слышно дыхание людей. Орудия задрав жерла

37

38

стволов, медленно поворачиваются, упираясь траекториями

полета снарядов в самолеты, которые, кажется, гудят на всю

Вселенную, с нарастающим гулом и ревом. Они, самолеты,

кажется, прямо в меня и летят. Самолетам мимо меня не

пролететь. Орудийная тишина на батарее и самолетный гул,

входят в мою душу и сердце, и заставляют трепетать отдельно

каждой клеточке тела. Мозги не работают, никаких мыслей в

голове у меня нет.

Как себя чувствуют в эти минуты девушки? Я не знаю.

Не спрашивал. Но знатоки утверждают, что они не теряют

самообладания, и исполняют свои обязанности

целенаправленно. Хотя слыхивал, что сбои на ПУАЗО по вине

номеров бывают. На приборе все одиннадцать номеров

должны работать синхронно. Одно неверное деление прибора

и вся информация ложная. И небо становится величиной в

копеечку, ни один снаряд в цель не попадет. Там не могут

работать люди с трясущимися руками. Кстати, ни одна

девушка на батарее не курила. И вообще, я никогда не

видывал курящих женщин. А нам, мужчинам, давали махорку,

кажется, восьмушку на неделю.

Я теперь понимаю, почему солдат должен отработать

свои действия и свой маневр до автоматизма. Потому что

часто в бою мозги выключаются, как лампочка в комнате,

когда надо точно исполнять свои действия и свой маневр, в

том числе и в темноте.

И вдруг, в напряженной орудийной тишине, и

нарастающем гуле самолетов, звучит коротко и отрывисто, как

взорвавшаяся граната под ногами.

– Огонь!

Теперь уже нет никаких эмоций. Все напряжение

улетело и испарилось. Идет физическая работа. Раздался

грохот, в ушах зазвенело, но тут же звон погасило другим

взрывом.

38

39

Шестой и седьмой номера, Кутузов и Кузнецов, держат

снаряды между коленок, накидным ключом устанавливают

трубку на головке снаряда, тоесть последнюю цифру 165, и

бросают снаряд, весом 16 килограмм, мне в руки. А я

вставляю в казенник канала ствола, и правой руки кулаком

досылаю в патронник. В это мгновение клиновой затвор

поднимается к верху, и выталкивает мою руку, а я отдергиваю

ее к себе, схватив за ручку, спискового крючка. Происходит

выстрел. Пустая гильза выскакивает со звоном на землю,

обдав меня пороховой гарью. Запашек, что надо, охотничий.

Была бы собака, то встала в стойку. В это время Черепанов,

четвертый номер, кричит:

– Откат, нормальный! – А он все время крутит баранку,

совмещая угол возвышения на лимбе со стрелкой, которая

перемещается информацией ПУАЗО.

Но до этого боя была большая и длительная тренировка

в течение всего января месяца. Кроме того, нас каждые три

или четыре часа поднимали по тревоге. Мы всем взводом, то

бежали к орудиям, у которых были еще старые расчеты, а то

занимали оборону по периметру забора из колючей

проволоки. Или уходили недалеко в горы, за ручей, по

направлению подвесной линии, в пролетах которой висели

канаты с люльками. Мы искали просочившиеся группы

противника в нашу оборону.

Мы на батарее были сначала вторыми расчетами, и

часто использовались на хозяйственных работах, как у себя,

так и в тылу дивизиона, в качестве грузчиков и

сопровождающих автомашины. Топили баню и несли

караульную службу.

39

40

Первый раз еще до боевых стрельб, наш второй расчет

лежал за бруствером орудийного окопа. И я наблюдал работу

расчета стариков, ребят тридцатилетнего возраста. Работали

они здорово, без суеты, без страха, и сомнения. Я до сих пор

вижу, как выскочил клуб дыма, как брызнуло пламя из тормоза

канала ствола, дернулся ствол вниз, и грохнул взрыв, лязгнули

железяки. А душа моя ушла в пятки, глаза дернулись, а сердце

замерло. После залпов на батарее наступала орудийная

тишина. Едкая гарь и охотничий дым еще стояли в воздухе,

когда самолеты, казалось, ушли на север, к морю. Но вот

посыпались с неба бомбы, и стали рваться не далеко от нас.

Под нами каменная земля ходила ходуном. А еще каменная.

Можно подумать незыблемая.

Вот так весело началась наша жизнь на войне. Я уже

упоминал, что кроме офицеров нами командовал орудийный

мастер дивизиона, брянский крестьянин, служивший в армии

1937 года, старший сержант Бряков, со своим выдающимся

выговором «поброемся». Я у него был под командиром, или не

штатным помощником командира.

– Красноармеец Скатулин, строй взвод на строевую.

– Скатулин, давай веди красноармейцев на обед.

Я был красноармейцем. В книжке записано, что

должность моя – рядовой, воинское звание – красноармеец. Я

и сейчас горжусь этим званием. И в удостоверении написано,

что медалью за Победу над Германией в Великой

Отечественной войне награждается красноармеец Скатулин

Николай Иванович.

Однажды, этот брянский крестьянин положил нас в

цепь над обрывом. Мы залегли в снег. Лежим и не холодно. У

нас сначала были винтовки образца 98, дробь 30. Я вставил

обойму, зарядил патронами. Тепло. Снял шапку. Вытер руками

пот со лба. Но лежать жутко. Один. Товарищей не видно, как и

меня им. А самолеты пикируют и бросают бомбы, они рвутся

40

41

далеко, а кажется, самолеты пикируют и бросают бомбы в

меня. Я понимаю, что с одной стороны я маленький, где там

попасть в меня бомбой, а с другой стороны, я тут большой,

бомбы прямо в меня и летят. Орудия сделали еще залп и

замолкли. Все продолжалось пять минут, а кажется, прожил

целую жизнь. Тут я опять понял, что человек не постоянная

величина. То он большой, то он маленький.

– Встать! Влево, сомкнись! Я ну, Скатулин поживей,

что ты там развалился? Не у тещи – на блинах.

– На печке можно развалиться, товарищ старший

сержант, а как развалиться на блинах? Да еще на тещиных?

– Умный ты – Скатулин. Поэтому тебе больше всех

попадает.

Я встал другим человеком. Раньше я огрызался на

каждое замечание. Опаленный огнем я теперь срываюсь чаще,

но улыбаюсь на всю ивановскую, может быть глупо. Может

быть в эту минуту кончилась моя юность взросления. Если я

улыбался, то душа моя становилась каменной, сердце билось

ровно и медленно. Всю жизнь мои начальники с этого

времени упрекают меня за улыбку. Как бывает, вызовут не на

ковер, а на голые ребристые камни, читают нотацию, я стою

по стойке смирно, как струнка, руки по швам.

– Скатулин, что ты все улыбаешься? Плакать надо!

– Скатулин, когда ты, скажи, станешь серьезным,

бросишь улыбаться? – Это потом, когда я стану Ванькой

взводным. – Во взводе беспорядок. Петухов не вышел на

физзарядку, спрятался в туалете. Кореньков опоздал в строй на

развод. Что ты на это скажешь? Да, ничего! Ты – улыбаешься.

Непостижимая величина человек. Это много или мало?

Я встал другим человеком и не первый раз. Я чувствовал, что-

то во мне изменилось, что-то произошло, а что невозможно

объяснить. Пять минут боя и только, я даже не успел

41

42

выстрелить, а стал другим. Умнее, хитрее, сообразительнее?

Не знаю. Весь этот бой прошел просто и буднично, как

попилил дров, поколол, сложил поленницу. А ведь я ожидал

другого. А именно: мы – русские красноармейцы и фашисты

сходимся и начинаем расстреливать друг дуга в упор, бить

прикладами, колоть штыками. Наверно эта картина мечтами

присвоена из кинофильмов «Чапаева и Мы из Кронштадта».

И еще я отметил, что эта будничность и простота боя,

вселила в меня уверенность, что я не только мишень, а боец,

которого голыми руками не возьмешь. Очень важно, что я не

обжегся, как бывает, когда человек попадает в хорошую

первую переделку. Тогда человек становится слишком

осторожным и даже боязливым. Вот по Твардовскому:

Жив остался, не горюй,

Это малый сабантуй.

Можно смеяться над моей юношеской

самонадеятельностью, но это терни роста с большими

шипами. Я стал смелым и храбрым и несколько безрассудным.

– Послушай Мишка, вот я что я думаю...

И я стал ему излагать не первый раз свою теорию. Я

был уверен, что меня не убьют. Смешно. Просто потому, что

меня нельзя убить. Может это наивно и глупо, но на то и

молодость, в уверенности ее сила.

Смелого – пуля боится.

Смелого – штык не берет.

– Конечно, главное не зевать, не оставлять рот настежь,

действовать и упреждать противника. Знаешь, если

предусматривать скрытность, маскировку, упреждать,

проявлять состоятельность, осторожность, решительность и

многое другое, то противника можно победить. Вообще в этих

42

43

мыслях и словах большой смысл. Зная или хотя бы понимая

это, я часто забывал самые простые истины выживания, но

вот, все-таки выжил. Но все еще впереди. И до этого дня,

когда я начну писать, надо еще дожить.

Петсамо или Печенга. Истории не знаю и спросить не у

кого. Местных жителей здесь нет на сотни километров. Мы

прибыли на одиннадцатый километр. Так назывались места,

где стояли воинские части на дороге от порта Линохомари, на

Баренцевом море, и до сто шестьдесят шестого километра,

последней точки около границы, где саперы пилили лес.

На этом пути есть местность или точки с названием,

как Петсамо, Церковь, развилка у моста на Мурманск,

Луостари, аэродром, развилка на Киркенес, Никель около двух

озер, и многие другие названия. В зоне Петсамо горы

раздвинулись, образовав пойму залива с моря из Линохомари,

и впадения реки Петсамо-йоки. Эта река составляет какой-то

разлом гор на всем протяжении дороги. И всю эту долину, в

зоне Петсамо, заняли три батареи. С нашей батареи

дальномерщики просматривали расстояние до ста километров.

Так что для прикрытия дальних подступов к Мурманску и

прикрытия Петсамо, Линохомари и до Луостари, по реке с

мостами, местность выбрана с умом.

Когда я бывал в карауле на КП дивизиона я с

любопытством изучал окружающую местность. С нашей

сопки был изумительный обзор. На самой макушке сопки

фанерный огромный чум. Наверно чум трофейный. Да и

вообще здесь все трофейное. Здесь нашего ничего нет. А в

чуме располагался караул и гауптвахта. Когда я стою на

посту у караула, то только и есть дела, что наблюдать

окрестности. Подходы к караулу как каменный сахар на

блюде. Видно без напряженной бдительности, когда ползет

враг и идет начальство. Но все равно останавливаешь голосом:

43

44

– Стой! Кто идет?

– Идет начальник караула.

– Начальник караула ко мне, остальные на месте.

– Стой! стрелять буду!

– Пароль! – Вот такой веселый разговор.– Пароль!

На одиннадцатом километре у самого потока, бурного и

стремительного, на равнине полукруга стоит православная

церковь. На переднем куполе, что на запад, большая дыра в

железной крыше. Ясно, что это пробоина снаряда. Если

считать, что река на первом ярусе, церковь – на втором, дорога

гравийная – на третьем, штаб и батарея на – четвертом, то

макушка сопки с караулом – на пятом. Так вот, рядом с

дорогой, которая огибает сопку, почти напротив КП

дивизиона, стоит часовня, на мое удивление, под ним висит

бронзовый позеленевший и почерневший от времени колокол

екатерининских времен. Я несколько раз подходил к колоколу

и потихонечку стучал языком по его барабану.

– Бом! Дзилим бом! – Очень приятно чувствовать

разумом, будто звучит звук в моей груди, а на самом деле я

слышу разумом. Звук в мозгах перебирает мои нервные

струны, созвучные с моим настроением. Я ничего не понимаю

в музыке. А эмоциональное настроение в моих мозгах умеет

музыку слушать, читать и петь. Какая-то чертовщина, да и

только. Я мечтал не один раз снять этот колокол и увести с

собой. Но война с Японией сбила все мои карты. Нас увезли

по тревоге, и я забыл про колокол.

Между нашей первой батареей и КП дивизиона

располагается военторг, разумеется в трофейных домиках и

сарайчиках. Немцы – народ дотошный и скрупулезный, они и

на севере диком умеют устраиваться. Мы ведь как живем? Как

44

45

первобытные люди. Кроме костра погреться ничего не имеем,

кроме головешки осветить землянку, то же ничего не имеем. А

у немцев? Если зайти в сараи у военторга, который все

трофейное имущество присвоил себе, то обнаруживаешь,

специальные железные печки для палаток и землянок,

карбидные лампы, настольные и подвесные, типа летучей

мыши. А мы даже не знаем, что такое карбид и как его

использовать. Но тут красноармейцы научились делать свои

лампы. Тем более, что карбиду в бочках с десяток тонн. У нас

по этой части был пройдоха Вовка Николаев. Он все везде

разузнал и разведал. Трофейщик, да и только. Была у нас такая

категория людей.

– Я сейчас, подождите, сбегаю за карбидом.

А примитивная лампа делается проще простого. Берем

две консервные банки без крышек. В одну банку всыпаем

горсть карбида и вливает три ложки воды, а другой банкой

быстренько плотно накрывает. В верхней банке

предварительно пробиваем иголкой отверстие, из которого

выходит газ. Его тут же поджигаем, он горит, как свеча. Вот и

вся премудрость. Ну, начальство, конечно, имело в землянках

шикарнейшие газовые трофейные лампы. Так что у нас в

землянке всегда был свет, когда надо.

В военторге я только один раз купил пару

подворотничков к гимнастерке и тетрадь с карандашом. Не

было денег. Нам выдавали по денежной ведомости тридцать

рублей. Но их мы отдавали в фонд обороны. Так что в

ведомости только расписывались.

На батарее не было замполита. Все занятия по боевой

подготовке с нами проводили сержанты, политзанятия –

командиры взводов, а политинформации – только командир

батареи капитан Андрианов. Радио у нас не было никогда, а

газет я не видывал. Разумеется, что занятия проводились,

когда не было боевых условий. Капитан Андрианов

45

46

обстоятельно и подробно рассказывал все события, какие

происходили в мире. Особенно и подробно освещал события

на фронтах. Он видимо пользовался сводками Советского

информбюро. Капитан излагал материал толково и грамотно,

сразу видно, что он учитель, скорее всего физики или

математики. Политинформации проводил часто в нашей

землянке, а иногда и на улице, прямо у орудия, первого

расчета.

На КП дивизиона был замполит, кажется в чине

майора. Кроме того, в дивизионе был секретарь партийной

организации в чине капитана. Это капитан невысокого роста.

Я никогда с ним не разговаривал, но встречал его много раз. Я

всегда видел его только нос и губы. Глаза у него были

спрятаны под шапку, а подбородок закрывал шарф. Из-под

шинели торчали носки валенок. Я про себя дал ему имя:

человек – шинель. Но кроме этого у него была еще

отличительная черта. На нем был новенький кремовый ремень

с бронзовой бляхой, в центре со звездой. И две портупеи,

обхватывали плечи, на спине – в перекрест. И форму его

завершали предметы личного обихода, наган в кобуре с

ремешком и двупалые рукавицы. Иногда я видывал его и в

шубе. Тогда он был у меня человек – шуба.

Кроме того, у него была постоянная спутница, девушка

лейтенант, невероятной красоты. Она была секретарем

комитета комсомола дивизиона Она была военной моделью

богини на военном Олимпе. Она достойна быть нарисованной,

но я боюсь рисовать ее словесную картину. Она обожжет мой

мозг. А я испорчу глиняными красками ее

совершенную человеческую красоту. Богу – богово, а солдату

– винтовка со штыком и каска.

Замечу только, что она ходила в хромовых сапожках, в

талевой шинели с ременными атрибутами и в шапочке на

46

47

боку. Разумеется с наганом. Ей только бы плясать на сцене, да

дразнить мужчин красотой, а не в атаку бегать. Ну, конечно,

вдохновлять мужчин на ратные дела.

Но самое удивительное, что капитан и лейтенант жили

вместе в одной землянке, за полем, над обрывом у северной

реки. Это что перед медвежьей горой. Там был пост и

несколько раз я там был часовым. Стоять там хорошо, у самых

дверей под навесом. Там еще были землянки, но пустые,

конечно, эти землянки трофейные немецкие. Со мной, как с

часовым, они никогда не разговаривали, не положено по

уставу. При их появлении я принимал стойку смирно, а они

легонько козыряли, чуть качнув лицом. У лейтенанта было на

что посмотреть. После ее прохода я все два часа думал о ней.

Кроме ее лица на Северном Сиянии, перебиравшем ее

волшебными пальчиками, космические струны, я ничего не

видел.

– Стой! Кто идет? Стой! Стрелять буду!

– Свои, свои, разве вы не узнали нас? – Тихо-тихо пела

она, великая дочь, великого комсомола. Кстати, меня опять

приняли в комсомол и я получил комсомольский билет и

платил взносы 10 копеек ежемесячно. Первый комсомольский

билет, который выдали в устюженском райкоме комсомола, у

меня отняли в суде, когда осудили на три месяца тюремного

заключения, за самовольный уход с работы. Тюрьма – это

червоточина в моей биографии. Но я осужден незаконно.

Когда я сбежал самовольно с работы, мне еще не было

шестнадцати лет, и судить меня не имели права. Но власти

дождались, когда я стал совершеннолетним, тогда меня

осудили. Так что я судимость не признаю. И считаю себя

комсомольцем с пятнадцати лет без перерыва.

Я не раз стоял часовым и домика начальника штаба

дивизиона. Домик стоял у сопки в кармане, вырытом в скале.

Так что в пяти метрах от дверей весь на виду. В штаб

47

48

разрешал заходить посторонним лицам только сам начальник

штаба капитан Сивков. Процедура пропуска обычным

образом, как в светлое время, так и в темноте. Разница, что

ночью спрашиваешь пароль.

– Стой! Кто идет? Стой стрелять буду!

– Идет командир первой батареи капитан Андрианов.

Я подхожу и открываю дверь.

– Товарищ капитан, к вам командир первой батареи.

– Пропусти! Пусть заходит.

Капитан Сивков приличный офицер. Еще очень

молодой, наверно, до тридцати лет. Всегда в белом, как

северный снег, с синеватым оттенком, полушубке. С

перекошенным на животе ремнем, от тяжести нагана, в шапке

на боку, в ватных штанах и в валенках. Такой простецкий

сельский парень, учитель физики. Он и на самом деле учитель

физики. Глаза у него острые, внимательные, вроде бы с легкой

блуждающей улыбкой, но держится непринужденно и строго.

Он рабочий человек, все время корпит над бумагами, я не

знаю, когда он спит. У него две девушки, как помощницы и

отделение связи, девушки телефонистки во главе с

сержантихой. Они то и дело бегают из домика штаба в домик

командира дивизиона. Я его видел всего один раз.

– Связисток ты должен запомнить в лицо и пропускать

туда-сюда, – проинструктировал он меня, дополнительно к

табелю постам. – Понял? В случае чего, тревоги, стреляй и

звони в гильзу.

Как-то прихожу в караул, а там, гляжу, на гауптвахте,

сидит в полушубке, наш бывший заместитель командира

взвода, орудийный мастер дивизиона, старший сержант

Бряков. Смотрю он без ремня и без погон, как настоящий зек.

– Здравия желаю, товарищ старший сержант. Что это с

вами?

48

49

– Ты же сам говорил, что от сумы да от тюрьмы не

зарекайся. Вот прислали отдыхать на пять суток.

– Ну и ну, вот так дела, за что же, такая милость?

– За самоволку. Поймали меня на мыльном пузыре.

– Это что еще за аэростат?

– Ты разве не знаешь? Это девичий батальон. Он стоит

около реки. Они нам с тобой стирают белье. Вот я туда иногда

похаживаю к зазнобушке. Семь лет женщин не держал в

руках.

Через некоторое время, как мы прибыли на батарею,

перед нами старший сержант поставил задачу, от чьего-то

имени, не знаю, организовать художественную

самодеятельность. Нам только и не хватало – стать

театральной труппой, военными лицедеями. Кто дал такую

команду: замполит, парторг или комсорг, не знаю. Но пусть не

приказ, но распоряжение дано, то надо выполнять. Через

неделю мы должны показать свое искусство на всех четырех

батареях. К нам ни разу не заглянули знаменитые артисты. За

работу взялся, в качестве главного режиссера, Вовка

Николаев. Он у нас мастер на все руки и везде успевает. Он

только один раз промахнулся при стрельбе из орудий, когда

стреляли сериями, когда был заряжающим. Но об этом

скандальном деле я расскажу потом. До этого надо было еще

дожить.

Кроме рассказов в прозе, декламации стихотворений,

пляски, мы взяли на вооружение короткие остросюжетные

сценки Почему-то так называемые скетчи, короткие шутливые

пьески, взятые из нашего красноармейского фронтового и

военного быта. Сценки порой простые до примитивизма.

– Ты что везешь? Я спрашиваю, что везешь?

– Что везу? Не твое дело. Это военная тайна.

– А куда везешь?

– Со склада, везу в часть патроны.

49

50

И еще проще простого, в сценке игра слов.

– Ты что делаешь, товарищ красноармеец?

– Как что? Стою на посту, я – часовой.

– Так что же не караулишь пост?

– Как не караулю, я – стою на посту.

– Так ты же меня пропустил на пост.

– Вы сами прошли, я вас не пропускал.

– Так ты же пустил меня на охраняемый объект?

– Я пропуском не занимаюсь. Я караулю пост.

Каждая пьеска придумывалась и разыгрывалась на

ходу. Особенно много про немецких солдат. То снимали

немецкого часового, то вели пленного без пуговок на брюках,

то девушка опаивала немца водкой.

В пьесах показывались смекалка, находчивость и

ротозейство наших красноармейцев, глупость и бездарность

фашистов, Фрийцев и Гансов. Был у нас наделан хороший

реквизит из бумаги и мешков, тряпок. И конечно применялись

автоматы и винтовки. Я играл роль русского богатыря и

находчивого красноармейца, поскольку был ростом всех

наших ребят выше и сильнее здоровьем. Вовка Николаев

играл Ивана Сусанина, а потом доктора, а я немецкого солдата

с зубной болью. Получился интересный и содержательный

концерт.

Через пятьдесят лет, оглядываясь назад, мне кажется,

что весь наш народ, в том числе я и мои товарищи, были очень

простодушные, доверчивые и наивные, чем сегодняшние

люди. Может я на одну йоту ошибаюсь. Но пусть будет так, не

надо спорить со мной. Поживите столько, сколько я, да

повоюйте сколько я, да послужите сколько я. Тогда и

напишите свое мнение.

Первый концерт мы дали на нашей батарее. Разумеется,

войну никто не отменял. Зрители те, кто не занят был боевыми

50

51

операциями, сидели и стояли с оружием в руках. На улице

была слышна пальба и проносились над горами самолеты.

Пришлось так, что наша батарея в светлое время не дежурила.

В землянке мы отгородили плащ-палатками сцену. Нары

убрали. Образовался большой зрительный зал, вмещающий

полсотни человек. Треть красноармейцев всегда стоит на

посту. И вообще, вся наша суточная жизнь поделена условно

на три части. Одну треть суток воюем, другую – спим и

отдыхаем, а третью – занимаемся боевой подготовкой. Таков

классический распорядок суток. А так все время на войне.

Концерт проходил, как настоящий концерт.

Конферансье пытался произвести на сцене конферанс –

военный эстрадный художественный жанр. Он объявлял

номера программы и комментировал их, с тем, чтобы зрители

однозначно понимали, что

мы хотим сказать.

Импровизированный все-таки концерт, удался на славу. В зале

не смолкал смех и бурные продолжительные аплодисменты.

Не знаю почему, но на концерте присутствовал начальник

штаба дивизиона капитан Сивков, но не присутствовал ни

один политработник. Сивков вообще, часто бывал у нас на

батарее. Я думаю иногда, что капитан Сивков курировал нашу

батарею.

Второй концерт мы поставили на батарее МЗА. Как я

уже говорил, это мелкокалиберная зенитная артиллерия. МЗА

можно образно сравнить с пулеметом, только стреляет это

орудие не пулями, а снарядами. Батарея МЗА стояла за рекой

Петсамо-йоки, у моста, у развилки дороги на Мурманск. От

порта Линохомари, примерно на двадцатом километре.

Относительно всего дивизиона батарея МЗА стояла на западе.

И вероятно, у ее были две задачи, ближайшая – охранять мост,

и общая – прикрывать дивизион в первом эшелоне, первой

встречать противника. Батарея и затыкала дорогу на

51

52

Мурманск. До МЗА от нашей батареи километров восемь.

Стоит кромешная ночь, не видно не зги в двух шагах. Метет

пурга, сшибает с ног. Снег идет мокрый, на дороге сыро и

скользко. А душа радуется, весело и вольготно. Мы шли

пешком и нисколько не устали.

Как всегда у моста на контрольном пропускном пункте

нас остановили у шлагбаума девчонки с винтовками.

Проверка проходила все по той же процедуре. Лейтенант

подал список личного состава с печатями, а они вызывали по

списку и выводили за шлагбаум. У них карбидный фонарь под

плащ-палаткой. У нас были еще винтовки, а патрульная

служба чего-то ищет, двое красноармейцев нас ощупывают.

Раньше этого не делали. Но последнее время часто навещают

разбросанные наши боевые порядки финны. Недавно

вырезали пост ВНОС. Служба наблюдения, оповещения и

связи.

На батарее, сразу за мостом налево, нас встретили

часовые девушки. Вся батарея МЗА полностью девичья. Нас

ждали. Целая ватага девчонок окружила нас, и повела в

землянку. А по дороге я наслышался всяких балагурных

реплик.

– Откуда, мальчики родом?

– Женихи приехали. Молодые, еще не занятые.

– Хватайте девчонки, пока есть кого хватать.

– Ах, какие молодые, да красивые.

– Не я буду, а отхвачу мальчика.

– Девчонки, вот уж сегодня нацелуемся.

– Не зевайте, мальчики. Девки давно взбесились.

Происходит потрясающая сцена, девчонки просто нас

хватают, как свою собственность, обнимают и целуют.

52

53

И опять импровизация. Мы устраиваем сцену,

отгораживая угол двумя плащ-палатками. У них полная

цивилизация, горят электрические лампочки. Зрителей

набралось так много, с батареи и дорожного КПП, что концерт

пришлось показывать две раза. И то, со ступенек в двери

торчали головы. Всем хотелось посмотреть на чудо-концерт,

приезжих военных лицедеев. И невдомек им было, что мы

красноармейцы с первой батареи, зелень зеленью. И конечно,

в зале смех, аплодисменты и восторги. Нас приняли

зенитчицы очень хорошо, и доброжелательно. После концерта

дали нам ужин. Не шуточки, на досчатом столе красовалась

соленая и отварная семга, играющая красными радугами.

Такой рыбы я не видывал и о ней не слыхивал. А они

оказывается еще летом наловили в реке и насолили в бочках и

ящиках. На столе были макароны по-флотски, наполовину с

американской тушенкой, и по сто фронтовых грамм, еще не

разбавленных водой.

Таким образом, на батарее МЗА девчат больше, чем на

нашей. У них все боевые расчеты из девчат. Хоть стой, хоть

падай, но в таких количествах симпатичных красавиц,

доброжелательных и нежных, я никогда не видывал и не

встречал, ни до этого, ни после этого. Все бывает в жизни

только раз. А если, что-то и повторяется, на том же месте, то

только на том месте, но уже по-другому. Я замечу, что через

пару лет я приеду по тревоге на этот мост, чтобы приготовить

его к подрыву, но тут не будет уже ни батареи, ни девчонок. И

я с нежной грустью, и даже со слезами на глазах, стану

вспоминать мимолетное военное счастье, общение с

любезными и родными девушками. Наши боевые подруги

были составной частью нашей счастливой Победы над

заклятым врагом. Потомки, оцените ли вы нас? Но все-таки

постарайтесь хоть немного понять. Как легко читать про это

время, и как трудно отдавать жизнь в это время, и за это время.

53

54

Сказать, что после концерта никакого амура между

нами не было, то это будет неправда. Конечно, возможно было

просто фронтовое человеческое братство, если такие

отношения допустимы между девушками и парнями. Как бы

там ни было, я целовался не с парнями, как и другие наши

ребята, а мы целовались с девчонками понарошку. Скорее

всего девчонки целовались с нами. В нас била ключом радость

жизни, неиссякаемое наслаждение и удовольствие не только

пахнувших молоком губ, но и встреча, радость человеческого

общения.

Это можно делать только сегодня и больше никогда.

Вот это и есть здравый заразительный смысл великой жизни.

Не совру, что я плакал, истосковавшись по матушкиным

ласкам. Я люблю женскую нежность, а кто не любит? Я

целовался сладко и искренне, с чувством наслаждения, без

умысла, как ребенок. Казните меня люди добрые, казните, я

каюсь в прегрешении перед святым апостолом.

Люди, судите нас, мы ничего не имели материального,

но мы имели только горячее сердце любви и ненависти. А все

остальное: холодность, зависимость, лживость, завистливость,

надменность, циничность, интриганство, бюрократизм,

предательство, пошлость и низость, все эти пороки, страшно

мешающие жить нормально, все эти пороки, мы познаем и

испытаем на собственной шкуре, после радости счастливой

Победы. Все эти пороки будут стрелять в нас из всех видов

оружия в наши открытые ворота сверху и снизу.

Не только я, а все мы, не сразу можем понять и

осознать, новые отношения людей, после новой эпохи, которая

входит, не ударив нас кулаком по голове. Вчера мир был один,

а проснулись, он уже – другой. Сегодня, у власти – красные, а

завтра – белые. А в промежутке – рыжие и зеленые. Остался

пещерный закон, кто едет, тот и правит, у кого больше сил, тот

и хозяин.

54

55

Хорошо, когда чужие люди – свои. И плохо, когда свои

люди – чужие. Я вижу вооруженного немца и знаю, что с ним

делать. А своего врага, среди своих, не узнаешь, он мстителен,

злобен и коварен. Не дай бог, чтобы предали меня друзья.

А здесь на батарее, когда еще кругом стреляют,

фронтовое оружие, это есть святая любовь перед распятием

самого Христа. Это ошалелая дивная молодость. Я не

перестану читать свои строчки до самого последнего дня моей

молодости.


Ах! Молодость, ты – нежный джин,

В пороховом дыму блистала.

Москва, Варшава и Берлин –

Ты! Эти книги? Прочитала!

Но эти строки я написал потом, плачущим сердцем, и

трепещущим разумом. Пусть они войдут в историю, как знамя

нашей Великой Победы. Без меня жизнь на земле не полная. И

победа без меня не полная. Я часть войны, я часть победы.

Мы ели и пили уже не первые сто грамм, как вдруг

заполночь объявили тревогу. В столовую, землянку приходили

одни девчонки и уходили другие. Одни сменяли других.

Война, есть война. Одни пьют, другие стреляют. Ничего нет

постоянного, но все ест жизнь. На батарее говорят, что

финны просочились в Луостари. Если они пересекли реку и

ушли в горы, то можно их ожидать и здесь, на батарее у моста.

А какая у них задача никто не знает, пленного нет, языка нет.

Мы заняли оборону по плану подковой у батареи,

прикрывая мост. Орудия сейчас не нужны. Для стрельбы нет

мишеней, ни в воздухе, ни на земле. Я сразу понял, что мы тут

не одни, войск много. Временами пурга затихала, но через

55

56

минуту завывала и мела с новой силой. Слышу слева по

дороге на Мурманск автоматические очереди, и плохо, но

заметно, что рассыпаются в мутном небе ракеты. Несколько

раз над головой визгнули пули, как бы напоминая, что мы тут

как тут. Особенно не храбритесь. Не знаю уж чьи пули, вполне

могут летать и свои и чужие. Я не стрелял, потому что не в

кого стрелять. Стрелять в кромешную тьму бессмысленно и

бесполезно, а может быть даже опасно. Конечно, в таких

условиях часто стреляют со страха и для страха.

Со мной рядом за столом сидела синеглазая девушка

Оля, такая девочка, как куколка игрушечная. Конечно она

старше меня года на три. Мы вместе выбежали из землянки и

в снегу лежали рядом. Не исключено, что она держалась

рядом со мной, просто потому, что боялась остаться одна

ночью в темноте. Как и все мы герои только до дела. Оля, как

я понял, пензенская девчонка. Я в шинели и в ботинках, а Оля

в полушубке, ватных штанах и в валенках. У меня уже

замерзли коленки, локти и кисти рук. Уже стучат зубы. Оля

взяла мои руки, потерла и подула на них. От этого кажется,

стало теплее. Потом она так же молча поцеловала меня в губы

и в щеки. Зов природы притягивал нас друг к другу, как

магниты притягиваются с разными полюсами. Мы молчали.

Но вот объявили отбой, все затихло внезапно, так же,

как и началось. Мы собрались у КПП. Нам пора возвращаться

на свою батарею. Мы построились в походную колонну по

два. Нас провожали девчата. В темноте расставаться просто.

Сто процентов отсутствует стеснительность. Оля опять

целовала меня на прощание, как за столом и на снегу. Мы

расстались навсегда, навеки веков. Только и дело, что

расстаешься.

– Шагом марш, – спокойно сказал лейтенант Токарев.

56

57

Я шел и слезы катились по моим щекам. С чего бы это?

Не пойму. Оля в снегу подкатилась ко мне.

– Можешь прилечь, прижаться ко мне, – прошептала

она. – Я знаю, что такое стук зубов. Ну, смелее, я еще теплая. –

И Оля распахнула полушубок. Я вспомнил матушку, ее

страдание и боль при расставании. Я расставался с матушкой

почти в такую же непогоду, как теперь расстаюсь с Олей. Я

пришел к ней из неизвестности, из полярной пурги, из

северной тьмы, и ухожу в неизвестность. Боль и печаль

расставания нас делает мучениками. Эта встреча была, как сон

несбывшихся желаний. Нет, не любовь. У меня была, будто

бы, встреча с матушкой Екатериной Павловной. Событие

пронеслось быстро и настолько мгновенно, динамично, что

оно, кажется осталось и не заметным. Да было ли оно? Мы

были и нас не было. Осталась память сладкая и горькая, с

привкусом терпкой боли. Губы остались прикушенными, и

долго не давали забывать, я люблю тебя сон.

Мы жили напряженной жизнью и дней и ночью.

Правда какой там день, после одиннадцати рассветало, а в три

часа дня темнело. Я хочу особо подтвердить, что мы были в

курсе всех основных событий на фронтах. Два или три раза в

неделю с нами проводилась политинформация. Проводил ее

комбат капитан Андрианов. Немцы терпели полный крах,

наши войска освобождали Европу. Андрианов, как учитель,

точно и четко излагал радужную сводку Советского

информбюро и другие важные события. Его очень интересно

было слушать. Газет, журналов и радио у нас не было, да я об

этом и не знал. Вся жизнь буквально шла кувырком. Тревога,

бой, сон, еда, занятия, упражнения, караул. А передо мной

товарищи, начальники, да две поварихи. Все остальное не от

бога, а от черта.

Финские лазутчики часто просачивались в наши

боевые порядки, на нашу территорию, так как сплошной

57

58

линии фронта нет. Заняты войсками одни основные дороги,

Мурманск – Петсамо, Линохомари – Никель – Киркенес. А

там за дорогами гуляй поле и гуляй горы. Случалось финны

вырезали посты ВНОС: воздушное наблюдение, оповещение,

связь. Снимали часовых и регулировщиков. Получалось, что

неизвестно, где тыл, а где фронт. Наш взвод, стал

превращаться, что-то вроде пожарной команды. Нас то и дело

поднимали по боевой тревоге и отправляли на выполнение

боевых задач или хозяйственных работ. Орудий у нас нет, мы

вторые расчеты, второй огневой взвод первой батареи. Первые

расчеты пока живы и здоровы и на своих местах. Но ряды их

постепенно редеют. Пока не особенно заметно. Но на

четвертом орудии остался один сержант Пименов. Там второй

номер заряжающий Вовка Николаев, а четвертый

номер Черемухин. Мы дежурим с первыми расчетами

параллельно. И соответственно выполняем все команды.

– Первые расчеты, за орудия и приборы!

– Вторые расчеты, к орудиям и приборам!

Командиром нашего расчета назначили первого номера

старого расчета Чевелева, и присвоили ему звание младшего

сержанта. Парень лет двадцати, артиллерийский зубр, но

очень вредный мужик. Как старослужащий старого расчета

мучил нас почем зря. Порой буквально издевался над нами и

надсмехался, красуясь властностью перед старыми своими

товарищами.

А как-то расчет наш отправили в тыл дивизиона, под

моим командованием на хозяйственные работы. Чевелева

оставили, как первого номера, в старом расчете. Тылом

называли хозяйственные и медицинские учреждения нашей

воинской части. Дивизионный тыл находился на окраине

города Петсамо, в котором уцелел всего один дом, занятый

комендатурой, и концентрационный лагерь военнопленных.

58

59

Ну, это сооружение, в стиле военного немецкого искусства,

как и немецкое кладбище, в два гектара. Оба парка

обустроены на славу. У лагеря проволочный забор в два ряда,

в три метра высотой с козырьком, с плотностью ячеек, что не

пролетит воробей и электрической сетью. По углам и

сторонам вышки с пулеметами и прожекторами. А внутри

громадные бараки заглубленного типа в землю, так что на

поверхности оставалась одна крыша.

В бараках расположились все службы нашего тыла:

баня, госпиталь, склады имущества и продовольствия,

обслуживающий персонал и охрана. Конечно, устроились, что

надо. Для тыла не страшно ни какое нападение. Наш расчет

поступил в распоряжение тылового сержанта. Это

здоровенный грузный дядя лет тридцати пяти. Он себя

называл хохлом и говорил по-хохляцки, с сильным

деревенским украинским наречием. Без преувеличения, скажу

просто, он довольно крупный бык, шея – во, и морда – во. Он

в валенках, в полушубке и автоматом на плече. Хохол

настырный, капризный, конвойный надсмотрщик. Он не давал

нам, мальчишкам, перекурить, посидеть минутку. Организовал

нашу работу так, что мы все двадцать четыре часа были при

деле. При этом, оружие, противогаз, вещмешок не позволял

снять с себя. Он все время боялся нападения противника с

медвежьей горы, к которой примыкает город Петсамо, а с

другой стороны залив и пойма с рукавами реки, считал

безопасными.

– Товарищ сержант, противник нападает с той стороны,

с которой ты не ждешь его. – Утверждал я, и убеждал его. – Я

бы напал на лагерь со стороны немецкого кладбища.

Но чего бояться. Из лагеря не убежишь и в лагерь не

проникнешь. Но я оценил, что хохол молодец, что он одним

глазом спал, и был всегда готов к бою. На войне ошибка и

опечатка не исправляются. Тут только два варианта, или ты

живой или покойник. Конечно, на лагерь напасть неожиданно

59

60

трудно. Часовые на проходной, внутри по углам лагеря то же

часовые. А в темное время по лагерю ходит патруль, в том

числе он наряжал в патрули и нас. А мы на батарее открыты

на все четыре стороны. На батарее один караул из четырех

человек. Правда, у нас все расчеты спят не раздеваясь, и

каждую минуту готовы к бою.

– Все может быть, Скатулин. Но противника надо

всегда ждать, каждую минуту. Береженого, сам бог бережет. –

Соглашался сержант. И весомо добавлял. – На пойме,

нападавшим, в случае чего, не куда отступать, а в горы всегда

можно уйти. Вон посмотри, хоть гора и крутая, как ты

говоришь Медвежья, а кустарника и камней валунов много. За

ними можно легко спрятаться.

Хохол, конечно, хоть и деревенский парень, но очень

хитрый. Он правую руку все время держал на автомате, по

лагерю ходил, а посматривал по сторонам. Если я стою на

посту два часа, то он два раза проверяет, не сплю ли, или как

бдительно несу службу. Когда он спит? Не знаю. И службист

он, можно только даваться диву. Начальства у него много. И

кто бы, что не сказал, он бегом бросается выполнять нашими

руками. Мне, все-таки, показалось, что он выслуживается, и

боится, что его отправят отсюда, из тыла, где пули не свистят,

и живется не пыльно. И конечно, боится врагов, что не может

спать. Но это не плохие качества, как службистость и

осторожность до боязни. Но от такого беспокойного человека

жизни нет другим людям. Но я оценил его и позже назвал его

молодцом. Он исправно нес воинскую службу, добросовестно

и с рвением выполнял свои обязанности. А это стоит многого.

Так бы нам поступать каждому, порядка бы было намного

больше.

Я раза три ездил на машине в порт Линохомари, за

пятнадцать километров от Петсамо, за продуктами, в качестве

грузчика и вооруженного сопровождения. Хочу сразу

упомянуть, что после войны, это порт мне осточертеет. Я не

60

61

один раз пройду пешком с восемнадцатого километра этот

путь. И в качестве грузчика и в качестве пассажира от

Линохомари до Мурманска и обратно. Судьба, как игрушка,

как дорога, всегда впереди меня идет, бежит и стелется, где

хочет.

Я был наслышан, что порт брали моряки лихой и

дерзкой атакой на катерах. Очень красивый залив с

крохотными фиордами. Я последний раз был в порту в 1948

году, видно было с причала, в воде, на дне залива стоит

грузовая автомашина на колесах, словно кто-то туда ее

поставил, или она спрыгнула на большой скорости. В заливе

настолько прозрачная вода, что несмотря на глубину, на дне

видны камешки. И морские суда швартуются над

автомобилем, не задевая ее. И кажется, что вот сейчас придет

шофер, заведет и поедет.

Мы с приятелем грузим мешки с крупой и

сопровождаем в тыловой лагерь. Однажды хохол мне сделал

выговор, когда мы подъехали к складу.

– Ты почему сидишь на мешках? Что тебе не понятно,

что ты должен сидеть на полу вместо одного мешка. И

держать одну сторону дороги под прицелом, а приятель твой –

другую сторону. Тебя я назначил старшим, с тебя и спрос.

Кругом горы, кругом враги, может быть обстрел и нападение.

Это было уже не раз. Я – сержант, человек бывалый. Это тебе

мой приказ. Понял?

– Товарищ сержант, я человек зеленый, мало

обстрелянный.

– Вижу, что еще дурак. Убьют, поздно будет учиться. –

И добавлять, разъясняя назидательно:

– Видишь, кругом фронт, сплошной линии нет.

Севернее и южнее немцы, горы, бездорожье. Разбежались,

отступают, но подкарауливают нашего брата, дурака. Смотри,

61

62

и слушайся меня, а нето, вон комендатура, посажу на

гауптвахту.

– Ну, товарищ сержант, только мне и не хватало сесть

на гауптвахту, в военную тюрьму, в гражданской тюрьме я уже

был.

– Был? Мало видимо был. А то должен был бы чему-

нибудь научиться. Ясное дело, хорошему да умному.

– Думаю закончу полный курс успешно: пройду войну,

огонь, воды и медные трубы.

– Шутить шути, да не заговаривайся. Я человек крутой.

В другой раз мы поехали на запад под руководством

хозяйственного сержанта, на армейские склады, где-то на

полдороге до Никеля. Привезли со складов американское

соленое сало полуметровыми пластинами.

А в следующий раз отправились в сторону Киркенеса

за границу. И вот там мы встретились с немцами лицом к

лицу. Мы только въехали на спуск, в междугорье по ухабистой

каменистой дороге, а немцы открыли шквальный и бешеный

огонь, но довольно с далекого расстояния. И очутились мы,

вроде бы в ловушке. Машин в нашей колонне было с десяток.

Машины остановились и красноармейцы поспрыгивали из

автомобильных кузовов. Правильно говорят, что всех

красноармейцев из кузовов, как ветром сдуло. А наш сержант

первым выпрыгнул, почти на ходу машины.

– Стой! С машины! – Он подал команду мне и

приятелю. Одна машина съехала вправо и скатилась с горы

вниз, только мелькнул кузов. Видимо шофер не сумел

затормозить. На земле лежать хорошо, особенно за каменной

глыбой, не то, что в тюрьме за каменной стеной. Лучше под

обстрелом, чем за решеткой. Почему-то мне пришло в голову

этакое свободолюбивое сравнение. Так ли, нет ли, но мы за

каменными рваными валунами, как за каменной стеной. Я

вижу, что нет надобности ложиться.

– Ложись! Я какую дал тебе команду? Ложись!

62

63

Немцы находятся за распадком, может немного выше

нас. Я немного высунулся из-за камня и в ту сторону, не

целясь дал небольшую очередь из автомата. А сержант

кричит:

– Патроны береги! Еще пригодятся. Попусту не

стреляй.

А пули защелкали о камень, давая со свистом

рикошеты. До немцев было метров триста, может больше,

может меньше. У них небольшие камни и кажется, что головы

торчат над ними. Все же видно, что на фоне снега они

двигаются. А может у страха глаза велики, так кажется. Я

отметил, что в них хорошо целиться, но глупо и бесполезно,

тут нет прицельного огня, только шум, и шальные пули. Тут

подъехали еще машины с той и другой стороны дороги, и

огонь усилился. С косогора развернулась цепь наших солдат и

стала сближаться короткими перебежками с немцами.

Треугольник стал сжиматься и немцы скрылись за перевалом,

в колоннах, по отделениям, видимо по тропам. Фигуры

мелькали по пояс, как игрушки. Война началась и быстро

кончилась. Не скажу, что я замерз, мне было тепло в шинели и

ботинках.

Несколько раз мне казалось, что пули летели на

волосок от моей головы. Будто шапка с волосами поднималась

струей воздуха. Ну, в бою всегда кажется, что стреляют в тебя.

Ты – мишень и есть. Мы проканителились с немцами почти

весь световой день, который всего-то часа четыре. Холодные,

голодные и подмоченные приехали в тыл. Хозяйственный

сержант ко мне потеплел, стал добродушным и спросил:

– Тебя как зовут? Коля! Значит Николай. Хорошее имя.

Значит мы тески. Мы теперь крестники.

Надо отдать должное, что работники тыла,

хозяйственники и медики, нас отогрели, дали по сто грамм,

63

64

хорошо накормили и отправили на батарею пешком, опять под

моим командованием. Мне выдали список личного состава за

подписью начальника тыла и заверенный печатью. Все чин по

чину. Нас у моста встретили на КПП девушки, как старых

знакомых, но проверили по списку.

– Счастливо, мальчики, не заблудитесь в темноте.

– Девочки, а может вы проводите, покажете дорогу

– Ишь, чего захотели. После войны, мальчики, не

откажемся.

Вернулись мы на батарею, как домой, как в отчий дом.

Прежде всего нас встретил, как всегда, часовой, перед входом

за проволочное заграждение. Он в тулупе, как копна из сена.

– Стой! Кто идет? Стой, стрелять буду! – При такой

команде невольно вздрагиваешь. И торопишься уверить, кто

ты. Я думаю, что к этой команде никогда нельзя привыкнуть.

Чем черт не шутит, часовой от неожиданного твоего

появления, и со страху, даст очередь, а потом, когда станешь

покойником, разбирайся, кто прав, а кто виноват. Свидетелей

нет. Так бывало не раз.

– Свои! Свои! Второй расчет батареи. Скатулин.

– Пароль?

– Пароль – Пенза.

– Отзыв – патронник. Проходили. Вы нам здесь нужны.

Мы вас ждем. Нужна смена караула.

Мы подошли к окопу дальномера и КП, как к нам

навстречу из-за угла окопа вышел комбат. Я сразу заметил его

плечи и голову. Снег схваченный морозом, как хромовые

сапоги, поскрипывал под ногами расчета, подобно

расстроенному оркестру. На фоне бегущих матовых облаков

на небе висела бледнолицая луна, как бы поглядывающая за

призраками живых существ. А Северное Сияние где-то над

Шпицбергеном перебирало волшебными руками цепные

64

65

гирлянды с гипюрными узорными рисунками. И мне пришло в

голову, схватить их руками и покачаться над землей, подогнув

ноги, чтобы не задеть за макушки холмов и за скалистые

вершины гор. А может где-нибудь и носком ботинка стукнуть

по голове какому-нибудь Фрицу, чтобы с шишкой на лбу

приехал в свою Германию. Вот ведь какую блажь может

нарисовать воображение молодого человека.

– Расчет, стой! Товарищ капитан, ваше приказание

выполнено. Расчет выполнил все порученные работы.

Замечаний не имел. Докладывает красноармеец Скатулин.

– Хорошо, товарищ Скатулин. – Уставшим голосом и

глуховатым басом, проговорил он. – Здравствуйте. – Добавил

он. – Мне звонили. Вы покормлены. Идите сейчас спать.

– Есть, товарищ капитан, спать.

Это вторая команда для красноармейца самая веселая, а

первая всегда вызывает улыбку бодрости и радостный всплеск

души, шутка ли?

– Взвод, строиться на обед!

Мы спали по-прежнему еще в своей землянке под

горой. Я говорю, что мы не жили в землянке, потому что

большую часть суток находились на улице. Но по приказу

нашего старшего сержанта Брянкова, во время сна дневальный

бочку нагревал до красна. Я с Мишей Снаксаревым спал на

верхних нарах, над командиром. Я часто спал беспокойно на

шинели и под плащ-палаткой, с вещмешком под головой.

А одну из ночей я проснулся и чувствовал

температуру, кружило, болела голова, сначала брал озноб,

мурашки бегали по спине и ломило плечи. Потом вспотел,

дневальный говорил, что бредил, стонал и охал. Когда встал

по подъему, то вроде бы стало легче, но болело в горле. И

вообще о каком-то комфорте самочувствия говорить не

приходилось.

65

66

На утреннем осмотре на вшивость, мы снимали

рубашки, старший сержант сам искал зверей, и меня заставлял

делать осмотр во второй шеренге. Утром всегда командир

спрашивал, есть ли больные и дневальный записывал в книгу

больных. Кроме меня больных оказалось еще человек шесть.

До болезни мы почти полмесяца жили на улице. Ели, пили, и

спали лежа и сидя на снегу и каменьях.

– Кто болен, пойдет на прием к фельдшеру, подходи,

записывайся в книгу больных.

– Ух ты, как много сегодня больных, – посетовал

Бряков. – Придется доложить комбату. Что ж вы, ребята, такие

молодые и такие хилые? Надо закаляться.

– Правильно, товарищ старший сержант, надо

закаляться, но надо и одеваться. – Сказал я в глагольную

рифму.

– Теплую одежду уже привезли, сегодня выдадут.

Прием больных проводился вечером, часов в шесть,

нашим батарейным фельдшером младшим сержантом

Курыловичем. Но на этот раз Курылович пришел к нам и

позвал всех больных к себе часов в одиннадцать. Он жил в

землянке третьего расчета на западе. Я построил команду

больных, и больных оказалось больше, чем записалось,

привел и доложил ему, отрапортовал по всей форме, как

командиру.

– Товарищ сержант, больные к количестве пятнадцати

человек прибыли на медицинский осмотр и лечение.

Курылович уже пожилой мужчина, невысокого роста, с

сединами на висках. Он ходит этак по-стариковски, коленки

вместе, приседая и качая задом. Он, как и наш старший

сержант, орудийный мастер, в шутку сказать образно, из

брянских лесов, брянский волк. На самом деле очень хороший

мужчина, добрый, отзывчивый и разговорчивый. Говорит он

66

67

так же с брянским выговором, соответствуя своей фамилии.

Курылович курлыкает. Без шутки мимо не пройдет.

– Товарищ сержант, – я повысил его в звании, –

больные в количестве пятнадцати человек прибыли на

лечение. Доложил красноармеец Скатулин. – повторил я.

– Вольно! Вижу, вижу, что умирать собрались. Еще не

женились, еще не победили фашистов. Рановато, рановато.

Девки-то вон на вас глаза косят. А вы нюни распустили.

Сейчас всех вылечим. Ну, на что жалуемся?

Он прошел по шеренге и опросил каждого.

– Ты на что жалуешься? А у тебя, что болит? Открой

рот! Так! Шире!

Он явно торопился. Он продрог. Он в валенках, ватных

брюках и в одной гимнастерке. Он выскочил из землянки

всего на минутку. Он ловко повернул медицинскую сумку на

живот. Он поковырялся в ней и достал таблетки, флакон,

палочку и вату.

– У всех ангина, сейчас всех вылечу, тем, что у меня

есть. Понятно?

Курылович прошелся по шеренге, раздал таблетки,

каждому закладывая в рот, покачивая головой и что-то

приговаривая, не на русском языке, должно быть по латыни.

– А теперь откройте все рты, да пошире, ворона не

залетит.

Курылович поколдовал с палочкой, ватой и с флаконом,

как кудесник лицедей, которого я увидел впервые. И, начиная

с правого фланга одно-шереножного строя, по очереди совал в

рот всем эту палочку с ватой, величиной в леденец,

намоченной красноватой и сладкой жидкостью. Я было,

подавился, потому что он палку мне сунул до желудка и

повращал ее там, но я с удовольствием, выпучив глаза,

проглотил слюну, и вроде бы сразу стало легче. Проходя

строй, он капал из флакона на ватную конфетку свою

волшебную жидкость и смазывал всем горло. Теперь я знаю,

67

68

что это была люголь с глицерином. При этом я нисколько не

удивился, что он всем в горло совал одну и ту же палочку с

ватой. И так всем красноармейцам совал он палку в рот и так

шуровал в горле, что все давились до рвоты, и у всех,

брызнув, текли по щекам слезы. Содержимое желудка не

выскакивало, только потому, что он тампоном затыкал горло.

А Курылович, как балагур смеялся в покатую и шутил,

но мне было не до смеху и не до шуток. Здорово болело горло,

затрудняло глотать хлеб и даже слюну.

– Ничего, братцы, еще повоюем, а горло до свадьбы

заживет. Вот только перебьем и прогоним фрицев и гансов.

Это я говорю, Курылович, запомните мое слово. Побольше

бегайте и потейте, и все болезни потеряете на дороге.

Больше я никогда на прием к докторам не ходил, ни к

нашему Курыловичу, ни в тыловой госпиталь, потому что был

всегда здоров. Чтобы не возвращаться вновь к персоне

Курыловича, я продолжу о нем повествование. Я перед ним

преклоняюсь. Он делал во время войны все, что мог и умел. Я

его еще во время войны как-то потерял. А когда мы не доехали

до Японии, нас высадили в Кандалакше и расформировали, то

я совсем забыл про Курыловича. Весь личный состав

дивизиона отправили по фронтам, кроме нас, устюжан 13

человек, нас оставили в дивизионе. И вдруг, месяца через два,

в Мурманске, в первом военном городке, я встречаю

Курыловича. А до этого произошло много событий.

Я крайне не хотел возвращаться на Север, из

Кандалакши в Мурманск. Но судьба не волк, не съест, но

обязательно укусит, она тварь обезличенная. Так что моя

судьба исколесила весь Кольский полуостров. Даже странно,

что я не раз бывал в одном и том же месте, находясь в разных

68

69

воинских частях. Так вот, в военном городке Курылович

сдавал медицинское имущество дивизиона. И это имущество

лежало в правой казарме в клубе. В том самом клубе, в

который я когда-то впервые приехал в Мурманск. Вот же какое

совпадение. А мы, устюжане, после долгих мытарств и

скитаний, прибыли на пересыльный пункт в соседнюю

казарму этого военного городка.

Вот тут-то меня и нашел фельдшер первой батареи,

младший сержант Курылович. Мы располагались в левой

казарме в последней секции, рядом со столовой, на первом

этаже. Когда мы встретились, то оказалось, что он заранее

попросил кого-то, чтобы меня назначили в помощь ему

сдавать медицинское имущество дивизиона, давно

расформированного. Я о нем совершенно забыл и понятия не

имел, что он существует. К этому времени его одногодков

давно демобилизовали. Он видимо был на сверхсрочной

службе.

В клубе Курылович часть имущества списывал по

актам, которые подписывал и я, а другую часть, я упаковывал

в ящики для сдачи. Он часто уходил на прогулки, как днем,

так и ночью. Но здесь в клубе уже не было прекрасных

девушек, которые были здесь во время войны. Здесь было

глухо и не уютно. И грустные воспоминания мне не давали

спать, как и прежде на сцене, на пустых досках пола, не

раздеваясь, в одной шинели. Курылович помнил, тот случай,

когда лечил нас, и, как бы, оправдывался передо мной, за

хулиганство, но восторгался своим лицедейством.

– У меня не было лекарства, кроме люголя, – и он опять

смеялся заразительно. – А заразить ребят больше, чем

заражены, уже невозможно. – И он опять усиливал смех по-

русски на всю ивановскую, что дрожали стекла. – Знаешь,

Скатулин, напряжение войны и смех, лечат все болезни. Потом

все скажется, когда расслабишься с женщиной на мягкой

постели.

69

70

– Я понял, товарищ младший сержант. Стоит

колокольня, а угол у нее подрубили, и поставили вместо

кирпичей деревянные столбы. А потом развели костер и

сожгли столбы, и колокольня рухнула. Вот так же и люди,

будут падать после спада напряжения, как столбовой опоры.

– Ну ты, Николай, мудрец. Голова у тебя варит, но что

сварит, пока еще не известно. Ну ты, работай, а я пошел к

девкам.

Я еще много буду говорить с этим милым фельдшером,

как с мудрым человеком, и никогда не забуду его. Хороший

человек сержант Курылович.

Возвращаюсь на первую батарею. Наш второй огневой

взвод состоял в полном составе вторыми расчетами на орудия.

Боевой подготовкой мы занимались до умопомрачения,

ежедневно и ежечасно. Одно и то же, как орудие, мы изучали

сто, тысячу и один раз. Материальная часть запоминалась

легче и быстрее, чем полуавтоматика или воображаемые

фокусные расстояния окуляров у прицела. Я в физике был не

силен. При этом, от нас требовалась полная стопроцентная

взаимозаменяемость номеров расчета. Мы – сопливая зелень

выходили к орудиям, а старики, сотоварищи нашего

командира, младшего сержанта Чевелева, уходили в землянку.

А Чевелев нас гонял, как шведов под Полтавой Петр Первый.

Тренировки его были, как нам казалось, издевательством над

нами. Но мы не понимали, что, как и война, тренировки – это

обязательная необходимость.

– За орудие! Смирно! Стоять, не шевелиться!

– К орудию! Стоять по местам!

– За орудие! Ну, что ты возишься? Не вылезешь из

окопа?

– По вторым номерам, к орудию! Быстрей,

пошевеливайся!

70

71

– По самолету над третьим, поймать цель, совмещай,

читай взрыватель. Отставить!

– За орудие! Смирно!

– По третьим номерам, к орудию! Прямой наводкой,

прицел десять, угол пятнадцать, бронебойным – заряжай!

Отставить!

– За орудие! К орудию! Ты как держишь снаряд? Это

тебе не полено дров. Он стреляет. Зажми его крепче между

колен. Держи ключ на головке твердо. Кидай, ну, кидай снаряд

заряжающему. Смелее, не бойся, он поймает. Не поймает? К

стенке поставлю. А ты, Скатулин, лови! Что ты руки, как баба

разводишь. Да ты в рукавицах? Брось рукавицы! Лови! Мать

твою так! Где твой разворот? Ой-ей-ей! Стой! Отставить!

– За орудие! Смирно!

– По штатным номерам, к орудию! По танкам, прямой

наводкой. Первый номер, наводи под башню. Березин, куда ты

целишься? В третий орудийный расчет. Ствол упирается в

землю. Березин, ты в прицел видишь Колесникова? То-то,

осел. А танк, вон он, натуральный. Ну, Скатулин, не заряжай, а

то бабахнешь сдуру. Потом голову свернут с меня. Э-э, дурак

ты. За орудие!

Младший сержант Чевелев, кажется, калининский

мужик, собственно парень, лет до двадцати пяти от роду. Ему

бы в пехоте в атаку бегать, а не тут ошиваться с мальчишками

и девчонками. Во второй траншее. Покомандовал бы в первой

траншее стариками, они бы задали трепака. Мы все об этом

подумывали. Зелеными парнишками да девчонками

командовать просто. Начальство этих лизунов, да горлохватов

держит около себя. На этой почве с Чевелевым у меня

взаимоотношения не сложились. Из батареи кое-кого уже

отправили в первую траншею, на передовую, и на западные

фронты, а Чевелев тут прижился и его не сдвинуть с места. В

четвертом орудийном расчете остался только командир,

71

72

сержант Пименов. В его расчете теперь наши устюжане.

Снаксарев – наводчик, Николаев – заряжающий, Черемухин –

угольщик и откатчик. Остальных ребят я забыл фамилии.

Пусть они меня извинят.

У орудия мы несем дежурство по восемь часов

ежесуточно. Мне показалось, что это батареи сменяют друг

друга. При дежурстве нельзя отойти под гору в туалет,

оправляемся за бруствером. И то, если снимаешь штаны,

Чевелев смотрит с презрением. И тут же набросится на тебя.

– Что! Не мог раньше оправиться? Чем ты занимался

раньше? Без штанов будешь воевать?

– Стой у затвора и жди, когда тебе бросит снаряд пятый

или шестой номер. Они, видишь? Держат снаряды между

колен.

Старики материальную часть не изучали и

тренировками не занимались. Конечно, они были

специалисты, мастера своего дела, настоящие артиллеристы.

Это про них мы пели песню?

Артиллеристы, Сталин дал приказ.

Артиллеристы, зовет Отчизна нас.

И сотни тысяч батарей,

За слезы наших матерей,

За нашу Родину,

– Огонь! Огонь!

Я видел, как ребята работали при стрельбе, начнут

лупить, так только брызги летят. Что только и делают?

Работают, не жалеют своего живота. Они из своей кожи

вылезают. Глядя на них, позавидуешь их работе. Вот на этих

мужчинах и держится вся война. Без них и война не война.

72

73

Наш второй расчет, под командованием младшего

сержанта Чевелева, постоянно чем-нибудь да занимался.

Особенно он любил подавать команды:

– За ооррудие! Смирно! Не шевелись! Вольно!

– К оррудию! Стоять по местам!

Мы в считанные секунды занимаем свои боевые места

и замираем, затаив дыхание, но раскрыв рот. Я стою у

казенника, открываю затвор, расставив ноги, приняв

устойчивую стойку равновесия, поворачиваюсь на пол-

оборота, и выставляю руки вперед, для поимки брошенного

снаряда пятым номером.

– По с-самолету под первым! Пой-мать цель! Сов-

мещай! Читай взрыватель!

Тут грозно орудие разворачивает первый номер, а

четвертый номер поднимает ствол. Наступает торжественная

предбоевая минута. И вот уже третий номер читает

торжественно счастливые убойные числа.

– 128, 127, 126, 125, 124, 123, 122, 121, 120... – Ага,

отмечаю я, числа уменьшаются, значит цель приближается к

нам

– Заряжай!

– Есть заряжать!

– Огонь!

Пятый номер кидает мне снаряд, весом в шестнадцать

килограмм, я ставлю его на правый кулак и схода загоняю

снаряд в канал ствола. В это время гильза снимает

предохранитель, и клиновой затвор поднимется вверх,

выбивая мою руку, и я дергаю ее на себя, прихватив по пути

рукоятку. Вот и все. В этом вся моя работа. Я должен эту

работу выполнить за считанные секунды.

И эту учебную процедуру, на боевом дежурстве, за

восемь часов, мы проделываем раз пятьдесят. А на

тренировочном стенде я делал до восьмисот заряжаний

73

74

беспрерывно. Если подсчитать общий вес снарядов, то

получается, что я перебрасывал до тринадцати тонн за смену.

Ну, это выдерживал из всех заряжающих только я один. Не зря

же я был кочегаром. Мне, как победителю соревнования

давали два ужина.

Чевелев может быть и хороший человек и отличный

командир. Но мне все время казалось, что он надменный и

высокомерный тип, все время доказывает нашу никчемность.

И относится к нам презрительно. А это мне не только обидно,

но и больно. Я, все-таки, чистолюбивый человек. Другой бы

сказал, да наплевать на него.

– Салаги, строиться! Быстрее!

Да, мы – салаги. И только всего-то салаги. Но я все-

таки бывший матрос и кочегар. А как-то в один из перерывав

старослужащие стали с нами толкаться, возиться, вроде бы

греться. Шутя да шутя, а потом стали давать тумаки и лупить

по настоящему. Ребята у нас в расчете маленькие, что взять,

зелень, разбегаются. А на меня навалились сразу трое. Мне

ничего не оставалось делать, как бить по настоящему. И я бил

наотмашь по переносице, чтобы от удара в глазах потемнело.

Двоих я ссадил, положил на землю, так что у одного кровь

брызнула. А третий, заряжающий, был здоровый бугай и

вертлявый. Было ясно, что мне с ним не справиться. Он

подмял меня под себя и ломал мои кости по бандитски.

Чевелев должен был остановить эту драку, но он видя эту

картину, как избивают его подчиненного, подзюзюкивал.

– Давай, давай, Васька, намни бока этому желто ротику.

Чтобы помнил и знал, как стариков надо уважать.

Он смеялся зло и нагло. Прямо танцевал вокруг нашей

возни. Перед этой потасовкой, за бруствером Чевелев

шептался со своими старыми товарищами. Тогда я подозревал,

74

75

что произойдет что-то неладное, но по своей наивности и

глупости, не додумался, что нас хотят наградить тумаками. И

вот тут для эффекта, этот бугай перекинул меня через свою

голову, как перышко. Все-таки, он зрелый мужчина, а я всего

лишь семнадцатилетний пацан. У меня закружилась голова и

потемнело в глазах. Ну, думаю, конец, убьет. Я пытался

вскочить на ноги и убежать. Но не тут-то было, он снова

навалился на меня.

Наконец, мне удалось столкнуть этого разбойника со

своих ног. Я взревел, криком и показом руки отвлек его

внимание. Он как бы поднялся на колени. Я этим случайно и

воспользовался. Я еще ревел безотчетно, еще не мысля

остаться живым. Но он поднял голову. И я собрав все силы

нанес ему удар ногой в лицо. Теперь он взревел и опрокинулся

навзничь. Он схватил свое лицо руками, и товарищи его

расчета увели его в землянку. Позвали фельдшера Курыловича

и он отремонтировал его. Я боялся, что еще будет неизвестно.

Но драка не получила огласки. Все промолчали. А у меня

долго болело все тело. Словно меня пропустили через шнек

мясорубки. А Курылович вышел из землянки и подмигнул мне

одобрительно.

Чевелев во всей этой истории был на стороне своих

товарищей по старому расчету. Ко мне близко не подходил.

Смотрел на меня настороженно. Практически он не состоялся

нашим командиром. Весь наш расчет с ним не разговаривал.

Он теперь тихо подавал команды, а мы молча выполняли их.

Мне страстно хотелось ему отомстить. Я видел, пока мы

возились стоя, он держал меня и тыкал кулаками в бока. И

другие ребята, которых я опрокинул, надавали мне тумаков, но

они были не болевые, скорее моральные. К этим парням я зла

не имел. Наплевать, сказал я себе. – В игрушках – попадают

бабушки, – говаривал мне дедушка Яков Трофимович. И

добавлял: – Терпи казак – атаманом будешь.

75

76

И вот, как-то, на утренней физзарядке я не утерпел, еще

было темно, я перекинулся с Чевелевым не лестными словами,

он бросился на меня с кулаками. Видимо, я подбил его

словами на агрессивность, вывел его из терпения. Тут мы

оказались один на один. Пару раз я смазал ему по физиономии

по-кочегарски, кулаки-то у меня, как гири. Я по двадцать

четыре кубометра дров перекидывал в топку за смену. Это

надо знать. Чевелев оба раза слетел с коньков, с ног на землю.

Повреждений не было, но он, все-таки, доложил командиру

взвода. Был у нас в это время командиром взвода молодой

лейтенант грузин, хмурый горбоносый парень с Кавказа. Я

забыл его фамилию, потому что трудно было выговорить. Он

выглядел, как грузинский князь, горбоносый, с черными

усами, никогда не улыбающийся. Не знаю, может, хороший

человек. Он спортсмен, высокий, стройный, жилистый,

футболист. После войны строил стадион, а потом ушел в

футбольную команду и с нами в Японию не поехал.

– Ну, что, Скатулин, дрался? С командиром? В

штрафной батальон захотел? Отправлю! Знаешь, что это

такое? – У лейтенанта губы были надуты и оттопырены

вперед воронкой. Мы стояли в лейтенантской землянке. Он

меня вызвал для разборки происшествия. Я стоял по стойке

смирно, не дышал, не шевелился.

– Никак нет, товарищ лейтенант! – Мои губы были

тоже надуты. Он поводил усами из стороны в сторону, а я

вздрагивал губами, готов заплакать. Лейтенант, как бы

принюхивался, его снежные белки глаз были чисты и

непорочны, а карие зрачки рубили меня грузинскими

кинжалами. Мне оправдаться не удалось, хотя бы потому что

командир всегда прав, а лейтенант меня не слушал и я больше

молчал. На другой день, как рассвело, лейтенант построил

взвод и коротко рассказал о происшествии. Отправка на губу

76

77

состояла из целой театрализованной церемонии. Из монолога

лейтенанта и моих действий получалась интересная картинка

– Взвод, в деве шеренги становись! Равняйсь! Смирно!

Товарищи красноармейцы, Скатулин подрался с командиром

расчета младшим сержантом Чевелевым, ударил кулаком его

два раза. – В строю послышалась реплика.

– Так ему и надо. Мало дал.

– Молчать! Кто это сказал? Николаев, это ты?

– Николаев – это я, но я это не говорил. А потом, вы

говорите молчать, а потом спрашиваете, кто сказал?

– Молчать. Николаев не разговаривать.

– Есть молчать.

– Красноармеец Скатулин? – тут наступила

торжественная минута. Ни звука, ни шевеления.

– Я, красноармеец Скатулин.

– Выйти из строя.

– Есть выйти из строя.

– За грубое и не допустимое поведение с командиром

расчета, от имени командира батареи, объявляю пять суток

простого ареста с содержанием на гауптвахте.

– Есть, пять суток простого ареста.

– Младший сержант Чевелев, снять со Скатулина

погоны и ремень. Вот записка об аресте. Отвести на КП

дивизиона и сдать под расписку на гауптвахте.

Чевелев долго отстегивал с моей гимнастерки мои

погоны, снимал ремень с меня и все время зло ухмылялся,

глядел мне в глаза и брызгал дыханием мне в лицо. Я не

шевелился. Я не дышал. Но внутри, как в топке парового

котла, бушевало пламя Ненависти, которое поднимало пар и с

которым я справился с помощью клапана разумности. Служба,

прежде всего, сказал я себе. Не распускай нюни. Принимай

удары судьбы, какие они есть. И это не конец жизни. Все еще

77

78

впереди. А расчет стариков второго орудия стоял в стороне и

громко хихикал, даже грузин обернулся и погрозил кулаком.

Гауптвахта была в чуме караула, на самой вершине

сопки. Чум большой, он разделен на четыре части. Мне все

знакомо, десяток раз я был в карауле. В комнате для

содержания арестованных досчатые нары человек на пять,

стол у окна и две скамейки. Когда я вошел в эту каюту, то там

сидел за столом человек в полушубке, спиной к выходу и

читал книгу. Он встал и повернулся ко мне. Я сразу узнал

своего командира, орудийного мастера дивизиона, старшего

сержанта Брянкова.

– Здравия желаю, товарищ старший сержант. – Я как и

полагается, принял стойку смирно и приложил руку к

головному убору. Он улыбнулся, покачал головой, подал мне

правую руку, а левой похлопал мне по спине, прижав меня к

себе, как беспутный отец блудного сына.

– Здравствуй Скатулин. Я не радуюсь, что мы

встречаемся на гауптвахте, но рад тебя повидать. Пребывание

на вахте, не на самом худшем месте, не значит, что ты плохой.

Солдатский – курорт.

Брянков жил на третьей батарее, которая стояла за

рекой на пойме. Он лет семь или восемь, как служит в армии.

Сейчас служба у него вольная. Ходит по батареям. И как

молодой человек в годах, прослыл бабником. Он часто уходил

в самоволку на мыльный пузырь. Я уже говорил, что так звали

батальон обслуживания. В этом батальоне только девушки.

Они стирали белье для красноармейцев, кальсоны, рубашки и

портянки. Патруль отловил орудийного мастера и на этот раз.

Брянков допросил меня, почему боги так не милостиво

обошлись со мной. А я чуть ли не плакал. Он два дня

уговаривал меня.

78

79

– Да наплюй ты на эту вахту. Все это ерунда. Я слышал,

что какому-то быку морду раскрасил. Молодец да и только.

Но не подозревал, что сделал это ты.

Почему-то гауптвахту Брянкоа именовал вахтой,

морским словечком. На гауптвахте нас ничего делать не

заставляли. Да там нечего было и делать. Я два дня читал

книги, которых на этом курорте было полно. Если признаться,

то до этой гауптвахты, я практически книг и не читал никогда.

А тут я впервые вошел во вкус чтения. И потом, уходя

прихватил с собой книжечку. И в последствии я стал

книжником. Нет добра без худа и худа нет без добра. Я в

последствии собирал и читал книги, и приобщал товарищей к

чтению. Вот видите, нет добра без худа. Я во время сел на

вахту, и во время приобщился к книгам И теперь я могу

сказать, что я такой какой есть, всецело создан книгами.

Еду нам три раза в день приносили в котелках. На

прогулку мы выходили без ограничения, гуляли на виду у

часового. Только что угнетал и давил груз, что ты арестант.

– А на Чевелева я найду управу. Я хочу по батареям и

знаю, что Чевелев мерзавец. Давай твою шинель постелем, а

моей шубой укроемся. И будем спать, как на печке у тещи.

Я уже свыкся со своим положением. И даже мне

понравилось отдыхать, валять дурака, почитывать книжечку. К

нам заходил начальник штаба капитан Сивков. Он славно

побеседовал со мной. Расспросил подробности.

– Но, Скатулин, ты имей в виду, что ты прав в чем-то,

но ты во многом и не прав. Запомни святое правило, избегать

драк любым способом. Замолчать, отвернуться, уйти, убежать,

убедить своего оппонента, но не пускать в ход кулаки. Вот

так-то. Понял?

– Так точно, товарищ капитан. – Я стоял перед ним

навытяжку. Он все время посматривал на меня сверху и

донизу.

79

80

– Начальник караула, Подайте мне записки об аресте.

А тебе Брянков, я затрудняюсь, что и сказать. Разве, что

посоветую не попадаться на глаза патрулям. Ты не мальчик.

Так, вот я пишу на записках свою резолюцию. Освобождены

досрочно, некогда тут прохлаждаться. Вы свободны. – Он

посмотрел на нас обоих проницательными умными глазами,

пошевелил руками, как бы взвешивая слово. – Нет, не

свободны. По батареям богом. Надо воевать. Каждый человек

на учете. Доложите своим командирам о прибытии, а они

пусть доложат мне.

Начальник караула подал нам погоны и ремни. Я

торопился пристегнуть и убежать из этого дома отдыха.

Говорят, что птица любит свободу. Я думаю, что это

словесный допуск, свободу любить нельзя, как нельзя любить

воздух. Хотя нельзя исключить, что свобода то же чем-то

иногда пахнет, например, цветками черемухи, а неволя

угнетает угарным газом. Все относительно стоимости, за что

и какую человек платит цену. Но у меня все еще впереди. В

том числе и новая гауптвахта.

– Что за солдат, если не побывал на гауптвахте! –

Сказал мне на прощание старший сержант Брянков и обнял,

словно своего сына, нежно и трогательно.

Я пришел на батарею, как не в чем не бывало, будто

ничего не случилось и не произошло. А на самом деле я

родился заново. Я не поумнел, но я стал другим человеком. И

я этого не мог объяснить. Я всем по порядку доложил о

прибытии, комбату, командиру огневого взвода, и Чевелеву.

Только комбат сказал назидательно и утешительно.

– Скатулин, ты храбрый или отчаянный мальчишка. Это

хорошо. Но эти качества надо проявлять в бою с фашистами.

– Хорошо Скатулин, – встретил меня лейтенант

Токарев, а не грузин. – Правильно. Не давай себя в обиду.

Готовь себе лыжи. 23 февраля поедешь на дивизионное

80

81

соревнование. Комбат тебя назначил. Он тебе не говорил?

Нет? Так вот я говорю. Два дня тебе на тренировки, покатайся

вокруг батареи, да по полю до речки.

Соревнования проходили на другой стороне реки

Петсамо-йоки. От нашей батареи состояла команда из пяти

человек в сопровождении лейтенанта Токарева и сержанта

Курыловича. Мы в полной темноте, в шинелях, с вещмешками

и автоматами, на лыжах прошли мимо церкви, через мост, и

перед гигантским уступом скалы, в цветных слоях, почти как

под навесом, по ухабистой каменистой дороге, с полчаса

поднимались на плато.

Под скалой у дороги мое внимание привлекал

огромный камень, в диаметре метров десять, а то и больше.

На голове камня снежная с косынками папаха, а лицо с

разводьями и прожилками цветной басковитой гаммы. Я

смотрю на камень зачарованно и мне становится жутко.

Камень лежит на пригорке, и даже от дуновения ветра, может

покатиться на меня. Он чуть держится за дорогу. Он, если

скатится, то раздавит мост и заткнет эту реку, как пробка

бутылку, как кулак богатыря. Он сметет все на своем пути,

достанется и церкви на той стороне реки. Она, я подумал, со

страху упадет.

На дороге не везде могли разъехаться два автомобиля.

Но были карманы, в которые можно заехать для разъезда. Мы

собрались на второй батарее. И через полчаса, хорошо

продрогнув на свежем морозе, группами двинулись на

небесное плато.

На плато было с полсотни военных и пара автомобилей.

Наверно, машины начальства и медицинской службы. С этого

плато просматривался весь небесный мир, и казалось, что

горизонт не имеет конца и края. Это заброшенная Вселенная.

Плато заселено редкими трех-четырех метровыми северными

81

82

березками, отдельными кустарниками и каменными глыбами.

И все это присыпано белым снегом с голубым отливом, а

матовое небо гигантским зонтом висит сегодня над полярным

безмолвием и северным сиянием. Становилось немного

жутковато, будто я нахожусь на необитаемой планете, и

отсюда к людям уже вернуться нельзя. Но командные голоса

выводят меня из оцепления.

– Первая смена на старт! Готовы? Подравняйтесь!

Пускаю по одному. Время записываю для каждого. На

четвертой батарее отмечаетесь по времени. Там у нас стоит

свой человек. Возврат сюда же. – Всеми соревнованиями

руководит комсомольский комиссар, лейтенант, самая

красивая девушка в дивизионе. Она само изящество. Несмотря

на приличный морозец, она в хромовых сапожках, в идеально

подогнанной фигурной шинели, при всех ремнях и с наганом.

Из-под офицерской шапки ушанки, сдвинутой на бок,

выбиваются пряди темных кудряшек, завитушки с колечками.

Соревнование было на десять километров. До меня

очередь дошла в конце соревнования. Почему? не знаю! Я на

старт встал последним. Я эту дистанцию прошел с большим

трудом. В конце не бежал, а еле двигал ногами. Какой из меня

спортсмен на лыжах. Я в школе в седьмом классе участвовал

на соревнованиях один раз. У меня своих лыж никогда не

было, а школьные лыжи дали только на старте на реке Мологе,

около деревни Соловцово. Так что ни о каких результатах не

могло быть и речи. И меня послали от первой батареи на

соревнования для престижа, одного устюжанина. Я одет был

по первой и последней моде: шинель, ботинки, обмотки.

вещмешок, автомат, патроны, противогаз и паек на три дня.

Уже сделали заезды красноармейцы обоего пола всех четырех

батарей, пускали на старте лыжников через несколько секунд.

– Ну, что Скатулин? Может не пойдешь? Вернувшиеся

последние доложили, что на лыжне объявились немцы. – Кто-

82

83

то меня спросил из большой толпы людей в белых

полушубках

– Ты не боишься? Там немцы или финны. Начальство

лыжню не снимает. – Спросила участливо меня прекрасная

дева, заглядывая в глаза. Словно проверяя, нет ли у меня на

глазах слез. Я перед всеми выглядел зеленым мальчишкой, а

может желтым куренком.

– Но мы тебя можем не пустить. Конечно, немцы на то

и немцы. И мы их не должны бояться. Мы их обязаны

уничтожать. Но, если ты боишься, то можешь не ходить. –

Прекрасная дама трясла меня за рукав, обдавая меня

волшебными запахами духов, какие я никогда и не нюхивал. У

меня закружилась голова. Она мне не дама. Она с

царственного Олимпа. Но провалиться мене сквозь землю,

чтобы я признался ей, что я испугался, даже, если и так. Да и

вообще, что она думает, что я должен расписаться при всем

честном народе, что я трус. Да за кого она меня принимает?

– Ну, что вы, товарищ лейтенант! Я боюсь? Кого

боюсь? Немцев? Давайте старт. Я – пошел!

– Счастливо, храбрый юноша, – вдруг сказала она

совсем не по-солдатски, а скорее по-матерински. –

Счастливо, будь осторожен. В случае чего, прячься за камни.

Не лезь на рожон.

Эта задержка на пустые разговоры была не в мою

пользу. Прошло несколько минут и передние ушли, скрылись

из виду. Я остался один. Мне уже никого не догнать. Бегу один

по лыжне, то вверх, то вниз, между камней в человеческий

рост, и валунов с грузовой автомобиль, между кустарниковых

зарослей и редких березок. Смотрю углубленно на лыжню,

чтобы не наехать на камни и бросаю назидательные взгляды

по сторонам, как бы немцы не взяли меня на мушку. Автомат

за спиной, поэтому изобретаю, что мне делать при встрече с

83

84

врагами. Ну самое лучшее, конечно, падать камнем на снег, в

случае любой опасности. А потом уже хвататься за автомат.

Лыжня тяжелая, я уже спотел, но на ресницах снежный иней,

мешает глядеть.

И вот слышу автоматные очереди и одиночные

выстрелы. Впереди показались три человека. Ага, думаю, я не

один, мне стало веселее. Однако, что происходит? немцы

появились или они и не исчезали? Идет перестрелка. Кто

пострелял, тот поехал дальше. Вроде бы лыжня наша на пути

атаки и преследования. Стрельба прекратилась. Видимо

небольшая группа противника отошла, увидев массу

лыжников, как бы окружающих их. У страха глаза велики.

Противник теперь боялся наших красноармейцев, ходил к нам

в тылы, но встретив бойцов, немцы задавали драпака, как

говорили ребята. Ясно было, что нынче не сорок первый. наша

взяла. Я благополучно доехал до нашей батареи МЗА,

получил талон и пустился в обратный путь по другой лыжне,

и опять один.

Когда я пришел на старт, там шел разбор

происшествия, и немного не мало, на меня не обратили

особого внимания. Я отдал карточку лейтенанту.

– Ну, молодец, что пришел, что все в порядке, а я очень

беспокоилась. Ругала себя, что пустила тебя одного.

– А разве я мог не придти? Мог куда-то деться?

Пока я ехал по лыжне, однажды в мыслях пронеслась

героическая мечта. Мне попадаются два немца, я одного в бою

уничтожаю, а второй убегает. Естественно, я совершаю

героическую погоню в течение всей ночи. И с рассветом беру

в плен немца, обезоруживаю его, заставляю отрезать на

брюках пуговки, чтобы его руки были заняты удержанием

штанов. Гружу на него все свое имущество и так привожу

пленного к моему лейтенанту. И не хвастаюсь своей

84

85

смелостью и находчивостью, героизм виден и так, не

вооруженным глазом. Она меня целует и обнимает, а затем

представляет к награде, к медали за отвагу. Она, как

комсомольский вожак, гордится своим комсомольцем.

Размечтавшись, мне не удалось додумать развитие сюжета, я

услышал выстрелы на лыжне. Но я предстал перед ней героем.

И я был счастлив.

Она не поддельно была настолько рада моему

возвращению, будто с того света, что легонько обняла меня,

похлопала по спине.

– Хорошо! Я вижу, что ты очень устал? Иди на третью

батарею. Там жди меня. Я за тобой заеду на машине. Нам по

пути ехать на КП.

Я ждал машину в одной из землянок третьей батареи.

Расчеты дежурили у орудий. В землянке было довольно

прохладно. Но меня беспокоил голод. Дело было уже к ужину,

а я еще не обедал. Голод, говорят не тетка. В землянке я

поискал, что-нибудь поесть, однако, ничего не нашел. И уже

собрался уходить, как за мной заехала машина, но самого

красивого лейтенанта в ней не было. И я больше эту

прекрасную девушку не встречал в своей жизни. Она исчезла,

как жар птица, сгорела и не оставила пепла. Но я о ней

больше и не думал. Она для меня была не более, чем картина

на стене, хотя мне было приятно видеть ее и говорить с ней.

Но вот, царапина на сердце, похвастаться перед ней

героизмом, осталась навсегда.

Мальчишка, мальчишка, что ты знаешь о себе? У тебя

все еще впереди, если шальная пуля не вышибет из седла.

Жизнь прекрасная и удивительная продолжается. С тобой

всегда упоительная мечта. Самое лучшее свойство человека –

мечта. Я кто бы и кем бы ни был, но всегда могу быть кем

угодно моему воображению. И делать в мечтах могу, что

захочу. Могу целоваться с принцессой Англии, беседовать со

85

86

Сталиным, посоветовать Жукову как взять Берлин,

отправиться в путешествие в созвездие Девы и предстать

перед простой пастушкой лейтенантом с медалью за Отвагу.

Главное свойство мечты, я есть красноармеец в обмотках,

могу созерцать...

Как-то ночью или днем, но брезжил рассвет, подняли

нас по тревоге, обычной, ничего не значащей.

– Тревога! В ружье! К бою!

Пока я добежал да орудия из своей землянки, с ворохом

в руках, с шинелью, вещмешком и оружием, старый расчет

второго орудия, в распахнутых полушубках, занимал боевые

расчетные места. В напряженной тишине вращаются жерла

орудий и слышатся отрывистые, но скупые команды обычной

работы.

– Первое готово! Второе готово! ...

– Совмещай! Читай взрыватель! – Это уже знакомый

голос комбата с КП батареи капитана Андрианова. На фоне

светло-мутного неба торопливо разворачиваются стволы

орудий с дульными тормозами, к югу под углом в 45 градусов.

Мне почему-то показалось, что задрожала земля от грозного

напряжения человеческих душ, как речной рябью вода на реке

от дуновения холодного ветра. Сейчас, я подумал, будет

жарко. Да, к югу от нас слышится нарастающий тяжелый гул

надвигающейся грозы. Я вижу что стволы ведутся под углом

возвышения примерно под 45 градусов. Я не знаю, как далеко

может лететь снаряд под таким углом, но вертикально орудие

стреляет на пятнадцать километров. У немцев с десяток типов

самолетов: фоков, юнкеров, миттеров, шмитов, и еще я не

знаю каких. Гудят с надрывом, идут на Мурманск. Я полный

невежда, я не знаю таинство стрельбы, как можно определить

в мутном небе цель. Когда Луна видна, то по ней можно

стрелять, так как есть мишень, а самолетов не видно. Кто

86

87

вырабатывает данные и дает координаты. Пока я размышлял и

изобретал способы стрельбы, поступила команда.

– Заградительным! Двумя сериями! Заряжай! –

Брякнули глухо гильзы снарядов, как удары железкой по ведру

с водой. Щелкнули с лязгом затворы. Ждем секунду, ждем

минуту, вот капитан Андриянов потрясет воздух командой

огонь. Но орудия перестали вращаться, следовать за целью,

замерли на месте. Батарея отключена от командного пункта

дивизиона. Но никто не понимает в чем дело? Орудия застыли

со снарядами в каналах стволов. Теперь на батарее слышен

шорох полушубков и хриплое дыхание простуженных

артиллеристов.

На батарее три расчета старослужащих, а на четвертом

наши устюженские ребята. Заряжающий Вовка Николаев, а

наводчик Мишка Снаксарев. Остальные три молодых расчета

стоят за брустверами, готовые помочь или заменить

товарищей. Ждем, когда кого-нибудь убьют, тогда мы заменим,

как в Китайской восьмой армии, подносчикам доставалось

оружие и они становились бойцами.

Небо просветлело, наверно наступил день, я вижу, что

светло, но не осознаю. Наш дивизион промолчал. Мы

продолжаем стоять окаменелые. Самолеты прошли к

Мурманску. И я вижу, что пальба идет со всех сторон. На

чистом небе, над Мурманском, весь горизонт в облачках

разрывов, сплошное решето облачков. Это потрясающая

картина. И только со стороны полуострова Рыбачьего или

Среднего летят огненные головешки. Двухметровые огненные

смерчи, змеи горыничи, двумя трассирующими дорогами

пронизывают небо. Видно как летят снаряды, значительно

медленнее, чем трассирующие пули автомата.

Прошло буквально две или три минуты. Наши орудия

завертелись. Самолеты противника не долетели до

Мурманска, как повернули обратно. И вот они уже над нами,

87

88

чуть южнее нашего зенита. Опять пришла наша очередь

открыть огонь.

– Бат-тарея! Заг-градительным! Двумя сериями! Огонь!

И пошла работа. Ребята молодцы, лупят почем зря. На

короткие секунды, между выстрелами, пауза невероятной

тишины. Дышится тяжело удушливой, но приятной пороховой

гарью. Над батареей несутся голоса.

– Откат нормальный! Откат нормальный!

Но, как потом выяснилось, четвертое орудие не

стреляло. А Черемухин, четвертый номер, хозяин угла

возвышения и чтения отката орудия, докладывал на всю

батарею что откат нормальный. Почему? Это выяснили потом.

А пока мы смотрим, как заряжающий нашего второго орудия

схватился рукой за правое плечо. Это гильза, выскочив из

патронника после выстрела, ударила по косточке плеча. Да, да,

того самого парня, моего противника, которому я ударил ногой

в лицо во время драки. Я слышу голос командира орудия

старого расчета.

– Скатулин, к орудию! – Заряжающий нагнувшись,

качался у орудия. Я мгновение медлил, не понимая, что от

меня требуется. Но вот сообразил, я подскочил к казеннику и

шестой номер кинул мне снаряд в руки. Я дрожащими руками

положил головку снаряда на казенник и правым кулаком

вогнал снаряд в патронник. Затвор вытолкнул мой кулак и

пальцами дернул ручку, не понимая и не осознавая, что делаю.

тут Чевелев прав, голова в это время не должна

думать. Тут человек автомат. Стоило и было зачем дергать по

пятьдесят раз за смену дежурства. Не помню я сколько мне

пришлось сделать выстрелов из двух серий по пять снарядов.

Самолеты улетели. Они на этот раз не бомбили. Не

бросали осветительных ракет. Зачем они прилетели? Трудно

ответить на этот вопрос с тактической точки зрения. Но я

88

89

мечтатель. Интересно поставить вопрос: кому это выгодно?

Размышляя над этим вопросом со стратегической точки

зрения, мне показалось, что это была разведка с дальним

прицелом, которую наверно разгадали без особого труда в

наших штабах. Успехи наших войск на западных фронтах

натолкнули противника на мысль, а не проверить ли, может

русские сняли свои войска на Севере? Если так, то можно

нанести неожиданный отвлекающий удар по-пустому, но

больному месту. Утопающий хватается за соломинку. Это надо

понимать.

Четвертое орудие не стреляло потому что заряжающий

Вовка Николаев перед стрельбой не перекрестился, не снял

рукавицу с правой руки. Он при заряжании снаряда вместе с

гильзой загнал в патронник палец своей рукавицы. Гильза

полностью не дошла, заклинилась, затвор не поднялся и не

закрыл патронник. Орудие оказалось выведенным из строя. А

Черемухин, слыша выстрелы других орудий, со страху

схватился за дугу лимба угла возвышения и кричал, что откат

нормальный. А почему он должен быть не нормальным?

Орудие не стреляло, челночный целик стоял на месте.

– Откат нормальный! Откат нормальный!

Этот доклад все слышали на батарее, в то время, как на

других орудиях четвертые номера молчали. Об этом нам

рассказал комбат капитан Андриянов. Ему была посвящена

целая политинформация. Был смех и грех. Однако никто не

был наказан. Хотя на батарею приходило много чиновников с

допросами, в том числе приходил парторг капитан в ремнях и

его спутница комсорг, девушка лейтенант, самая красивая

девушка в мире, какую я встречал и видывал в лицо. Молодые

девушки все красивые, не красивых людей не бывает. Но

однако красота это все-таки качество изящной и

пропорциональной гармоничности цвета, линий и всех частей

89

90

изысканного тела, и в первую очередь обнаженной части,

открытого лица. Но ведь и уроды бывают красивые своей

уродливостью. Только стоит присмотреться и понять

торжество природы. А может быть и красота – это

своеобразное уродство.

Конечно, при всей гладкости разбора подчиненные

готовы были умереть со стыда или провалиться сквозь землю.

А снаряд торчал из орудия, вернее гильза, как укор и колол

глаза. Николаев требовал всех разойтись. Но никто не знал,

что делать? Такое не только в дивизионе на первой батарее, но

и в истории артиллерии произошло наверно первый раз.

– Разойдись! Разойдись! – кричал заряжающий

отчаянно Вовка Николаев. – Я снаряд выбью банником через

канал ствола. Сам загнал, сам и выбью. – И еще сильнее

надрывался, – погибну так один. Товарищ капитан разрешите?

Было ясно, что делать этого нельзя ни в коем случае.

Удар банником по головке снаряда вызовет взрыв. Видимо

снаряд придет в боевое положение и взорвется в канале ствола

и изуродует орудие. Конечно, офицеры это делать Николаеву

не разрешили. Но вскоре на батарее появился мой побратим

по гауптвахте и бывший помощник командира взвода,

орудийный мастер, старший сержант Брянков. Его сюда на

первую батарею привели прямо с мыльного пузыря, вытащив

из постели зазнобушки. Теперь его перестали сажать на вахту.

До него было начали тащить снаряд за гильзу, но побоялись,

что снаряд останется в стволе. И тогда,будто бы, снаряд будет

невозможно извлечь. Но орудийный мастер, понятно, что

мастер своего дела, он ничего не боялся.

– Товарищ капитан, – сказал он Андриянову, – все будет

в порядке. Не пройдет и полчаса, как орудие будет готово к

бою.

– Что? банником будешь выбивать? Давай я помогу. –

Кто-то вызвался из старых артиллеристов,

90

91

– Банником? Я тебе дам банником по хребту, Снаряд

инерционного действия, придет в боевое положение и через

несколько секунд взорвется. Ах вы, горе стрелки. А в общем-

то все чепуха. Товарищ капитан, уберите людей подальше. Я

все сделаю один, как дважды два. Помощь мне не нужна.

И действительно, мастер своего дела, неразрешимую

проблему решил через полчаса. Он вытащил гильзу

специальным приспособлением с зацепом, оставив снаряд в

стволе, что так боялись сделать, Потом спокойненько

вытряхнул порох, и отпилил сантиметров двадцать гильзы,

ножовкой по металлу. А потом засыпал ползаряда пороха в

укороченную гильзу, зарядил в орудие и элементарно

выстрелил в небо над Петсамо. Мы видели клубок белого

дыма. Еще долго-долго на каждой политинформации

вспоминали Николаева и Черемухина, пока этот случай не

превратился в анекдот, потому что случай-то анекдотический.

Потом мы узнали, что наказали командира старого

расчета, пожилого сержанта Пименова. Как известно, в любом

промахе всегда должен быть найден стрелочник. Сержант

Пименов, насколько я помню, человек степенный, высокий,

худощавый, член партии ВКП/б/. Я полагаю, что Пименов был

учитель физики или математики. Поскольку хорошо

разбирался в баллистике и выработке информации для

стрельбы, И говорил он поучительно, как учитель. Он был во

время стрельбы у орудия, как и должно быть командиру. Не

важно, что стрелял другой расчет, не его орудия. Но орудие

его. Он не доглядел, что Николаев заряжал в рукавицах.

Сержант Пименов получил несоответствие и был отчислен из

дивизиона. Вероятно, он был отправлен в пехоту на один из

западных фронтов. У нас часто провинившихся отправляли в

Европу.

Как-то комбат капитан Андриянов построил всю

батарею, развернутым строем на восток, навстречу солнца.

91

92

Наш взвод молодых оказался на левом фланге, ближе к центру

батареи. Капитан обходил строй и проверял весь личный

состав, все ли на месте и как одеты. Делал замечания.

Некоторые дневальные не явились на построение. Капитан

тогда шумел, тут же вызывал в строй через посыльных.

Наказывал опоздавших, объявляя выговоры. Видно было, что

комбат получил от начальства какой-то нагоняй или утром

встал не с той ноги. Он шумел и гонял посыльных. И вот

капитан дошел до приборного отделения, в котором

одиннадцать девушек и только командир приборного

отделения сержант мужчина. Высокий парень, крикун,

строптивый и нервный. Мне казалось, что с девушками он

обращается грубовато, дерзко. У него два голоса, один для

подчиненных девушек, хрипловатый и визгливый, и другой

голос для мужчин, спокойный и мягкий. Под стать ему и его

помощница, девушка младший сержант. Она часто кричит на

своих подружек подчиненных.

– Где Орехова и Зуева? – Рявкнул комбат так, что у него

задрожали губы. И у него сверкнули белки, немного

поблекших глаз, словно сабли. Он бросился к командиру

отделения и его помощнице. Все видели, что они в паре

никогда не давали девушкам списку. Никогда не давали

разговаривать девушкам с красноармейцами или по подъему

девушек сбрасывали с нар и выкидывали из землянки. Бывало

слышно, как в девичьей землянке утром стоит визг и гам.

– Где Орехова и Зуева? – Повторил еще грознее комбат.

Он тут на учителя был не похож. Тут проявлял волю

заправского командира. Сержант выскочил из строя и

бросился бежать к землянке. Но он не успел сделать и десяти

шагов, как получил команду отбоя.

– Куда? Назад! – Сержант мгновенно вернулся в строй,

а капитан метнул взгляд на левый фланг строя, и увидел меня

крайнего. Все вытаращив глаза смотрят на комбата, в том

числе и я.

92

93

– Скатулин, марш за Ореховой и Зуевой!

– Есть, товарищ капитан, бежать за Ореховой и Зуевой.

– И я бросился со всех ног выполнять приказ. Я спрыгнул

через все ступени к двери землянки. Сходу толкнул дверь

плечом и влетел в помещение. И остолбенел. Ну и осел,

мелькнуло у меня в голове. К девочкам прежде чем войти надо

постучаться. Спросить разрешение. Так делать полагается

воспитанному человеку. Зуева стояла обнаженная до плеч с

поднятыми руками, ко мне в пол-оборота. Она на руках

держала рубашку. А Орехова стояла ко мне лицом в чем мать

родила. Она стояла с тряпкой в руке, то ли с рубашкой, то ли с

трусами. Она от неожиданности прижала тряпку к груди,

потом к животу, как будто вспомнила о чем-то более важном.

Но я успел рассмотреть все, и верх и низ, и был потрясен

красотой девичьего тела. Я еще никогда не видывал

обнаженных ангелов. К тому же, после остолбенения, я

натурально испугался, покраснел и меня бросило в пот. И

несмотря на свое бесстыдство, я продолжал смотреть на

обнаженные тела. Я не мог отвернуться. Я потерял

ориентацию в пространстве, память и забыл о совести.

Наконец, я пришел в себя и стыдливо отвернулся.

– Ну что? – Зыркнула Зуева, – красивая я. Посмотри

еще. Я разрешаю. Красивая? Ну чего ты стыдишься. Раз уж

пришел, так посмотри на нас. Ты парень молодой, наверно

еще не видывал обнаженных девушек. Я бы с удовольствием

посмотрела на тебя, на голенького.

– Анька, не бесстыдничай. – не вполне серьезно, а

скорее шутливо, вымолвила со вздохом Орехова. Я бы то же

встретилась с Колечкой. Орехова не сдвинулась с места. Так

продолжала стоять обнаженной ко мне лицом. Теперь я опять

смотрел на них. Я совершенно растерялся и не знал, что

делать и что сказать. Но вот я вспомнил зачем пришел.

93

94

– Девочки, извините пожалуйста. Капитан вызывает.

Понимаете, капитан вызывает. – Выдохнул я, захлебываясь

воздухом.

– Ну и что с того? – Улыбнулась Зуева. – Первый раз

что ли, подождет. Ему хватает Ворониной. А мы не про него.

Подожди.

Первая оделась Зуева. Она толкнула меня в сторону от

двери к Ореховой и выскочила на улицу. Я совершенно

забылся, стоял и все еще смотрел на Орехову, зачарованный

картиной очкастой змеи. Это чудо природы стояло передо

мной и совсем не скрывало свое целомудрие.

– Ну что, Коля-Николай, как я? Красивая? – Ты

хочешь? Потрогай меня. Пощупай мои груди. Они еще

девичьи. Тугие, как мячики. – И она бросила трусы,

прикрывавшие родимое и желанное местечко, на нары. Она

красовалась передо мной, повернулась кругом, помахала

руками, как ангельская птица над головой. – Так скажи? Я

нравлюсь тебе? Я заметила, что на меня ты заглядываешь

больше, чем на других. Ну подойди, обними свою королеву.

Такое в жизни бывает только раз. Ведь ты обнять хочешь? Я

хочу, чтобы твои руки коснулись меня. Вот так. – И Орехова

подлетела ко мне и приложила мои ладони к своим яблокам.

Потом закрыла глаза и поцеловала меня в губы. Я ощутил в

своих руках ее стройное, гибкое, изящное, дрожащее и

податливое тело. Оно было мое. Я дрожал мелкой дрожью под

током ее напряжения. Природа ее тело довела до

совершенства, да плюс ее хозяйка не испортила еще себя ни

какими соблазнительными прелестями, излишествами и

нетерпимыми пороками наслаждений.

– А теперь иди, иди.

– Ну я пойду, капитан ругать будет. Что сказать

комбату? Он там метает громы и молнии, гляди, что укусит.

94

95

– Скажи, – она как бы задумалась, посмотрела на меня

и улыбнулась доверительной улыбкой, – скажи что-нибудь,

что придумаешь. – И она отскочила от меня за нары и присела.

Я вышел из землянки, у меня мокрая спина и слабость в

коленках. Вот попал в переплет, подумал я, нагорит Ореховой

и мне. Я подбежал в капитану с боку, он лицом стоял к строю.

– Товарищ капитан, ваше приказание выполнено.

– Что? Позвал? Что она там делает?

– Она присела, товарищ капитан.

– Как присела?

– Вот так! – И я опустился на корточки перед

капитаном, правым боком к строю бойцов, абсолютно без

всякой задней мысли, автоматически, но глупо и нелепо.

Капитан в двух шагах от меня, уставился на меня, как на

ископаемое, глядя сверху вниз.

– Откуда такой дурак и что это за новости.

Тут я догадался, что он думает, соображает, не дурак ли

я на самом деле, или не разыгрываю ли его. А мой вид наивен

и искренен, светлый, как первородное зеркальное личико

мальчика. Он видимо понял, что на свой точный вопрос,

получил так же точный ответ. И капитан нашел выход из

смешного положения довольно удачный, обратив сценку в

шутку. Он сделал шаг ко мне, пальцами правой руки коснулся

моего лба и толкнул меня. Я полетел кубарем вверх

тормашками, а капитан разразился не смехом, а хохотом,

заразительным и неудержимым, качаясь и держась руками за

живот. Он ходил вдоль строя, как косолапый медведь, и ржал

до слез в глазах. Весь народ в строю покатывался от смеха.

Был нарушен весь зловещий порядок, будто лопнула

фальшивая струна, а музыка заиграла гопака, пляши кому не

лень.

– Эх, вдруг, как бы круг. Как бы валенки отбросить,

подковаться на каблук. Припечатать, так что б сразу каблуку

95

96

тому каюк. Нет веселья без комизма, и комизма нет без

дураков.

А я все еще лежу скрючившись, с виноватым и глупым

выражением лица, отмороженного пацана, побитой собаки, с

поджатым хвостом. Капитан подошел ко мне, подал руку и

рывком поднял меня на ноги. Ну этого я совсем не ожидал.

– Хорошо, Скатулин, повеселил нас. Извини

пожалуйста, что не так. Не обижайся. Становись в строй.

– Есть встать в строй! – Я приложил руку к шапке, лихо

козырнув, и побежал на свое место в строй. А про Орехову

капитан уже совсем забыл. Да она ему была не больно и

нужна. Разве что для порядка, и строгой дисциплины. Но

какую можно требовать дисциплину от сидящей на корточках

девушки?

Капитан перестал смеяться, оглядел строй, от правого

до левого фланга и все красноармейцы замерли. Он, видимо,

понял, что нарушилась субординация. Нужно всегда держать

дистанцию начальнику между собой и подчиненными.

– Батарея, смирно! Прошу и требую, не опаздывать по

тревоге к орудиям и приборам, а так же в строй по команде

командира. Понятно? То-то, смотрите у меня в оба, зри в три.

Когда все разошлись, капитан Андриянов, поманил

меня пальцем, требуя подойти к нему. И повторил почти про

себя.

– Скатулин, что лежишь? Вставай! Становись в строй!

Извини, что толкнул. Мой поступок не уместен. Мне так

делать не полагается. Я унизил тебя. Не хорошо получилось,

хотя смешно.

– Что вы, товарищ капитан, мне совсем не обидно. Я

ценю вас и ваш поступок. Все в порядке. Откат нормальный.

И капитан опять разразился смехом. Подал мне руку,

пожал в знак дружбы и примирения.

96

97

– Откат нормальный! Молодец!

Как воюем? Да все так же. День и ночь, сутки прочь. И

пожалуй, мне рассказывать об этом не очень интересно.

Бегаешь, стреляешь, тренируешься, изучаешь технику, ходишь

в караул. Ох, как я не люблю стоять на посту. Два часа стоишь,

как не отесанная болванка. Я человек деятельный. Мне надо

двигаться. Тогда у меня работает голова. Я мыслю и страдаю.

Люблю и Ненавижу. А ведь некоторые люди могут сутками

сидеть с отключенными мозгами. Просто смотреть на небо.

Может и я когда-нибудь научусь блаженно созерцать себя, как

частицу природы. Но у меня еще не было времени и сознания

заняться собой, по совершенствованию разума, души и тела.

Но если до этого не додуматься, то счастливое время так и не

наступит. Но каждому свое, в свое время, говорят мудрецы. Ну

что ж, поживем, увидим. У меня все еще впереди.

Через несколько дней у нас была баня, настоящая своя

батарейная баня. Ее построили старики. До этого в баню мы

ходили пешком за пять километров в тыл. Там была еще

душегубка, тоесть автомобиль с жарилкой, дегазационной

камерой. Перед баней, которая в землянке, прямо на улице, на

снегу, раздеваемся до нагиша. Вешаешь свои шмотки, всю

одежду, на железную вешалку и отдаем в кузов специальной

парилки, в которой выжигаются все микробы. Потом,

помывшись кое-как, выбегаешь из бани, хватаешь свою

парящую одежду, и бежишь в предбанник одеваться. Вот

такие зябкие принимаешь процедуры. Потом всю дорогу, пока

идешь на батарею, сушишь своим телом парную одежду. А

морозец и северный ветерок подгоняет идти впритруску, будь

здоров.

А тут своя баня, сколоченная из досок, наполовину

присыпанная землей и каменьями. Баня, конечно

примитивная, но есть большое преимущество, не надо идти

пять километров туда и обратно. Полбатареи старики, они

97

98

обслуживали в первую очередь офицеров и сами себя. А когда

очередь дошла мыться девушкам, то старшим топить баню

послали меня с отделением. В бане две бочки, нижнюю топим,

а в верхней греется вода. Несколько ведер ставим на пол

холодной воды. Тут же девчонки моются, а раздеваются в

предбаннике. Воду носим аж из реки за двести метров, через

дорогу Линохомари-Никель. Печка в мойке, где моются

девчонки, дрова сырые, березовые, все время надо шуровать,

заносить воду. Естественно девчонки обнаженные, голые, в

чем мать родила. Но они нас не очень-то стесняются. Мои

товарищи стыдятся, хохочут. И не идут в мойку топить печку.

Приходится в основном мне в мойку носить воду и там топить

печку. Старшим назвался, полезай в кузов. Девчата шумят, то

мало холодной воды, то печка плохо горит, холодно, нет

горячей воды. И все беды сыплются на мою голову. А

девчонки по характеру и поведению разные.

– Эй! Родненький1 Куда ты прешься. Не видишь, что я

голая?

– Раньше не видел, теперь вижу.

– Ослеп, или нет? Так иди за дверь.

– Не слушай Варьку, шуруй печку, холодно.

– Пускай поглядит на мою девичью красоту, что тебе

жалко что ли? Не съест тебя. А парень он симпатичный. Я бы

с ним с удовольствием провела веселую ночку наедине.

– А мне приятно перед ним показаться.

– Эй, Скатулин, потри спинку, поцелую со смаком.

Так девчонки потешались над нами, зелеными

пацанами. Особенно доставалось мне. Они над стариками так

не шутили. Мы молча сносили их насмешки. Я отчетливо

понимал, что стариков к девушкам не подпускали. За шуры-

муры, амурные дела строго наказывали. За этим особенно

следили, замполит, парторг и комсорг дивизиона. Ну и

начальник особого отдела. У них были свои люди, которые

98

99

докладывали о шашнях мужского пола с представительницами

прекрасного пола. Был у нас случай, под горой, около

женского туалета, заметили ефрейтора, он шушукался с

прибористкой не первый раз. Это заигрывание кончилось

печально. Сначала комбат проработал его на

политинформации. А потом он исчез. Поговаривали, что

отправили в штрафную роту. Может нас пугали.

Девушки со мной были очень любезны. Я молчал,

стоял по стойке «смирно». Шуровал печку, носил воду, иногда

подавал ведро через дверь, но они не принимали. Некоторые

на полном серьезе возмущались.

– Ты что? Не можешь зайти и залить воду в бочку сам?

– Скатулин, Коля-Николай, отрываешь нас от мытья,

открываешь дверь, выстуживаешь баню. И так холодно. Ну

иди сюда, пообслуживай нас, прекрасных дам. Я тебя за это

поцелую.

Конечно девушек можно понять, тепла в бане не много,

а тут еще открытая дверь с моей протянутой рукой. Я

жду, когда они возьмут ведро, но они опять не берут. Девушки

моются долго, при этом еще что-то стирают. Орехова Марина

распахивает дверь и находясь во всей своей обнаженной

красе, вежливо с улыбкой приглашает.

– Милый мой, Коля-Николай, заходи, пожалуйста,

заходи смелее, да не бойся ты меня. Ух ты, мой ненаглядный!

Дай я тебя поцелую. Ведь ты мой, и только мой. А я твоя.

Правда?

И Марина проделывает блестящую процедуру поцелуя

под рукоплескание своих подружек. Она не скрывает своего

любовного отношения ко мне. Она торжествует своим

духовным чувством надо мной. И приводит меня в смятение.

Я боюсь раскрыться перед ней и перед другими,

посторонними людьми. Я законопослушный человек, может

99

100

быть хороший конспиратор, что нельзя, то нельзя, я

настоящий красноармеец. И эти все сказано.

Девушки в этот раз мылись очень долго. Они стирали

свое белье, базарили, судачили и ни куда не торопились, будто

они были не на войне. Чтобы они делали, если бы объявили

тревогу? Наверно в одних трусах побежали бы к приборам.

Правда, в эти часы дежурили другие батареи дивизиона.

Обеспечив баню дровами и водой, у меня оказалось свободное

время. А Николаев, как всегда заядлый трофейщик и

пройдоха, все везде обследует и пронюхает. И на этот раз,

когда ходил за водой на реку, обнаружил кучу железных

гранат, похожих на небольшие снарядики, видимо,

гранатометные. Со дна откручивался легко колпачок, с

полуметровой ниткой. Николаев доложил мне и мы

отправились эти снаряды осматривать. Любопытство не

вредно, но оно может стоить жизни. Нам на этот раз повезло.

Не было в снарядах сюрприза. Мы набрали снарядов, залегли

за бугор, между камней, и стали бросать снаряды, как гранаты,

предварительно выдернув за нитку боевую чеку. Вот в том все

и везение, что хватило ума залечь и быть терпеливыми.

Бросили, смотрим, дымят наши гранаты. Примерно минуты

через две снаряды или вернее гранаты взрывались со свистом

осколков. Арийцы, видимо, стреляли этими гранатами, из

какого-то оружия. Все просто, я обучил ребят бросать гранаты.

И они с большим удовольствием их перекидали. Это было

здорово. Вообще мальчишки любят взрывать.

Мы были молоды и жаждали действий. Готовы были

идти в атаку в любую минуту. Так я во второй раз овладел

гранатометанием. Первый раз я бросал гранаты на реке

Мологе, жестяные стаканчики, видимо Ф-1. Тогда Колька

Рябков позвал меня глушить рыбу. И мы поехали на лодке к

винзаводу. Но он побоялся бросать гранаты. Я, храбрый и

отчаянный парень, вынужден был это сделать. Гранат и

100

101

тротила можно было у военных достать сколько угодно. Они

даже продавали тротиловые шашки вместо мыла, натирая их

мылом.

Принеся очередное ведро воды, меня встретила, уже

одетая, Марина Орехова. Она была в кирзовых сапожках, в

синей юбке, в гимнастерке с ремнем, в шапке ушанке, и в

шинели внакидку на плечи. Она была веселая и радостная.

Улыбалась и заискивающе смотрела на меня, будто ожидала от

меня нестандартных поступков. Она была соблазнительно

прекрасная. Было часа три дня. Вроде бы потеплело. Уже

близилась весна, местами подтаял снег, обнажились камни от

снега и в проталинах пожелтевшие прошлогодние травы,

жаждали своей жизни. Вероятно, уже в это время у людей

просыпаются прекрасные чувства общения. Марина просто

ждала меня. Наш взвод не взаимодействовал с девушками

батареи, но мы друг друга уже знали хорошо в лицо, многих

по фамилии и имени. Постоянно встречались на

политинформации, на построениях, у амбразуры на кухне, и

на территории батареи случайно днем. А с Мариной Ореховой

я встретился, как уже описывал, в землянке. Так что я был уже

Мариной зацелован. А в общем-то мы, как нормальные люди,

живем, воюем, встречаемся.

Тут Марина берет меня под руку, обращается ко мне

покровительственно и повелительно, как к своему человеку.

– Пойдем-ка родименький, Коля-Николай, поглядим,

чем ты там занимаешься. Вижу еще дурачок, твоих рук

взрывы. Хочешь, чтобы голову оторвало? Зачем тебе нужны

эти взрывы? Сколько людей гибнет под пулями, а ты сам себе

ищешь смерть. Я запрещаю тебе рисковать. Понял? Если ты

сам себе не нужен, то ты нужен твоей маме. – И она

остановилась, взяла меня за руку и посмотрела мне в глаза. –

Ты нужен и мне. Побереги себя. И люби меня. – Марина

сделала шаг, дернула меня за рукав, остановилась, и опять

101

102

пристально посмотрела мне в глаза. Она ждет видимо моей

реакции на ее слова, а я молчу. Почему я молчу, я и сам не

знаю. Раньше до армии, я охотно иногда разговаривал с

девушками. А теперь я не знаю, что говорить девушке и о чем

говорить с девушкой. Все слова и мысли мои мне кажутся

глупыми и не нужными. А настоящих слов не найти. Я

перестал быть выдумщиком. Льстить и врать мне не охота.

Слово – серебро, а молчание – золото. Я не хочу изображать

из себя шута или лицедея. Это пошло и гнусно. Я

автоматически хочу быть порядочным мужчиной и настоящим

человеком. Только и всего. Но этого я хочу не умышленно, а

бездумно. Видимо мне нравится роль монаха,

поклоняющегося любви и ненависти. Но я не знаю

содержание грядущей пьесы. Есть только с привкусом горечи

опыт небольшого прошлого. Все-таки, первая книга моей

жизни Река Молога написана. А это для будущего уже что-то

значимое.

Марина ворчит сердито и уважительно, как-то по-

матерински, как умеют делать только любящие женщины. Но

она сама года на д три или на пять старше меня. Правда, по

военному времени, если взять один год, то он равен по опыту

школы целой жизни. Я поставил ведра у дверей бани,

поправил за спиной автомат. Я посмотрел со стороны на себя.

И увидел незавидного красноармейца. Вот он и есть –

настоящий солдат. Шинель уже подзаношенная, перекошена,

сгрудилась из-под ремня, брезентовый лоснящийся ремень на

боку, перекошен под тяжестью подсумка, противогазная сумка

болтается под левой рукой, тонкие ноги в грязных обмотках,

шапка видавшая виды торчком. Что тут можно сказать еще? В

таком виде, какие могут быть шашни с девушкой, форсистой и

опрятной.

Я, не очень связно рассказал про гранаты. Показал и

бросил одну в реку. Она тут не в шутку меня отчитала.

102

103

– Я вижу, что ты очень смелый. Ничего не боишься. Но

дай мне слово, что ты никогда не возьмешь в руки эту дрянь?

Даешь?

– Хорошо! Даю слово, никогда без дела не вынимать

кинжал из ножен, и не нажимать спусковой крючок, и не

бросать гранаты.

– Пойдем погуляем по бережку северной Волги-

матушки. Смотри, снег уже подтаял. Считай, что весна.

Победа не за горами. Наши войска под Берлином. Понимаешь,

наши ребята не под Москвой, когда я пошла в армию, а сейчас

под Берлином. Скоро мы вернемся домой. Как я хочу к маме

домой, ты бы знал. А ты хочешь домой, к маме.

– Я не могу думать о доме, Марина. Мне еще служить

по штату, как медному котелку, пока ложкой дно его не протру

до дырки. – Я изменил тему разговора. – Ты знаешь, если нас

поймают вдвоем, то нагорит, мало не покажется. Меня

отправят на губу. А я так ненавижу сидеть в тюрьме, люблю

свободу.

– Я хочу вернуться домой к маме вместе с тобой. –

Продолжала говорить Марина, что ее занимало. – Но я

понимаю, я старше тебя. И ты на мне не женишься. Не

принято жениться на старухах. Мне уже двадцать три года.

Как обидно, мою молодость съела война. Я вроде еще и не

жила. А чувствую себя старухой. Считаю, что жизнь моя

потеряна на войне. И все-таки я еще живая, и ребятам еще

поморочу голову, как только вернусь домой. Только найдутся

ли ребята? Наверно все перебиты мои соколики. А ты живой.

И я рада, что ты со мной. Хоть один день – ты да мой.

Марина была очень веселая, держала меня за руку и

иногда припрыгивала на одной ноге, как школьная девчонка.

– А ты боишься, что тебя посадят на губу? Дурачок ты.

В штрафною тебя не отправят, а меня тем более. Так что мы

ничего не потеряем. Но зато мы нацелуемся до

умопомрачения. Ты меня хочешь поцеловать. Признайся, тебе

103

104

хочется поцеловать меня? И мне очень хочется. И я этого не

скрываю от тебя. Ты мне нравишься. Может быть я люблю

тебя. У-у, дурачок.

Но вот она снова стала серьезной и рассудительной. От

нее иногда, как мне показалось, пахло свежим брызнувшим

молоком, душистым и ароматным, с примесью медовых

цветов. Мы перешли дорогу к реке. Река в этом месте

отскакивается от дороги, образуя полуостров. Местность без

холмов, но очень каменистая. И кажется, что круча над рекой

приспособлена была для обороны. Берег окаймляет каменный

вал, с признаками деятельности человека, как бы образуя

крепостную стену.

Теперь упомяну, что уже шел апрель 1945 года. Я

раньше природу не замечал, а тут увидел, что почки и трава на

севере еще не позеленели. А дышалось свободно и легко.

Чувствовалось, если хочешь заметить, то заметишь влажное

дыхание весны. Небо было не синее, а бледно-голубое, будто с

зонтиком из марли на Млечном пути, иллюзорно с крапинками

звезд. Так же иллюзия передавалась душевному состоянию,

что война на исходе, но, что мой солдатский мир вечен и

бесконечен. Я не могу представить себя вне данного

существующего состояния, как вечного солдата. Мне в голову

не приходило расслабиться, ходить без оружия, без него ни

шагу ногой. Гости нас все время навещают, то немцы, то

финны. Я, из-за спины, перекинул ремень автомата на левое

плечо. Уходим из расположения батареи и автомат должен

быть ближе к бою. Идем по тропинке вдоль реки, кругом

камни и кусты.

И опять возвращаюсь к своей персоне. Я скромный,

почему-то стал застенчивым парнем. Я не знаю о чем с

Мариной говорить. Я поймал себя на этой мысли. И от этого

еще больше стало мне неудобно и стыдно. Вот нашелся

недоразвитый кавалер. Пака о маме и гранатах говорили, то

все было хорошо и гладко. Но тема иссякла, как песок в

104

105

песочных часах. И я замолчал. Стало неловко. А может быть,

подумалось мне, оказавшись наедине, мы подошли к какой-то

границе своих чувств, перешагнуть которую, нужны мужские

усилия, пока мне неведомой воли и решительности. В общем

нужен мужской поступок.

– Коля-Николай, ну что ты замолчал? Развлекай свою

назойливую невесту, как ты сказал, прекрасную невесту. Не

мне же тебе зубы заговаривать. Ну, ну, дружок, смелее, ты же

мужчина. Ты стесняешься своей одежды? Некрасиво

ухаживать в такой одежде за девушкой. Наплюй на свои

обмотки, целуй меня.

Марина тормошила меня за рукав, толкая меня

потихоньку из стороны в сторону, и заглядывая мне в глаза.

Она все время старалась в них что-то прочесть. Я засмеялся,

просто так, прыснул да и все. Смешинка попала не то в рот,

не то в голову. Она обиделась, но я вижу, что нарочито. Она

оттолкнула меня. И я увидел ее всю по-новому, другую и

другими глазами. Она была в военной форме, не то, что я в

обмотках, в изящных кирзовых сапожках, в синей

диагоналевой военной юбке, чуть ниже колен, в гимнастерке

подпоясанной кожаным ремнем, выписывающей ее талию и

вообще всю фигуру. И откуда только, на правом боку ее

головы пилотка? Слева курчавились до уха завитки темно-

русых волос. И ко всему в изящном ушке с денежкой

поблескивала сережка. Шинель нараспашку, внакидку на

плечи – все эти атрибуты украшали ее, и делали ее сказочной

принцессой, свалившейся с Млечного пути на мой Млечный

путь. Небольшое продолговатое личико, с правильными

чертами, чуть с вздернутым носиком, каштановые волосы,

чуть смуглая кожа лица, шеи и рук – все это делало ее

неотразимо привлекательной. Раньше, при получении пищи у

амбразуры на кухне, она всегда стремилась получить свою

порцию без очереди. И в шутку я говорил ей:

105

106

– Эй, каштанка, в очередь. – Но она понимала и

принимала это за любезность, дарила улыбку и сжигающий

взгляд. Ее белки рубили меня саблями. Иногда она сердилась,

надувала губки, потом улыбалась и подавала котелок без

очереди. Видно было, что ей, Марине, нравилось играть с

мальчишками. Хоть тут да подурачиться. Ну, конечно, мы

уступали ей. А как же иначе? Божество – всегда побеждает

ничтожество. Я этим ничтожеством и чувствовал себя сейчас с

ней наедине.

И вдруг мне показалась, что Марина, на глядя на меня,

ни с того, ни с сего, заплакала.

– Эх, Коля-Николай, – проговорила Марина,

захлебываясь слезами, – за мной ни один парень еще не

ухаживал. Ведь я еще не целованная, а мне двадцать три года.

Ты понимаешь, я старая дева. Девушка, а уже старуха.

Марина еще сильнее зарыдала, то тыкая свое лицо мне

в плечо, то поднимая голову с большими карими глазами.

– Нет, ты извини, я не соблазняю тебя. Ты еще для меня

мальчик. Мне горько и обидно, что я такая красивая, была

гордая и непокорная, а вот остаюсь на бобах, старой девой.

Можно, я тебя поцелую всерьез? Ты не хочешь меня целовать?

Нет, из жалости не надо. Мне еще будет больнее.

Мы незаметно дошли до кустарников, хвороста, где

была вырубка березняка на дрова. Марина остановилась,

посмотрела на хворост и замерла, широко раскрыв все

пожирающие глаза. В них птицей билась мольба, прося о

пощаде, и в то же время дымил фитиль, не разорвавшейся

гранаты, с затаенным страхом. Губы дрожали мелко и

порывисто. Складки вины пересекли нежные и пушистые

щеки. Я бессознательно, кивнул головой и закрыл глаза. Она

сбросила шинель на хворост, поведя плечами, и взяла мое

лицо в руки, как полный котелок горячего супу, и осторожно,

боясь расплескать драгоценность, я опять почувствовал, что

106

107

она закрыла свои глаза, и приложила свои губы к моим губам.

Ее губы обожгли меня нежным голубым пламем молочного

огня. Сердце мое сначала замерло, у меня перехватило

дыхание, потом затрепетало. Я дрожал мелкой дрожью,

примерного красноармейца при стрельбе на снегу. Она

оторвалась, потом начала целовать в щеки, в глаза, и опять в

губы. А сама все плакала и плакала. Пилотка ее упала с

головы и Марина села на шинель.

– Коля-Николай, подари мне цветок. Вон, смотри,

выглянул из щели на припеке у разноцветного слоистого

камня, рядом с воронкой от минометной мины.

Я только сейчас заметил, что повсюду валялись следы

человеческого бытия, как после разборок в базарный день.

Тяпки, ящики, бумага, картонки, ложки, котелки, ботинки,

стволы и приклады от винтовок, немецкие штыки, кучи

консервных банок, и предметы жизнедеятельности, которых

не узнать первоначальное происхождение и последующую их

принадлежность. Это не мусорная свалка. Это валялась на

земле война. Я нагнулся, чтобы сорвать цветок. Там, в

расщелине, сантиметров на пять, вылез из воды желтый

жиденький цветок, свесив головку в нашу сторону. Мой отец,

Иван Яковлевич, называл такие желтые цветы бобками. В

детстве я бессознательно срубал их прутовой саблей. Я молча,

встал на колено, сорвал цветок с бриллиантовой капелькой, и

осторожно, как со снаряженной миной, стал поворачиваться

на колене, чтобы преподнести цветок Марине.

– Нет, не надо. Пусть живет, – почти закричала она.

– Уже поздно. Будет жить цветок в тебе, – сказал я и

удивился иносказательной мысли, которая вдруг обнажилась,

в образе цветка.

Дальше, что было я не очень помню и описывать не

буду. Два и нет никакой надобности, что-то говорить. Что

было, то было. Потом Марина встала, оправила на себе

107

108

одежду. Вытерла слезы маленькими кулачками, виновато, без

конца повторяла проницательно и таинственно.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо! Колечка! Коля-Николай!

Коля, я, кажется, стала женщиной. Я счастлива. Мне немного

неловко, но я счастлива. Я испытала женскую радость. Ты

этого не можешь понять. Только потому что не женщина.

– Тайна жизни не на небесах, не у богов в руках. Тайна

жизни в женщине. И эту тайну жизни мужчинам никогда не

разгадать, а женщины сами тайну жизни не раскроют. – Изрек

я по-философски, глубокомысленно и заумно, что даже мне

самому не все понятно.

Марина действительно была счастлива, как говорят

жила на седьмом небе. Видимо у нее произошло то духовное,

моральное и телесное удовлетворение, запросов зрелой

девушки, без которых человеку трудно жить, чувствовать себя

полноценной женщиной. Я не произнес вслух ни одного

слова. Мне нечего было говорить. И она что-то по-своему

прочитала в моих глазах или на моем лице.

– О, женщина. Женщина, женщина и на войне ты все

равно женщина. Я боюсь, что, как только вернусь домой, то

соколика себе не найду. И ты будешь у меня единственным. –

И дальше Марина произнесла целый монолог. – Ведь есть же

у человека, что-то личное, пусть мелочное, телесное, и на этом

фоне жестокой и беспощадной войны и великого движения

народов. Есть запросы и желания, есть ведь неотразимый зов

природы. Ты мня пойми, я не хочу умереть не целованная. Ой!

Как я говорю, мне самой страшно. Наверно я глупая? Как ты

думаешь?

– Брось ты, Марина, свои выдумки и опасения. Скоро

война кончится. Поедешь домой. Обязательно найдешь

жениха. Меня ты бросишь. Это у тебя ко мне минутное

наваждение. Радуйся, смотри, как весело играет солнышко. Не

108

109

предвещает никакой грозы. Разве, что нам комбат, если узнает,

то надает по шее.

– Ты все боишься наказания. Больше пяти суток губы

тебе не дадут. А потом, откуда они узнают, что мы делали?

Главное дело сделано. Я уже не старая дева. Спасибо тебе за

любовь и ласку.

И вот на этом фоне, идиллической картины, разве

можно было поверить, что через пять минут грохнут

выстрелы, затрещат жутко автоматические очереди,

защелкают пули о камни и засвистят зловещие рикошеты.

Огонь вели из-за реки, скорее всего по КП дивизиона, на сопке

которого был фанерный чум, как большой церковный купол, и

по нашей бане, хотя она была за краем пригорка, но в стороне

мелькали человеческие фигурки, развешивающие белье на

провода. Я с Мариной, случайной волей судьбы, оказался

правее нападающих, не только во фланг, а даже чуть-чуть с

тыла. Видны были фигурки, то ли немцев, то ли финнов в

белых маскировочных халатах на лыжах. Нас нападающие не

видели. Над каменной грядой возвышались только наши

головы. Я автоматически толкнул Марину в плечо и она

склонилась за камень и присела на свою шинель. А сам я

немного правее занял огневую позицию, положив автомат на

ложе бойницы. Я еще был без шинели и прочей атрибутики.

Мне было стрелять удобно, но далековато. Не знаю, может до

противника метров двести, может триста. Я в определении

расстояний был совершенным неучем, не имел никаких

понятий глазомера. Однако подумал, что если мой огонь будет

не эффективным, то это не так уж важно. Главное огонь будет

с фланга и неожиданный для нападавшего противника. И,

следовательно, нарушит его все планы и действия. И больше

ничего. И этого достаточно, чтобы отбить атаку. У меня два

магазина к П П Ш. Молод-молод, а сообразил, что стрелять

надо короткими очередями с разных позиций. Нужно

109

110

перебегать с одного места на другое. Это определит мой

успех. Я выйду из боя без потерь. Я стрелял бешено,

перекатывался, переползал с места на место и первый диск

опустошил слишком быстро. И испугался, что останусь без

патронов. Меня заметили. Пока я перезаряжал диск, пули

свистели и звенели рикошеты около нас.

Противник на том берегу, было скатившись с пологой

горы по распадку, повернул и уходил назад. С сопки, видимо

караульные, давно стреляли. Они были ближе к противнику, и

сыпали очередями вдогонку. Я выпустил еще пару коротких

очередей. Стрельба прекратилась так же быстро, как и

началась. Мне ничего не оставалось, как поскорее с Мариной

уходить из своего логова любви и ненависти. Надо скорее

возвращаться на батарею, пока нас не схватились, и не начали

поиски. Мы спустились к реке и берегом, кружным путем

вышли к дороге и по равнине, кустарниками возвратились к

бане. На этой равнине мы занимались тактикой, она мне

хорошо была знакома. На прогулку, нашу короткую любовь, на

огневой бой, на возвращение, мы затратили не больше часа.

Любовь наша по настоящему не состоялась. Вот что делает с

нами война. Уходя Марина шепнула мне на ушко.

– После отбоя приходи к разрушенному дому, что без

крыши, в котором хранятся снаряды нашей батареи. Я тебя

там буду ждать, Коля-Николай. Помни, что запретный плод

сладок. А я твоя.

– Да, конечно, совершив один раз преступление, с

легким сердцем просто придти на свидание в самоволку и во

второй раз, ничего не стоит. Приду, чтобы мне не стоило.

Марина засмеялась и чмокнула меня в щеку.

Разрушенный дом был над нашей землянкой, между первым

орудием и караулом. Мне стоило пройти коридор, между

нашей землянкой и кухней, подняться по земляной лестнице и

слева, с тыльной стороны, я оказывался у дома. Я выходил из

110

111

землянки под присмотром дневального, как и иногда в туалет,

которым было все пространство вокруг батареи.

После все этого Николаев спросил меня, где я был?

– Да вот, взгрустнулось что-то, так сидел на берегу.

Начали стрелять и я стрелял. И все.

Я не без боязни, с большой опаской сходил за ведрами

на берег реки, которые мы оставили с Мариной, когда пошли

гулять. Они стояли за дорогой, на берегу реки. но все

обошлось хорошо. И жизнь пошла прежним чередом, будто

ничего и не произошло. Потерь не было, ни раненых, не

убитых. Так значит, ничего и не было. На войне, как на войне.

Но это не говорит о том, что вел я себя естественно и

нормально. Когда началась стрельба, то я с Мариной очень

испугались. Во-первых, от неожиданности, я вздрогнул и

растерялся. Признаться, не знал, что делать? Толкнул Марину

и сам бросился со страха на землю. Но это нормально. Так и

надо поступать в таких случаях и переделках. При этом, как

говорят, у страха глаза велики. Никого нет. Мы одни.

Противник мог быть и против нас за рекой. А лед еще стоял на

реке, и он мог перейти к нам. А это в пятидесяти метрах от

нас. И неизвестно, чем бы тогда для нас все кончилось.

Конечно, я должен сказать, что я никогда не думал о смерти,

что меня могут убить. Это противоестественно и не

правдоподобно. Этого не могло быть, потому что не могло

быть и все. Такая молодецкая самоуверенность. С ней легко

живется. А ведь не раз приходилось ходить по тонкому льду

или лезвию бритвы. Но пули и осколки миновали. И пролетят

мимо меня еще не раз и не два. Это просто судьба, что в точке

встречи мое тело и пуля не встретились. Но береженого, как

говорят, и бог бережет, хотя в богов небесных я не верю. В

земных богов, во владык, в сильных мира сего, охотно верю.

Мой дедушка, Яков Трофимович, говаривал, что судьба играет

человеком, а человек играет судьбой. Вот оно как. Смерть

111

112

всегда найдет свою жертву. Не подставляй свою голову под

пулю. Но шальная пуля находит свою жертву, как ни печально.

Но уроки нам, молодым и зеленым, не всегда идут в

прок. Однажды я был, уже в который раз, в карауле на КП

дивизиона. Стоял на посту у штаба, небольшого домика.

Стоять на посту не то, чтобы трудно, но муторно и колготно, и

я смерть ненавижу стоять попусту. Это разве дело? Стоишь,

как божественный истукан, только что не врытый в землю, и

валяешь дурака. У штаба всех приближающихся

останавливаешь окриком, властным, как выстрел.

– Стой! Кто идет? Стой! Стрелять буду!

– Свои! Идет начальник штаба, капитан Сивков.

– Пропуск? – Уже спрашиваешь голосом потише.

– Мушка. Отзыв?

– Магадан. Проходите, товарищ капитан.

И если посторонний, тоесть, человек не наш, не знает

пропуска, то надо его остановить, доложить начальнику

штаба, иначе абривиатура НШ, и только с его разрешения

пропустить в штаб. Девушки на КП бегают взад и вперед и

строят мне гримасы. На КП девчонок штук двадцать,

связистки, писаря, прибористки по выработке команд для

батарей и еще бог знает, что они тут делают. Это не моего ума

дело. Если я чуть отступаю от установленных правил, то тут

же получаю нарекание и строгое внушение. Начальник штаба

спуску никому не дает, гоняет почем зря и девчонок. Они

перед ним стоят по стойке смирно на вытяжку. Пожалуй,

самая интересная забава смотреть на девчонок. Это очень

приятное развлечение. Жизнь становится прекрасной и

удивительной. Я не одинок в этом мире. Я с ними, с

девчонками.

Караульное помещение, как я уже говорил на вершине

сопки. Я там уже сидел двое суток на губе, вместо пяти,

которые мне были отпущены комбатам для отдыха.

112

113

Караульное помещение – это фанерный чум, вероятно

трофейный, достался по наследству от противника. Он уже

врос в землю. У входа часовой, но не специального поста, а из

нашего брата, из свободной смены караула. Тут стоять мне то

же лень, но есть преимущество, прекрасный обзор местности

на многие километры. Тут не тюрьма, где небо в копеечку.

Есть возможность полюбоваться величием природы и

поразмышлять над своей крошечной жизнью. Но я заметил

свою такую особенность, или вернее поймал себя на мысли,

что я забываюсь и ни о чем не мыслю. Как же так, подумал я,

неужели я не умею мыслить, мечтать что ли? Я мало читал

раньше книг. Детство и отрочество – сплошной кошмар,

полудикое существование. Никто настойчиво не учил меня

учиться. За исключением первой учительницы Ксении

Ивановны Поляковой. Она заставила меня выучить таблицу

умножения измором и голодом, оставляя после уроков. Я

теперь кланяюсь Ксении Ивановне в ноги и говорю ей

спасибо.

Во время моего детства были войны, коллективизация,

голодовки, работа, очереди за пайком хлеба. Какие там книги.

За время войны я не прочитал ни одной страницы, не то, что

книги. Да и вообще читающих людей я не видывал. Матрос на

пароходской пристани, кочегар и слесарь на заводе, вот и вся

моя грамота. Так, что же это такое? Ведь я полный и

законченный тупица. У меня отсутствует малейшая

способность фантазии, воображения, представления,

исследования и анализа. Не могу рассуждать, разделять,

сопоставлять и соединять в целое. С одной стороны, я

несколько растерялся, что недоразвитый, а с другой стороны,

подумал я, если я поймал себя на этой мысли, значит я не

совсем законченный дурак. А раз пробудился мой мозг от

беспробудного сна, то это уже хорошо. Значит не плохое

наследство, есть природный дар. Но я тут же забыл о своем

113

114

открытии своего несовершенства и отправился добывать

разум опытом с риском для жизни.

Мое внимание привлек шум, осыпающейся гальки. И

когда я сменился с поста, то тут же отправился на

обследование данного явления. Любопытство, что ни говори,

на мой взгляд, – сам источник совершенствования

несовершенства. Я еще раньше заметил, что в двух десятках

метров от чума, находится глубокая яма, вернее кратер, типа

вулканический. Я подошел к краю этой пропасти. Он явно

результат человеческой деятельности. Каков смысл этого

сооружения? Не иначе как его сооружали рабы нашего

времени. А кто-то был и рабовладелец? Это в наше-то время.

Ужасно! На лице человека – звериная маска.

Я увидел влажную рассыпь гальки. Так и есть

произошел оползень. Меня заинтересовал огромный камень,

лежащий на плоскости дна в центре кратера. Около него

валялись беспорядочно металлические и деревянные ящики, и

еще какие-то предметы, разного цвета, желтые и серые,

погибшего времени войны. Крутизна откосов кратера была

под восемьдесят градусов. Можно упасть и легко сломать себе

шею. А мне этого только и не хватало, подумал с усмешкой я.

И я спустился с сопки к дороге, буквально соскользнул вниз

по каменной сыпучей круче, на своей спине, как на лыжине,

боясь со страхом разбиться вдребезги. Тут выяснилась

картина, что с дороги имеется заезд в кратер. Напрашивался

простой вывод. Кратер – это всего лишь галечный карьер.

Ящики оказались с боеприпасами. В них снарядики с

гильзами. Видимо, здесь стояли войска и мелкокалиберные

зенитные орудия. Часть снарядиков отсоединена от гильз, из

которых торчат шелковые белые мешочки с порохом. Кучами

валяются желтые линейки и серые кучки песка. Ясно, что это

порох двух типов. Так же порохом оказались длинные серые

макароны с дырочками. Что такое черный порох я знаю, а вот

линейчатый и макаронный вижу впервые.

114

115

И как хозяйственный человек, нищенствующий в

нищете, я оценил, что мешочки вполне годятся на ветошь для

чистки оружия. И немедленно приступил к рассоединению

снарядиков от гильз. Мешочками набил себе карманы, а

черного пороху, вместе со снарядиками, насыпал кучу в

тридцать сантиметров. И пришла в голову дьявольская мысль.

А что если эту кучу пороха поджечь. Во фейерверк будет.

Будет чем полюбоваться. Тут я забыл клятву, данную Марине

Ореховой, проявляя зловещее изобретательство. Черт бы меня

побрал. На дурь всегда ума хватает. От кучи со снарядиками, я

проложил дорожку из линейчатого пороха. И, конечно, не

глядя на небеса, не перекрестившись, поджег. И тут только

обнаружил, что некуда бежать, в кратере нет укрытия. До

дороги из кратера далеко. И тут ничего не оставалось, как лечь

под камень, благо под ним я поместился полностью. Он рядом

с пороховым зарядом, может метрах в десяти. Да, подумал я,

лежа под камнем, не живой не мертвый, такая глупость может

стоить дорого. Лежу под камнем и дрожу, уже не рад

затеянному делу, да изменить ничего нельзя. И вот произошло

воспламенение пороха подобно взрыву, хорошо, что не в

замкнутом пространстве, а на открытом воздухе, было куда

распространяться газам. Но шарахнуло, так шарахнуло. Меня

охватило горячим пламенем и обдало пороховой гарью. А

снарядики разлетаются во все стороны. А потом падают на

землю и взрываются. Я лежу укрывшись с головой шинелью и

бубню себе под нос присказку старухи типа, дурачина ты,

простофиля, что же ты издеваешься над собой?

На КП и у караульного помещения бьют в гильзы

тревогу. Тревога! Караул поднят в ружье. Он занял круговую

оборону, по мне известному плану. Вижу два красноармейца

залегли над кручей кратера, слышу обрывки голосов. Я лежу и

не дышу. Но вот минут через пятнадцать все успокоилось.

Дали отбой тревоги. Я стремительно выскочил из своего

укрытия. Пулей выбежал на дорогу, а потом поднялся на

115

116

сопку, как ни в чем не бывало. Зашел в караульное помещение

и лег отдыхать. Я молчал. Ребята в карауле все еще шумели,

делясь впечатлениями, о неизвестном происхождении взрыва.

– Стою у штаба, – говорит Черемухин, – Вдруг, в

метрах пятнадцать, бах, снаряд взорвался. А может мина, черт

его знает. Арийцы откуда-то пуляют. . К счастью обошлось все

благополучно, никого не ранило. – Хорошо, думаю и меня не

поймали. А то бы досталось на орехи, пришлось бы

переселиться в карауле, из одной комнаты в другую, под

охрану выводного. Позже я поделился своими трофеями с

ребятами, ветошью, для чистки оружия. И наш старший

сержант, орудийный мастер, крестьянский сын, брянский

мужик, кое о чем догадался.

– Не твоя ли это работа, тревога, и взрыв в кратере на

сопке КП, а? Что-то ветошь припахивает пороховой гарью.

Но поскольку я с ним был в приятельских отношениях,

был у него заместителем, то он не стал меня допрашивать с

пристрастием. Снаксарему Мише я все рассказал, поделился

впечатлениями. Мы из одного города Устюжны, с одного

завода, и оба мастера слесарного дела, приятели. Бывало,

выпивали на винзаводе вместе спирт. И теперь часто едим

кашу из одного котелка, а из второго пьем чай. Отец Миши,

кажется Алексей Михайлович, работал механиком завода, и

часто замещал механика Вениамина Викентьевича,

пользовавшегося большой благосклонностью директора

завода Козинцева, который ходил в военной форме, в брюках и

гимнастерке, с офицерским ремнем. Но все хорошо, кода

хорошо кончается. Но глупость, на то она и глупость, чтобы

делать ее снова и снова. Но, когда-то надо и поумнеть. Я очень

рад, что о моей проделке Марина не узнала.

Было в скорости еще знаменательное событие.

Неправда ли, когда ты общаешься только с быками и видишь

жирафа, то это уже новость. Наша среда красноармейская,

116

117

самый высокий чин у нас капитан, а генералов я вообще

никогда не видывал. И вдруг на нашу батарею пожаловали

высокие гости. Человека в таком чине я увидел впервые, да

еще такого роста. Это был никто иной, как командующий

первым корпусом ПВО, генерал-майор Короленко. Звучит

здорово. Я знал фамилию писателя Короленко. Это большой

человек, а тут еще генерал-лейтенант.

Мы стояли все в строю, на площади посреди батареи, и

когда капитан Андриянов доложил, генерал остановился в

десяти шагах от строя, с приподнятой по-рыцарски или по-

царски рукой, как это делал на трибуне Мавзолея, наш вождь

и учитель, товарищ Сталин.

– Здравствуйте, товарищи славные артиллеристы!

– Здравия желаем, товарищ генерал!

– Поздравляю вас с успешным выполнением боевых

задач, поставленных перед нами, партией и правительством,

вождем мирового пролетариата, великим полководцем,

генералиссимусом Иосифом Виссарионовичем Сталиным.

– Ура! Ура! Ура! – прогремело над батареей, так что это

отразилось от Медвежьей горы и за рекой от Поднебесной

горы. На плато Поднебесной горы я ходил на лыжах, а вот на

Медвежьей горе еще не был. И я взгляд перевел с генерала на

эту соблазнительную красавицу гору. Затем я стал

рассматривать свиту генерала, в ней было военных человек

двадцать. Генерал всматривался в нас, в каждого

красноармейца, будто кого-то искал для награждения, или

отправки в штрафную роту. Не дай бог попасть под руку

такого человека. Он настолько большой, по сравнению со

мной, что ударом кулака напрочь сшибет голову с плеч. И

скажет, что так было. мы не дышали, а голос у генерала был

мягкий и вкрадчивый генерал был не в шинели или

полушубке, а бекеше из тонкого английского сукна хаки

высшего качества, только для господ или богов на небесах, с

большим каракулевым воротником. На ум мне пришла

117

118

пушкинская фраза, о том, что морозной пылью серебрится его

бобровый воротник. А огромной голове у генерала была

огромная серая папаха под цвет воротника. Из-под бекеши

торчали носки валенок, еще не ношенных, круглых.

Генерал шел вдоль строя медленно и спрашивал басом

заинтересованно и настойчиво, словно мы знаем тайну

рождения мира да не говорим, но все боялись раскрыть рот.

Собственно и бояться-то было нечего, не на что жаловаться,

не было у нас никаких не разрешимых вопросов.

– Скоро ли закончится война? Скоро ли победим?

Товарищ генерал. – Спросила, как брякнула в колокол, Зуева.

Вот отчаянная девка. Ну что ей надо? Лезет на рожен. Генерал

посмотрел на нее, как бы хмыкнул, качнув грудью, и фукнул

носом, вперив в нее зрачки, на пожелтевших белках.

– А как ты думаешь? – Он помедлил немного и

добавил, – славная красавица.

– Я не знаю, товарищ генерал. – Поспешила она

ответить. Мне показалось, что весь строй наклоняется и

заглядывает на Зуеву.

– Я то же точно не знаю, но по событиям,

развивающихся на фронтах, скоро возьмем Берлин. А там и

война кончится. Но конец войны зависит от нас, как мы будем

воевать. Как у вас обстоят дела с огневой подготовкой?

Хорошо? Наслышан, стреляете здорово. Свой самолет с

конусной мишенью сбили. Сбили. Молодцы! так и стреляйте

дальше. Только так же метко стреляйте по самолетам врага. –

Он еще, что говорил и девушками, но мы уже не слушали.

– Ну, ладно. Вольно! Разойдись! Объявляю перекур. –

Сказал он, то ли по-отцовски, то ли по-барски. Его окружила

свита и батарейцы. А впереди генерала все время крутился

полковник, маленький, плюгавенький, в пенсне, паташенок,

ростом по пояс генералу. Полковник все время задирал лицо

вверх. У него свалилась папаха на затылок, и он ее нахлобучил

на глаза. Он не давал никому говорить. Задавал вопросы и

118

119

отвечал на них. Наконец генерал остановил его, махнув

несколько раз рукой.

– Ладно, ладно, полковник, поговорим потом. Дай мне

пообщаться с батарейцами. Ну, так как, артиллеристы, немцев

одолеем? Наши войска на подступах к Берлину. Может, кто-

нибудь желает поехать под Берлин? А? Как?

– Все желаем! Все, товарищ генерал. Все!

– Это хорошо. Что у вас такой боевой дух. Я завидую

вам. Пока под Берлин не поедете. Здесь повоюйте. А войны на

вас еще хватит. – Сказал генерал, но этим словам никто не

придал значения. Однако, в них был намек. Но догадаться

было невозможно, что генерал имел ввиду. Он сам-то, видимо,

не знал, но догадывался, что война с Японией неизбежна. И

кто знает, может и артиллеристы понадобятся на Востоке. А

мы смертные знаем только, что солнце всходит и заходит, а

солдатские пути неисповедимы. Генерал долго и обстоятельно

разжевывал сводку Сов информбюро. И в заключение

упомянул, что дел еще много, придется еще повоевать.

Конечно, этому опять никто не придал значения. Я не знаю,

был ли это намек на войну с Японией или нет, сказать

невозможно. Но вот офицеры уехали, а мы остались на

огневой батарее с вечными делами войны.

Еще много утекло времени в реке Петсамо-йоки и

проиграло в волшебные струны на Северном Сиянии

спокойно и равнодушно, как произошло у нас новое событие,

на первый взгляд не значащее, но знаменательное в моей

жизни в последующем. Я знал, что в армии есть саперы. Ну,

есть и ладно, меня они не касаются. Но вдруг у нас под окном

землянки на нижней равнине, заросшей кустарником, но со

следами человеческой деятельности, появились саперы с

миноискателями и со щупами. Они стояли за равниной на

западном плоскогорье. Мы слыхивали, что были случаи

подрыва красноармейцев. Мы на этой равнине занимались

тактикой. Она изрезана дорожками и квадратами. Возможно,

119

120

что здесь стоял палаточный городок, вероятнее всего

немецкий.

Саперы на равнине занимались не сплошным

разминированием, а проверяли подозрительные места. Для

нас работа саперов – это новое дело, интересное и

привлекательное. Мы за ними ходили следом и показывали

подозрительные места. У них были миноискатели, как я потом

узнал, ВИМ – 625. Для меня это была чудо техника. Только

подумать, какая-то рамка с наушниками сама обнаруживает

мины. Тут я впервые увидел противотанковые и

противопехотные мины. Саперы их находили и при нас их

обезвреживали. Это были железные толстые, сантиметров в

восемь, кухонные сковороды. И литровые банки,

противопехотные выпрыгивающие мины. Работа их привлекла

мое внимание, но я не получил желания стать сапером. Я был

артиллеристом и этим все сказано. Но судьба сыграет после

войны со мной злую шутку. Я стану сапером. И мастером в

этом роде войск на все руки. Человек предполагает, а

начальство располагает. Оно знает: когда, где, как и почему,

кому и кем быть и что делать.

Я уже сказал, что мы – устюжане, кроме Самойлова,

все 16 человек ходили, из любопытства за саперами.

Самойлова демобилизовали по болезни. И вот, очень странно,

прямо чудеса, один из саперов, что-то обнаружил, стал копать.

И выкопал вместо мины, ящик сливочного масла, закопанный

в земле сантиметров на тридцать. Ну, и дела, подумал я, кто-то

драпанул, немец или с немцами на запад, а может еще в 1941

году, и мечтал вернуться назад. Но поживиться маслом не

представилась возможность. Масло оказалось в пачках,

завернутое в пергаментную бумагу. Стали пробовать. Сапер

нам охотно его раздавал. Масло, как масло, только есть

невозможно, очень прогорклое. Настолько неприятное, что

сводило скулы. Но мы все-таки ели это масло. Как не хорош

фронтовой паек, а я всегда хотел есть, как днем, так и ночью.

120

121

Молодым ребятам, после сытного обеда, нужна всегда корочка

хлеба фунтика два с маслом или салом в зубах поковырять.

Сапер, добрый, пожилой мужчина, нас всех наградил пачками

масла.

Я был артиллеристом, и в голову не приходило, что я

когда-нибудь сменю военную профессию. Я жил только

сиюминутной войной, и только войной. Я восхищался только

артиллерией. Артиллерия – бог войны, сказал великий

полководец, наш кормчий, великий вождь всех времен и

народов. Это сказал не я. Так говорили все, от последнего до

первого человека. Я представить не мог, такую глупость, что

когда-нибудь стану сапером, ремесло сапера меня не

прельщало, но я отдам всю свою сознательную жизнь

саперному делу. Сапер, говорят, ошибается только один раз.

Когда подрывается. Возможно это и так. Но я думаю, что

человек ошибается еще раньше, когда попадает в саперы. Эта

профессия не каждому по плечу. В саперном деле два десятка

профессий, да еще плюс все войсковые профессии, всех родов

войск. Чтобы помогать по саперному делу, например, пехоте,

танкистам, надо знать их дело, их возможности и тактику их

действий. Я знал про саперов только их работу по табличкам,

которые часто встречались на обочинах дорог. На табличках

было написано корявыми буквами: «Дорога разминирована

справа и слева на 20 метров. Лейтенант Иванов». «Слава

саперам – труженикам войны», сказал полководец.

К концу апреля снег на равнинах растаял почти

полностью, только остался в низинах, в заносах, да остались

шапки в горах с белыми шарфами в распадках и расщелинах.

В общем была пестрая картина. Как-то неожиданно быстро

наступило первое мая. Праздник есть праздник. Мы его

отметили усиленными дежурствами, караулами и нарядами.

Но для веселья нам выдали по сто грамм. Кроме того,

военторг был рядом, там продавали водку. Николаев сбегал за

водкой заранее. Второго мая мы почувствовали, что

121

122

дисциплина заметно ослабла. Нас, красноармейцев,

начальство оставило в покое. Мы, как бы, были

предоставлены сами себе. Появилась вольность.

Поговаривали, что наши войска взяли Берлин. Но точной

информации не было. Мы свободно разгуливали по батарее.

Прекратились изнурительные тренировки, которые нас, как

спортсменов, поддерживали на взводе, тоесть в состоянии

постоянной боевой готовности. У нас полное затишье. Но вот

с Западных фронтов стали передавать радостные вести. Идут

будто бы последние бои в Берлине. Вот, вот, должна кончиться

война, а я живой. Это ли не счастье? Большего счастья, что

остаться живым, не бывает. Чувствуется, что мы,

красноармейцы, переходим из одного состояния в другое. На

глазах меняется атмосфера воинского уклада жизни. А

старики с девушками разгуливают по батарее. А у офицеров в

землянке толкутся девчонки. Лейтенанты бегают в военторг за

водкой, благо магазин в двести метрах от батареи. А там тоже

девушки, которые не прочь завести роман с молодыми

лейтенантами, да и вообще с любым красноармейцем. Так

прошло несколько дней. Погода стояла солнечная,

безветренная. Я буквально радовался жизни. Я ощутил, как-то

осознал себя, что я это я. А до этого сознание мое

существовало отдельно от моего тела, я свое тело не принимал

во внимание, что оно мое и оно есть.

В ночь на 9 мая я стоял на посту, за проволочным

забором, с Северной стороны батареи, кажется с двух часов до

четырех, и после получасового захода солнца за Медвежью

гору, любовался ее красотой. Солнце не яркое, ее диск,

красная сковорода, видно, как катится по хребту Медведицы.

Я был поглощен открытием, что солнце заметно, для простого

глаза, как движется. Я ходил по дороге, которая вела вниз, к

ручью, к пулеметной роте. Рота эта у нас передовой форпост,

она как бы на переднем крае по направлению подвесной

122

123

дороги. Я уже сказал, что быстро рассвело, только погасло

Северное Сияние. Это чудо никем не разгадано и никогда не

будет достоверно определено, что это такое, сколько бы

ученые мужи не уверяли меня. Что они-то уж точно знают, что

это то-то и то-то. Предполагать можно все, что взбредет в

голову и доказывать с пеной у рта. А я буду утверждать, что

это иллюминация исходит к земле от Голубой звезды. Хотя

возможно, что Северное Сияние – это ледяные брызги

Солнечного Сияния.

Повторюсь, я смотрю на солнце, словно на медный

тазик, начищенный до холодного блеска, и даюсь диву. Оно,

чуть-чуть завалилось за Медвежью гору, и вот уже

вывалилось, и двигается заметно для глаза. На небе ни одного

облачка. Это доброе предзнаменование. В какое-то мгновение

светилось все вместе Северное Сияние и Медное Солнце.

Дышит утренняя свежесть, но в шинели тепло. Мимо меня

идет красноармеец, ругается, что к их электролинии, провода

которые висят на нашем заборе, подключаются иждивенцы,

гасят напряжение, у них не работают приборы. Он отрезает и

со злостью отшвыривает провода наших батарейцев. И вдруг

стеганула пулеметная очередь. Так не долго будешь

радоваться, что остался жив. Стреляют внизу, у ручья. Пули

свистят над головой. Я опрометью подбежал к сигнальной

гильзе и пробарабанил железякой боевую тревогу. Полетел

над равниной такой звон, что мог поднять и мертвого. И я

спрыгнул в окоп. Загнал патрон в патронник и стал ждать

нападения со стороны ручья. А с севера и с востока местность

открытая. Батарейцы быстро заняли свои места у орудий. И

как всегда, я слышу, команды и доклады.

– Командирам, доложить о готовности к бою!

– Первое орудие к бою готово!

– Третье орудие к бою готово!

– Второе орудие к бою готово!

– Четвертое орудие к бою готово!

123

124

Эти доклады веселят мою серединку, я на свете не один

лицом к лицу с противником. Но мне воевать не пришлось. Не

знаю я, откуда пришла весть, только предполагаю, что с КП

дивизиона, видимо позвонили комбату. Слышу:

– За орудия и приборы! – Подал комбат последнюю

команду каким-то молодецким, то ли радостным, то ли

смешным голосом. И тут слышу, как всюду и вся земля

кричит:

– Война! Война кончилась! Ура! Ура!

– Победа! Победа! Победа! Ура! Ура!

Все батарейцы прыгают, кричат, смеются и плачут.

Мужчины плачут. И у меня затуманились глаза. К горлу

подступил ком.

– Скатулин, Скатулин, – кричит комбат капитан

Андриянов, – иди сюда. Я снимаю тебя с поста. Иди сюда. – Я

стою за проволочным забором буквально в тридцати метрах от

него.

– Есть, товарищ капитан, сняться с поста.

Вижу, как все батарейцы врассыпную побежали к

центру батареи. Все кричат, обнимаются, целуются. Гвалт.

Суматоха. В центре батареи пляшут и плачут. Вижу я, что наш

караул разбежался и я перелез забор между проволоками.

Всюду кругом нас стреляют. Я не знал, что так много войск в

этих суровых горах. У подножья нижней равнины, на той

стороне, где стоят саперы, загремели мощные взрывы, один за

другим. Это саперы дают салют Победы! Прогремело

несколько залпов взрывав. В этой суматохе, как потом

выяснилось, убили несколько человек. Как не странно, но

после двухчасовой бурной радости, батарейцы отправились

спать по своим землянкам. Завтрак, обед и ужин прошли

кавардаком. Каждый приходил на кухню, когда вздумается.

Девчонки поварихи вечером стали ворчать.

124

125

– Мы не можем так работать. Прием пищи должен быть

строго в установленное время. Кому, когда вздумается есть,

кормить не будем.

10 мая 1945 года часов в 8 утра, это на другой день

Победы, всю батарею построил капитан Андриянов. Пришел

начальник штаба 199 ОЗАД капитан Сивков в белом

полушубке. Ему доложил Андриянов. И он обратился к нам:

– Здравствуйте, товарищи артиллеристы!

– Здравия желаем, товарищ капитан!

– От имени командира дивизиона и командующего

корпусом, а так же от себя лично, поздравляю вас с

величайшей Победой в Великой Отечественной войне над

немецко-фашисткими захватчиками. Ура! – И раскатилось над

равниной и отозвалось эхом в горах Поднебесной и

Медвежьей, троекратное ура.

– Ура! Ура! Ура!

Капитан Сивков зачитал официальное сообщение, что

Германия полностью и безоговорочно капитулировала. И что

Великая Отечественная война закончилась полной нашей

Победой.

– Поздравляю Вас! Поздравляю Вас! – Капитан Сивков

обходил строй красноармейцев и персонально пожимал руку

каждому артиллеристу и каждого персонально поздравлял с

Победой. И следом за ним, как он шел, строй рассыпался,

образовывая толпу, идущую за ним. Когда очередь дошла до

меня, то капитан Сивков остановился, смерил меня взглядом.

– Поздравляю вас, Скатулин, с Победой. Как мне

доложил капитан Андриянов, вы в последний день войны

стояли на посту и объявили боевую тревогу. Но, как оказалось,

это была тревога Победы. Я верю, что вы объявили

последнюю тревогу. Поздравляю вас с последней боевой

тревогой. Желаю с Великой Победой вернуться домой.

Я с капитаном Сивковым был хорошо знаком. Во-

первых, от моей матушки ему пришло письмо, с жалобой, что

125

126

я не пишу писем домой. Во-вторых, я сидел на гауптвахте. Он

меня принимал и досрочно освобождал с этой вахты. Потом, я

часто стоял у штаба часовым. И я победителем был

соревнований по заряжанию орудия снарядами. Так что я был

известной личностью для капитана. Но капитан Сивков не

стал прорицателем, Диогеном. Домой, в город Устюжну, я не

вернусь уже никогда на постоянное жительство. Хотя

приезжал на побывку домой в Устюжну в августе 1945 года,

но не с Победой, а со слезами на глазах. Умерла моя матушка

Екатерина Павловна с голоду. Но об этом я расскажу позже.

Вся еще жизнь и все еще впереди.

Когда капитан Сивков поздравлял меня, то у меня было

раздвоенное чувство. Да я радовался Победе и что остался

жив. Я был уверен, что мой брат Иван убит под Ленинградом.

А сколько перебито двоюродных братьев, то на руках пальцев

не хватит. Старшему моему брату Леониду, как и мне повезло.

Он то же, как и я заряжающий, на сорокапятке замковый. Он

отступал с боями из Таллинна до Москвы. Теперь служит под

Москвой, уже лейтенант. Второе чувство меня тяготило, не

верилось, что война действительно окончилась, что мне еще

долго служить в армии, может быть лет пять или шесть. А за

это время сколько выпадет дождей и сколько утечет воды?

Никто не знает, что будет.

А сейчас что? Батарейцы обнимались, радовались,

целовались. И конечно, целовались с девчонками. Ребята не

упускали случая, полизать нежные девичьи губы и ощутить

вкус и запах молочка. Но на другой день девчонки стали более

сдержанными. Начала пролегать граница межу мужчинами и

женщинами. Девочки становились более сдержанными.

Может быть девочки стали входить в роль невест. Хотя по-

прежнему плакали. Чувствовалось, что и у мужчин слезы

навертываются на глаза. Они иногда блестят. Но мужское

достоинство не позволяет проявлять слабость. Однако на

126

127

батарее все колготилось, суетилось, разговаривали громко и

шумно. Скупость на слова, воинская сдержанность,

улетучились, как дым при открытой двери в землянке, а может

при двери, слетевшей с петель.

Марина Орехова не раз подбегала ко мне, прыгала на

меня, обхватывала шею руками, поднимала и хлопала ногами.

Повисит на шее, вольется губами в мои губы и стучит

каблуками.

– Не бойся, дурачок, теперь никто ничего нам не

скажет. Нет войны, нет штрафной роты, нет губы. И

начальству не до нас. Они сами целуются с девчонками.

Я с Мариной несколько раз ходил гулять на знаменитое

место, где мы целовались на куче хвороста первый раз, где

принимали бой.

– Я здесь лишилась девственности, подумать только. Я

была счастлива. – Напоминала Марина мне или себе.

– А что? Ты теперь жалеешь о прошлом? Что

случилось?

– О потерянном – жалею, а о найденном – нет.

– Ты умная девушка, говоришь загадками.

– Я теперь не девушка, я – дама. – И она засмеялась

мне в лицо таинственно и загадочно.

Мы каждый вечер встречались за разрушенным домом,

и сидели на ящиках со снарядами. Раньше сидеть на ящиках

со снарядами считалось чуть ли не преступлением. А теперь

многие, хорошо знакомые, на них занимались личным делом.

В обед мы получали свои боевые сто грамм. Раньше

выпивали молча, сейчас пили глотками, со всеми чокались.

Водки законной было мало, но откуда-то она появлялась

дополнительно. И нам понемногу доливали в железные

кружки. Скорее всего кто-то раскупоривал свои трофейные

запасы. На следующий день никто не вышел на физзарядку,

127

128

никому не хотелось вставать. Я со Снаксаревым Мишей лежал

вместе, на одной шинели, покрываясь другой. В землянке

было душно, пахло портяночным смрадом. Печку никто не

топил. Дневального не было. У нас за дверью слышно, как

шумит повариха.

– Все остыло, и макароны и чай. А я что тут каторжная

сидеть? Была война, так все на кухне у амбразуры обивались.

А теперь что? Никакого порядка. На вас нет управы.

Но масляная малина не может длиться долго, быть

вечной. Настает и великий пост. Через несколько дней все

командиры решительно стали прибирать к рукам всех

красноармейцев. Началась переформировка батарей и пошли

занятия по боевой подготовке. Кому и зачем это было нужно

для меня не понятно. Но приказ командира – есть приказ,

закон да и только. Приказ – выше наркома, становись в строй,

ни никаких гвоздей. Скоро началась демобилизация старших

возрастов и девушек. Почти половина девушек тут же вышли

замуж за молодых красноармейцев и сержантов, официально

вступая в браки. Браки регистрировал начальник штаба

дивизиона и комендант города Петсамо. Я наблюдал такую

картину. Молодая жена поехала домой в Пензу, муж

красноармеец, кстати мой противник, заряжающий, поехал к

новому месту службы, то в Европу, то ли на Дальний Восток.

Или еще куда-то. Он был с 1924 года. Черноглазая солидная

девушка плакала. Я и раньше замечал, что они были парой.

Бывало, встречались за женским туалетом, деревянным

ящиком, под горкой, занесенным снегов, в одних

гимнастерках. Когда они расставались, перед отъездом, то мне

было жалко на них смотреть. Но его увезли на машине утром,

а ее днем. Дошла очередь уезжать и Марине. Однажды на

ужине, около амбразуры, она крикнула мне:

– Коля-Николай, приходи вечером на свидание, на наше

место. На меня оформлены все документы. Я возможно скоро

уеду.

128

129

Я этого ожидал. Но что так скоро мы расстанемся

навсегда, это не приходило мне в голову. Меня бросило в жар.

Мне стало как-то неловко и я не знал, что сказать.

– Неужели? – Выдавил я из себя одно слово.

Формировались новые орудийные расчеты и

приборные отделения. Из нас, молодых устюжан, создали

учебное подразделение по подготовке командиров орудий и

приборного отделения ПУАЗО. Я попал в расчет прибористов.

В нем шесть человек, в том числе и Снаксарев. А командиром

отделения был назначен красноармеец некто Лещинер, ему тут

же было присвоено звание младшего сержанта. Это сейчас

Лещинер был красноармеец, а в недалеком прошлом он был

старший лейтенант, командир артиллерийской батареи.

Человек он очень грамотный и толковый. За провинность по

суду он был разжалован в рядовые и отправлен в штрафной

батальон на шесть месяцев. А после легкого ранения оказался

на нашей батарее. Ходили разные слухи. Но им верить трудно.

Одни говорили, что у него на батарее обнаружилась недостача

имущества, дескать пропили со старшиной. Но трудно

вериться в эту версию, что за пять пар сапог, его могли

разжаловать и отправить в штрафной батальон. Лещинер

черноволосый, кареглазый, невысокого роста, симпатичный

парень, с острым взглядом, производил приятное впечатление.

Он ростовский еврей. Тут я впервые узнал, что город Ростов

знаменит жуликами. Но по великому поэту Пушкину, я где-то

читал, жид не может пропить казенное имущество. Жид –

жулик, жила, вор, обманщик, кто угодно, но не пьяница. Хотя

ничего утверждать не возможно, на войне все может быть. Но

ходили слухи, что батарея в бою отступала, и бросила орудия.

В этом случае штрафной батальон неизбежное наказание, если

не расстрел. Не важно ты виноват или нет. Все равно виноват,

раз живой, а орудий нет.

129

130

Офицеры с первого дня обходились с ним дружески. Он

часто бывал в офицерской землянке запросто, как свой

человек. Но с девушками не баловался. Офицеры иногда

выпивали, Николаев бегал за водкой в военторг. Лещинер мне

нравился, был он первым номером, наводчиком в первом

орудийном расчете. Командиром был здоровый, солидный

мужчина, кажется с 1920 года. Который то же никогда не

проявлял интереса к девушкам. Он спал, как командир первого

орудия, один за печной на одиноком своем топчане. Наше

приборное отделение поместили вместе с Лищинером в

землянке первого орудийного расчета.

Повторюсь, что Лещинер учил нас толково и грамотно,

вряд ли кто-то мог это сделать лучше. Вероятнее всего он был

учителем математики или физики. А в артиллерию только и

брали математиков да физиков. Я впервые от него получил

понятие о дифференциале. А поскольку, мы понятия не имели,

Лещинеру пришлось говорить о логарифмах, о существовании

котором я то же ничего не знал. Вот тогда мы дошли до азов,

спустились вниз, до таблицы умножения и степеней. Он

сравнивал прямое и обратное действие, умножение и деление,

возведение в степень и извлечение корня. И так стали

подниматься вверх, до дифференциал и интеграл. Не легко

мне пришлось постигать и баллистику, да еще в приборе

изображенную кривыми на цилиндрических рулонах.

Баллистика, как наука, кроме простых траекторий, для меня

была и осталась подобно темной ночи, без просвета. Большая

Медведица на небе с Млечным Путем была для меня более

понятна, чем дифференциал. Хотя небо, как раз и является

непостижимой величиной, а не выдуманная человеком

цифирия и алфавитария. Ведь в конечном итоге, математика –

это поэзия, а физика – это философия. Игрище ума,

достойное любви и уважения. И только.

И вот я поднялся после отбоя с нар и хотел выйти,

надо попрощаться с Мариной. Я обещал ей придти. Спали мы

130

131

не раздеваясь, мне надо было одеть только обмотки. Лещинер

на нарах с другого края, поднял голову, посмотрел на меня и

повернулся на другой бок. А командир первого орудия

поманил пальцем к себе.

– Куда? – прошептал он. Я тяжело вздохнул.

– Прощаться. Скоро Марина Орехова уезжает.

– Далеко не ходи. И не долго задерживайся. Я буду тебя

ждать. Понял?

– Понял, товарищ старший сержант.

Я, пожалуй, описывать не буду прощальный вечер, за

исключением некоторых деталей разговора.

– Так ты мне дашь адрес, куда ты поедешь? – Спросил

я, с загадочной улыбкой.

– Нет, не дам. Я еще сама не знаю точно куда поеду.

– Как же не знаешь? В Рязань? В Казань? В Пензу?

– Нет. Пока поеду в Москву. Я тебе потом напишу

письмо, если сосчитаю нужным написать письмо. Если мне

это понадобится. А потом, тебе-то зачем мой адрес? Погуляли

мы на войне и до свидания. Тебе я не нужна. У нас фронтовая

любовь.

И так разговор был в этом тяжелом духе.Я молчал. А

что я мог сказать? Она впервые со мной говорила так резко и

неуважительно, даже вызывающе. В принципе она права. У

нас фронтовая любовь и только. В моем сердце навечно

Марины нет. В этот вечер расстались мы суховато. А потом

причитала, когда уезжала:

– Прости, милый. Прости, дорогой. Мой ненаглядный

Коля-Николай. Я напишу тебе письмо. Обязательно напишу.

И она плакала навзрыд. Да в общем все, кто прощался

тут, плакали. Прощались навсегда. Как в бою, бежим в атаку

вместе, а умираем врозь. В кого попала пуля, а в кого нет.

Остался жив до другой атаки. Живи. Так и тут. Воевали

вместе, а теперь разъедемся, никогда больше не увидимся, и

умрем врозь. Такова жизнь. Уехали все девчонки. Опустела и

131

132

осиротела наша батарея. После Победы вся батарея вечером

собиралась вместе. И мы пели хором песни. Особенно много

пели украинских песен. У нас на батарее было много хохлов

голосистых и певучих. А тут уехали последние девчонки и

батарея умерла.

А Лищинер на нас навалился здорово. По десять часов

в день он занимался с нами. Не зря народ говорит, что глаза

страшатся, а руки делают. Я напрягал все свое серое вещество

до умопомрачения. До того, что иногда я ночью спал, а мозг

нет, блуждал по формулам и схемам. Утром вставал и помнил,

что видел ночью, о чем думал мозг. Кроме всего снились

прекрасные сны, любовные встречи, воздушные замки под

Северным Сиянием. Через много лет вспоминаю, что такое

умственное напряжение я пережил через несколько лет, когда

учился в институте, во время экзаменационной сессии. Но до

этого было так далеко, что я и не мечтал. И никогда не думал,

что буду студентом и офицером. А сейчас была бешенная

скачка недоразвитого серого вещества. Я это вспоминаю с

трепетом, и благодарю своего учителя младшего сержанта

Лещинера. Он еще многому меня научил, но об этом потом.

Как-то в немецкой землянке, к моему удивлению, я

нашел небольшую книжечку стихов Константина Симонова.

Потом у меня ее украли вместе с вещмешком. Константин

Симонов стал моим учителем стихотворений Я ее бережно

хранил в вещмешке, заворачивал в вафельное полотенце.

Книжица была в серенькой обложке, уже довольно

потрепанной. Иногда в свободное время я доставал стихи и

почитывал. Я получал истинное наслаждение, моя душа

блаженствовала, а мысли по ассоциации свободно витали в

раю. Только не хватала адамового яблока и Евы в саду. Мне

очень нравились стихи. Я полюбил их. Тогда я еще не пытался

писать стихи. У меня не хватало воображения, словарного

132

133

фонда. Да я и не знал ни одного правила, как писать стихи. Но

бессознательно очень хотел овладеть ремеслом стихоплетства.

Но вся эта наука была доступна по моему понятию богу и

черту. Но отец Иван Яковлевич говаривал, что не боги и черти

горшки обжигают, а пошехонские мужики. Я чувствовал, что я

очень беден, безграмотен и туп, как валенок. Хочу сказать, но

сказать нечего. Кругозор равен тому, что батюшка и матушка

дали при рождении, оприходованный скелет, да серое

вещество без извилин. Но наваждение, что я должен чему-

нибудь научиться, не давало мне равновесия и спокойной

жизни. Кто я и зачем? Что я хуже других? Конечно, я понимал,

что лучше начинать учиться с четырех лет, а не с семнадцати.

Хотя говорят, что учиться никогда не поздно. Раньше

константинопольские владыки часто были сначала пастухами

овец, как Юстин и Юстиниан, а потом управляли

государством и создавали империю. Надо было иметь

здоровье, природный ум и владеть мечом. Посмотрим, сказал

я сам себе, насколько и на что меня хватит. Здоровье у меня

есть, винтовкой и пушкой владею не плохо. Осталось дело за

небольшим, овладеть своим разумом.

Но в это время пришлось и поработать. К северу от

нашей батареи и от военторга в сторону к Медвежьей горе,

почти до реки, очень большое поле. Оно было захламлено

разрушенными постройками, изрыто воронками. А у нас один

командир огневого взвода, лейтенант, горбоносый грузин,

вызвался играть в футбол. Он ездил на соревнования в

Мурманск, в Петрозаводск. Он привез с собой мячи. И он

проявил инициативу, на этом поле построить стадион. Сначала

начали расчищать поле энтузиасты. Потом этим делом стал

заниматься весь гарнизон. Каждый день работало на стадионе

до полсотни красноармейцев. И уже на недоделанном поле

проходили соревнования. Футболом буквально заболели все,

кому не лень болеть. Решили даже для зрителей построить

трибуны. Для этого на немецком кладбище, что в самом

133

134

городе Петсамо, разобрали мраморный памятник, гигант, в

полсотни метров высотой, а само кладбище решили

уничтожить. Запахали бульдозером. Ишь злодеи, на месте

города устроили кладбище в квадратный километр. А в городе

Петсамо для городских построек не осталось строительной

земли. С одной стороны Медвежья гора, а с другой стороны

лиманный залив, с устьем реки Петсамо-йоки. Видимо, живые

фашисты не собирались уходить из Петсамо, и надеялись, что

их мертвых солдат будут почитать. А немецкие солдаты и

мертвые оказались оккупантами города Петсамо. Ну, кто их

тут будет терпеть? Конечно, самый лучший противник – это

мертвый, в земле, где никому больше не мешает и никогда не

причинит вреда. Но могильный оккупант города, торчит, как

нож в груди.

Другое дело, если покойник освободитель и спаситель

города. На его могиле должны возлежать венки.

Я то же немного побегал по футбольному полю, но

потом пришел к выводу, что футбол не мое поприще

деятельности. Мне надо развивать не ноги, а голову. И я искал

случая, где найти книгу, и найти время почитать ее.

Вот так я учился упорно баллистизму и

дифференцизму, и ни о чем не думал, кроме себя. Как сделать

из себя человека. И как-то утром встаем, выбегаем на

физзарядку, и о, чудеса, на батарею вкатывают почти без шума

с десяток грузовых студебекеров. Одни машины подъехали к

складу боеприпасов, а другие к орудиям. Ничего себе, сказал

я. Вот это номер.

– Ребята, ура! Суши портянки. Уезжаем.

Капитан Андриянов построил весь личный состав.

– Нам отведено шесть часов на сборы. За это время мы

должны отвести боеприпасы и стрелковой оружие в порт

Линохомари и погрузить в трюм баржи. А завтра, весь личный

134

135

состав батареи на автомашинах, с прицепленными орудиями,

маршем в составе дивизиона, отбудет в энном направлении.

Прошу ни с какими посторонними лицами в связи не вступать.

Информацию никому никакую не давать. В письмах не

указывать передислокацию. Укажите, чтобы временно не

писали письма, пока вы не напишете еще письмо. Наш

адресат с места убыл с сегодняшнего дня. Нас больше здесь

нет. Все. Командирам взводов распределить личный состав по

местам выполнения работ, как мной было указано на

совещании.

Как я уже сказал, что нас построили и объявили

передислокацию, а куда? Это нам знать не дано, военная

тайна. Вот в этот-то день Марина Орехова и собиралась в

дорогу. Марину демобилизовали практически в последнюю

очередь. Мы провели вместе всю короткую ночь. На этом

самом месте за домом, на пустых ящиках от снарядов. Все

ящики со снарядами были убраны в дом без крыши, но

закрыты дверью. Караула на батарее не было. Поблизости

было еще две пары, прощающиеся навсегда, как и я с

Мариной. Марина напоследок сказала:

– Коля-Николай, я понимаю и знаю, что ты меня замуж

не возьмешь. Я тебе не подходящая невеста. Но так случилось,

что ты мне понравился. На замужество, встречаясь с тобой, я и

не рассчитывала. Я старуха, а ты для меня, как муж, молод. Я

встречалась из любви с тобой и боялась остаться старой

девой, без мужа, без детей. И ты мне был мужем по любви. Я

знаю, моих регистрационных мужей всех перебили. Я приду

на гражданку и мне не на кого рассчитывать. А я тебя

полюбила, изведала, что такое любовь и ни о чем не жалею.

Может я на гражданке мужа и найду, какого-нибудь шалопая,

но не любовника.

135

136

Марина перевела дух, тяжело вздохнула, поцеловала, и

уставила свои горячие глаза на меня. Она считывала мое лицо,

как страницу по строчкам, не мысли, которые на нем

написаны, а материальный, картинный образ, не

фотографировала, а сканировала.

– Мало ли, много ли будет у меня детей, не знаю, но

один ребенок будет точно, в этом я уверена. Так что я сейчас

уже счастливая, и потом буду счастливая. Я уеду завтра. Мы

прощаемся. Я уезжаю из порта Линохомари в Мурманск.

– Ну, а дальше куда? У тебя есть воинское требование

на билет. Там написано куда поедешь?

– Есть, конечно. Пока поеду в Москву. А дальше не

скажу. Тебе этого пока не нужно знать. Вот так, Коля-Николай.

Марина пальчиками проводит по моему носу,

заглядывает мне в глаза, как в замочную скважину. Но за

отверстием у меня броневой щит, там темно. Ничего увидеть

нельзя. Я слишком молод. Душа и разум мой закрыты. В моей

душе дерево любви находится в зимней спячке, на нем нет не

только цветов, но даже листьев. Солнце любви не коснулось

моих чувств, и сок не сброжен.

– А что, ты мне так ни одного письма и не напишешь?

– Не унимался я. Я этого, видимо, допытывался безотчетно,

чтобы поддержать разговор.

– Я подумаю. А это тебе надо?

– Ну, я думаю, что ты будешь ждать от меня писем. И

мне интересно о тебе, что-нибудь узнать. А у тебя родители

есть? Ты никогда о них не говорила?

– Есть родители. Есть брат и сестра. И целая куча

родственников. А ты об этом никогда и не спрашивал.

Когда мы расставались, расходились, то Марина

заплакала. Она обливала мое лицо поцелуями и слезами. Она

отойдет метров на десять, посмотрит назад и бежит ко мне.

Опять целует и уходит. Я не плачу, но у меня слезы на глазах.

136

137

И я полагаю, что мое лицо, представляет из себя обвисшую

солдатскую портянку, грязную и изношенную до дыр.

– Ты прости меня, прости. Я навязалась тебе. Но у меня

такого миленького зазнобушки, как ты, не будет никогда. Я

тебе благодарна, что ты мне ни в чем не отказал. И спасибо,

что утешил меня. Прощай. Я боюсь, что мы не встретимся

больше никогда. Судьба встретиться. Судьба расстаться.

– Вот, Марина, мой домашний, матушкин адрес, на

случай, если мы потеряемся. По нему ты меня найдешь. Друга

покидать навсегда нельзя. Своих ты адресов не даешь, так

возьми мой адрес.

Вот и все. Воевали вместе, а умирать будем врозь. За

машиной клубилась рыжая пыль, в ней и растаяло плачущее

лицо Марины и ее образ. А я в последний раз видел ее в синем

берете, с прической кудрявых волос на боку, в военной

гимнастерке, с погонами младшего сержанта, в синей юбке,

чуть ниже колен, с вещмешком в правой руке и с шинелью на

левой руке. Вот и все. Как трудно мы сходимся, как больно мы

расстаемся.

Утром началась горячая работа. Надо было выполнять

поставленную задачу и не менее, чем боевую, перевести

ящики со снарядами в порт Линохомари и погрузить на баржи.

В каждом ящике четыре снаряда по шестнадцать килограмм.

Общий вес ящика в пределах семидесяти килограмм. Вдвоем

подаем ящик на машину, и там двое аккуратно принимают его.

Надо быть осторожным, снаряды к пушке не игрушки, могут в

глупых руках и взорваться. А ящиков-то несколько тысяч. А на

батарее у нас осталось человек тридцать вместе с

командованием. А чернорабочих всего – одни устюжане. Ох

уж, и надергал я руки. На что я кочегар и то руки налились

свинцом и опухли.

Потом, на следующее утро, мы последний раз

позавтракали пригорелой кашей. Поваром стал наш пацан,

137

138

который не знал, как варить кашу. Что сначала надо положить

в котел, засыпать крупу или залить воду? К тому же еда наша

стала совсем плохой. Нас, с первой фронтовой нормы

красноармейского пайка, перевели на вторую норму. Теперь

есть хотелось сразу после обеда. Я обошел последний раз

батарею, и попрощался с приютившей меня землей. Она мне

была домом и крепостью. И незабываемым приютом встречи с

Мариной. Прицепили орудия к машинам, погрузили по десять

ящиков боеприпасов, на всякий случай, и расчеты по три

человека сели в кузова. А перед отъездом, мы все собрались в

центре батареи. Комбата капитана Андриянова не было и я

больше его никогда не увидел. Видимо, его куда-то отправили.

Не было и грузина. Нами командовал лейтенант Токарев. Он

проинструктировал, как нужно вести себя в пути. Мы

огляделись вокруг, посмотрели на окружающую панораму еще

раз и поклонились земле, ее красивым горам. Прощайте,

скалистые горы.

Но это была всего лишь иллюзия. Как оказалось потом,

что от этих железных гор, мне никуда не убежать. Я как

Прометей, уже навечно прикован к ним цепями неизбежной

судьбы, толщиной в трудные годы, и величиной в

смертельную опасность сапера. Но все еще впереди, какие

наши годы.

С одной стороны радостно было уезжать, душа

стремится к перемене мест, а с другой стороны грустно

расставаться с насиженным местом, как с родным домом. За

последнее время мы построили стадион. Думали, что тут

будем жить вечно, до конца службы. Наш полевой стадион

приобрел черты настоящего стадиона. На немецком кладбище

разобрали памятник. Из плит выложили дорожки. Построили

трибуны, с деревянными сиденьями. Офицеры было

собирались строить жилой дом для себя. немецкое кладбище

мы разрушили до основания. Мы, красноармейцы, не могли

без радости и злобы смотреть на кладбище. Радовались, что

138

139

порядочно понабили захватчиков. И ненавидели, что они тут

захоронены. Не должно быть на нашей земле немецкого духа:

ни сейчас, ни потом, и никогда. В наших душах клокочет

любовь к земле и ненависть к врагу.

Не только мне, а всем было нестерпимо любопытно,

куда поедем. мы смотрели из-под брезента во все глаза, как

будто с зажмуренными можно пропустить цирковой номер.

Машины вышли с батареи, проехали мимо сопки КП

дивизиона, и повернули на право, огибая ее. Доехали до

батареи МЗА, четвертой батареи, где мы давали концерт, и

повернули на мост. Четвертой батареи уже на месте не было.

Все стоит целехонько, только нет артиллерии и людей. Перед

наши расстилалась дорога на Мурманск.

– Прощай Норвегия. В Осло мы не попадем. Может

доедем до Москвы. Вот повидаем свет белый. Душа радуется.

– Здорово, ребята. Прокатимся по России.

– А как же я раньше не догадался, – поделился я своим

мнением со Снаксаревым. – Ведь мы снаряды свои возили в

Линохомари, грузили в баржи. Следовательно, баржи

поплывут не в Норвегию, а в Мурманск. Другого пути нет. И

вот теперь мы едем в Мурманск. А с Мурманска есть только

одна железная дорога на юг.

– Это точно, Коля. А дальше-то куда поедем?

– На Черном море мы не нужны. В Берлине то же.

Значит дальше мы покатимся на Восток. Там идет война с

Японией. Вот там мы и нужны.

– Поживем, увидим. Но так и есть.

Так мы рассуждали потихоньку, куда поедем.

Начальство может быть знало, но молчало. Секрет – это табу,

через запрет который никто не может переступить. К вечеру

мы приехали в Мурманск на Морской вокзал, на деревянный

139

140

причал. Ночевали в машинах. А утром увидели у причала

свою баржу с боеприпасами. И поступила команда разгружать

прямо на пассажирский причал. Я не знал, что такое прилив

воды и отлив. Но вскоре мы познали это воочию на своих

спинах и руках. Борта баржи сначала были почти вровень с

причалом, но потом борта стали опускаться, уходила вода из

Кольского залива. И вот ящики пришлось носить по сходням.

Это все равно, что таскать в гору по булыжникам. Ну и

намаялись мы. Я не чувствовал не рук не ног. А начальство

гонит?

– Ребята, давай, давай, носите побыстрее. Времени нет.

Отдыхать некогда. Ночью погрузка в эшелоны. А еще надо

боеприпасы перевозить на станцию.

Правда, часть ящиков сразу, после подъема из баржи на

причал, грузили на автомашины, и отвозили на погрузочную

площадку железной дороги. Но меня это не утешало, так как

боеприпасы еще нужно грузить в вагоны.

Во время разгрузки нашлись немногие смельчаки, в том

числе я и Николаев, которые покупались в заливе прямо у

причала. Как же, решил я, быть у Баренцева моря, первый и

последний раз, и не покупаться в морской воде, из престижа,

это по меньшей мере не простительно. Ведь когда-нибудь

придется ответить на вопрос:

– Ты был на Севере, на Баренцевом море, а купал в

море?

– Купался, прямо в Мурманске, у пассажирского

причала.

На причале было много работников и пассажиров,

сбежалась целая толпа поглазеть на сумасшедших.

– В Баренце никогда и никто не купается. Вода всегда

ледяная. Около нуля градусов. – Говорил пожилой капитан в

форменной фуражке. И пояснял авторитетно. – Через

пятнадцать минут, находясь в воде, человек теряет сознание, а

140

141

через двадцать пять минут умирает. Это же Баренцево море, а

не Черное. Во, ребята, нашли Крым.

– Молодые, им море по колено. Дурость. – изрекла

пожилая женщина в меховой куртке.

– А мне нравится, – восхищенно изрекла молодая

особа. – Я то же покупалась бы. Да не готова. У меня нет

купальника. Какие ребята молодцы. Я завидую им. Она

раскрыла чемодан, достала полотенце и подала мне, когда я

поднялся на причал.

– Нате, вытирайтесь. Полотенце чистое. Вода

холодная? Я вижу у вас гусиная кожа, вся покрылась мелкими

пупырышками. Ой, какая шершавая. – И она провела ладонью

мне по плечу и руке.

– А у вас, девушка, ладошка нежная. Спасибо за

полотенце. Спасибо. И сама вы очень красивая.

– Спасибо и вам за хороший комплимент. Я бы хотела с

вами познакомиться. Как вас зовут?

– Что вы, девушка, мы уезжаем. Я человек в обмотках.

А зовут меня Николаем. Но я не из царского рода Романовых.

– А меня зовут Зоя. Я из Ленинграда. Я – геолог. Еду в

Никель по направлению, в геолого-разведывательную партию.

Мне очень жаль, у меня нет адреса, и у вас, я вижу, нет. А

может быть мы когда-нибудь и встретимся. Кто знает.

– Нет Зоя, нам не встретиться. Не судьба.

– Я поняла, откуда и куда вы едете. С войны на войну.

Мне стало грустно.

– Скатулин, на место, работа ждет. – Позвал меня

лейтенант.

Я уже оделся и замотал свои двухметровые сапоги. А

девушка Зоя посмотрела на меня, порылась в своем черном

ридикюле. Видимо, что-то искала, но не нашла. Потом сняла

со своей руки маленькие кругленькие часики и подала мне.

– Вот, возьмите на память. Больше у меня ничего нет.

141

142

– Ну, что вы девушка Зоя. Как можно незнакомому

человеку дарить часы.

– Мы уже познакомились. Я – Зоя. Вы – Коля.

– Извините Зоя, мне надо идти. Труба зовет.

– Возьмите, возьмите, – заторопилась Зоя и вложила

мне в ладошку свои часики. Может быть самое дорогое, что у

нее было из вещей и предметов. Я помахал рукой. И Зоя

стояла с поднятой рукой, едва шевелила пальцами. Вот и все.

Сумасшедшая девчонка. Но все еще впереди.

Вода в Кольском заливе, чуть ли не в Колином заливе,

жутко холодная. Она, наверно, около нулевой отметки, только

что не замерзает. Конечно, холоднее устюженской воды в реке

Мологе. Мое молодое тело и задор похвальбы вынесли

минутное мучение. Вся душа моя трепетала, ведь я уезжаю

севера навсегда. Я житель лесов, болот и рек. Север красивый,

мне понравился, но жить я здесь не хочу. Я рад, что воинская

служба привела меня на север, но служба и увозит. Это очень

хорошо. Омовение я сделал. Пора расставаться. Не до

свидания, а прощай. На железнодорожном вокзале я не был,

как в ту памятную зимнюю ночь, когда я приехал в Мурманск

в 1944 году.

Где-то ночью мы закончили погрузку всего эшелона,

литерного, типа МВ. Я подумал, Мурманск-Владтвосток.

Орудия поставили на платформы под чехлами, а снаряды и

имущество погрузили в крытые вагоны. батарейцев поместили

в теплушки, крытые вагоны, красноармейцев и офицеров

поместили в разных вагонах. Ночь была очень короткая, а

может ее и не было. Чуть смерклось, а полный дневной свет

вроде бы и не уходил. Николаев сагитировал меня проехать на

открытой платформе у орудия. Было теплое утро. Поднимался

пар. Мы в одних гимнастерках блаженствовали на открытой

платформе.

Вот эшелон проскочил станцию Колу, ничем не

примечательный одноэтажный поселок. А подумалось, что

142

143

отсюда и начинается название Кольского залива. Но пока я не

знаю историю этого названия. Слыхивал, что Мурманск

строил капитан по фамилии Мурман. Но это может быть

выдумка досужих поэтов. А вот под Мурмашами, то же

удивительное название, наш эшелон прогремел по мосту, и

полетел под скалой у бурлящей реки. Вся природа в зелени,

только скалы оскаливаются среди нежной растительности,

создавая неповторимую красоту. Мне кажется, что скалы,

глыбы, камни, кручи, река и я, несемся в разные стороны. Они

то же движутся, как и наш эшелон. Душа радуется, что мы

летим в неизвестные и неведомые края и дали. Боже мой,

неужели есть еще земля красивее этой? Я не верю, пока не

увижу.

По-моему, многие, если не все, догадывались, куда нас

везут. Это у меня не выходило из головы, но никто вслух не

произносил. нельзя говорить, враг подслушает. Ясно, что

болтун находка для шпиона. Но мне кажется, что у языка

длинные уши. Это я придумал и про себя гордился вычурной,

но многозначащей выдумкой. Мы боялись болтать? Может и

так. Военная тайна – прежде всего. Письма писать запретили.

Но по сути связь почтовая прекратилась и так автоматически.

Мы на колесах. Адресат уехал из Петсамо. Видимо, письма

туда идут и еще долго будут идти. Родные и знакомые будут

ждать весточки от солдат. Но ответов, как от убитых, уже

никто никогда не получит. Что они подумают? Видимо, будут

ждать похоронки. Но мы живые. Возможно скоро они о себе

громко заявят пальбой из орудий. Все говорило о том, что нас

везут на Дальний Восток, поближе к Китаю, к земле,

захваченной японскими самураями. Война с Японией шла

полным ходом.

Нам из политинформации капитана Андриянова, было

хорошо известно, что японская Квантунская миллионная

армия стоит по приграничной зоне во внутренней Монголии.

Да для нас собственно и не важно, где враг и сколько его. Если

143

144

он враг, то он должен быть уничтожен. Я считал, как и мои

товарищи, что было бы не справедливо, если война с Японией

началась и кончилась, без нашего участия. Вот таков в нас был

молодецкий дух патриотизма. Надо покончить с последним

агрессором. И тогда войны исчезнут навсегда. Ведь не с кем и

незачем будет воевать. Так думал мой отец, Иван Яковлевич.

Так думал мой дедушка Якова Трофимович, и его брат Иван

Трофимович, еще в прошлом веке отслуживший матушке

России и батюшке царю, 25 лет солдатом. Только подумать,

так сразу ахнешь, насколько наивен русский мужик. Нет

последних войн, как нет последней жизни. Дай бог, чтобы я

ошибся, ибо каждая последняя война есть предпоследняя.

На какой-то станции наш эшелон задержался на минуту

и мы пересели в теплушку. Намаялись, надо и поспать. Не

знаю, сколько мы спали, но когда проснулись, то оказалось,

что наш эшелон стоит на запасном пути, а летели литерным,

как самолетом, теперь же стоим окаменело в тупике. Через

несколько суток подогнали нас к разгрузочной площадке,

знаменитого города Кандалакши. Паровоза нет и поезд наш не

думает двигаться дальше. Кругом тишь и благодать. От

оглушительной звенящей в ушах тишины можно оглохнуть.

Высыпали мы все на погрузочную площадку, как на перрон.

Гуляем себе. Наслаждаемся. И пошли разговоры, что эшелон

будет стоять долго. Кандалакша – красивый город и большая

станция. Он расположен на каменистых сопках и прилегает к

бескрайнему заливу. Видимо есть и порт и гавань.

Обозреваемый вид прямо таки потрясающий. Мурманск в

чаше у залива хорош, и Кандалакша на сопках хороша. Конец

июля. Теплынь потрясающая, типа бархатный сезон. Солнца

навалом, хоть ложкой хлебай. Воздух морской, нежный,

дышится легко и привольно. Вполне можно представить, что

это курортный южный город, если не знать о суровой природе

зимой и коротком лете. Пока мы стояли, я пытался выяснить,

или разгадать ребус, красивого экзотического слова

144

145

Кандалакша. Как мне удалось выяснить, у словоохотливых

железнодорожных работников, местных жителей, это слово

состоит из двух слов, кандалы и ша. Я вспомнил, что и отец

мой говаривал, приехав в город Устюжну на базар.

– Ну, все, ша. Приехали.

Ну, во-первых, будто бы в прошлые века сюда

приводили в кандалах каторжников. И дальше их не вели. И

здесь с них снимали кандалы, наножные и наручные цепи. Что

и обозначалось словом ша – конец пути. И, во-вторых, из

снятия кандалов с каторжников, страшных слов, образовалось

красивое, звучное и поэтическое слово Кандалакша. Вот так

образовался древний и исторический город и его название. И

мне посчастливилось в нем побывать.

И вот дали команду разгружаться. Боже мой, как это

было не охота делать. Ведь мы же настроены покатиться по

всей стране, по всей необъятной матушке России. От

Норвегии и до Японии. А что получаем? Несбывшиеся

надежды и мечты. Пожалуй, это одно из самых сильнейший

разочарований в моей жизни. Это остановка изменяет ход

истории всей моей жизни. Мы приехали с орехами, это значит

ша. Правда кандалов у нас не было, но пришлось снимать

орудия с платформы, шестнадцать штук. Нас было всего

полсотни человек. И мы разгрузили горы ящиков с

боеприпасами, с различным имуществом. Весь тыл и

медицинскую роту вывалили на площадку. В армии всегда

аврал. Эшелон стоял неделю, а под разгрузку отвели два часа.

Но важно, что кухня работает исправно. Однако, на

другой день нас отвели в военный городок, в красные

кирпичные казармы, а охранять орудия оставили караул.

Несколько дней переспали на деревянных нарах, в мрачных

темных помещениях. Я один раз сходил в караул. Но что за

караул, оружия нет. Хоть сиди, хоть ходи, твое дело, сторож

без берданки. Ну, знаете, это не военная жизнь, а нищенская

145

146

малина. Мы живем, как на войне, налегке, одежда и вещевой

мешок, в котором котелок, кружка, ложка и полотенце. Я еще

ни разу не снимал обмундирование, кроме, как в палаточной

бане.

Я абсолютно не ориентируюсь в военной обстановке.

Офицеров нет, я больше их не видел никогда. Через неделю,

какой-то старшина, построил нас и повел по гравийной дороге

куда-то в горы. Мы, пыля ботинками в обмотках, что для меня

не привычно, прошли деревню, или поселок Ниву. И вошли в

другой поселок Лесной. Сначала на скате горы, встретилась

столовая, потом перед кручей целый городок коттеджей,

уютных домиков, штук сорок. Затем несколько деревянных

двух этажных бараков камерного типа. А дальше за

деревянным забором с колючей проволокой тюремный лагерь

заключенных. Приехали – ша. Поселок безлюдный, мертвый.

Нас, красноармейцев, устюжан, разместили в камерах по

четыре человека, на первом этаже. Барак находился в самом

дальнем левом углу поселка, перед горой и перед лагерем. В

камере хватало пола спать лежа толь четырем человекам. На

деревянном полу сидеть и спать прелесть. Однако, в первую

же ночь мы взвыли, было настолько холодно, что невозможно

спать. А в коттеджах разместились офицеры, там печки,

плиты. А у нас нет ничего, даже был подметен пол. Но была

под потолком лампочка и на стене колодка для вилки от

переноски..

А народ у нас очень смышленый, нигде не пропадет, и

все, что надо изобретет. На горе, в двух километрах, оказалось

гигантское недостроенное сооружение из красного кирпича. А

там горы керамических труб, метровой длины и по двадцать

сантиметров в диаметре. И проволоки какой угодно и сколько

угодно на стройке. А людей ни одной живой души. Все

брошено. Из проволоки ребята наделали спиралей с

изоляторами и накрутили на трубу. Включили в

электрическую сеть и спирать через три минуты была красная.

146

147

Итак, мы решили отопительную проблему и стали жить в

тепле.

Дня через два мы перевезли снаряды со станции за

город, на нагорное плато, образовав склады. А орудия скатили

с разгрузочной платформы и бросили самым натуральным

образом. Потому что сначала охраняли, а потом сняли и

караул. Не исключено, что орудия передали другой воинской

части.

И надо же, с нами, устюжанами, молодыми

красноармейцами, учебного взвода, в четырнадцать человек,

опять занялись дурью, боевой подготовкой. Я иначе это не

могу назвать. Эти занятия проводились, чтобы нас занять

делом, чтобы мы не маялись дурью. Каждый день восемь

часов занятий и плюс еще занимались два часа

самоподготовкой. И что особенно, строевой подготовкой

занимались по два или четыре часа в день. А зачем

артиллеристам эта полевая пехотная выучка? Нам нужна

слаженность расчетов у орудия. И откуда только появился

Лещинер на нашу голову? Ну и гонял Лещинер нас. Сам он

строевик хороший. Не в чем его упрекнуть. У нас

материальной части нет, классов нет. А чем больше

заниматься еще? И нашел Лещинер на скате горы площадку

величиной с волейбольное поле, есть разгуляться где на воле.

– Строевым! Выше ногу! Шире шаг! Тяни носок! –

Лещинер кричал два часа до хрипоты. А потом:

– На-лево! На-право! Кругом марш! Строевым!

– Раз, два, три! Раз, два, три! – У меня темнело в глазах

– По кругу, строевым, шагом марш! – На спине, на

гимнастерке мокрые пятна на лопатках, а по краям выступает

соль белым ореолом.

А кому это все нужно? А оказалось, что нужно это мне

и только мне. Я был, как и все юноши мешок мешком,

неповоротливый, нескладный, без координации рук и ног.

Словом матрос и кочегар. Я обнаружил эти мешочные

147

148

качества на строевой, и мне, признаюсь, стало стыдно за себя.

Через месяц строевой подготовки и бега на дистанцию, и мы

стали выделывать балетные пируэты, крутить солнце на

самодельном турнике. Я почувствовал силу в плечах.

Единственно, что плохо, так это то, что все время хотелось

есть, живот провалился и наступила мышечная усталость.

Когда не было занятий, то я чувствовал, что физически окреп.

Меня это радовало, существовать стало лучше и веселее.

Кроме того, я заметил за собой, что я стал более

дисциплинированным, подтянутым, послушным, серьезным и

сознательным. Я вроде бы ощутил себя, что я – это я. Я – есть,

вот он. Спасибо, товарищ младший сержант, бывший старший

лейтенант Лещинер, за ваш труд. Вы приложили руку, чтобы

из меня сделать человека.

Второго августа 1945 года началась война с Японией.

Мы, видимо, там не потребовались. Наш дивизион был на

грани расформирования. Мы застряли в пути. У нас в Лесном

поселке нет полевой почты, нет адреса. Полевая почта с места

уехала, снялась с почтового довольствия и на место не

прибыла. Связи с родными у меня нет. Весь личный состав,

красноармейцев и офицеров, отправили неизвестно куда, мы

даже не заметили, будучи на занятиях. Исчезли батарейцы и

пропал Лещинер. Я оказался опять старшим команды, той

самой, которая когда-то ушла из Устюжны, несколько

уменьшенной, в двенадцать человек. Однажды мы вернулись

опять с перевозки снарядов, и на ужин в столовую пришли

только двенадцать человек и наших два повара. Осталось

несколько офицеров врачей женщин, да несколько офицеров

мне не знакомых с других батарей. Мы стали вольные казаки.

Нет никаких занятий и работ. Нет и командиров. Знаете, я

почувствовал себя, как чувствует себя обнаженный перед

людьми, как голяк, вышедший из бани на всеобщее обозрение.

Привычка – вторая натура.

148

149

Живая картина. О, Марина, Марина, дорогая моя

картина. Я тебя помню обнаженной в землянке. Но что это,

мимолетная встреча? А может и не было встречи? Живая

картина, как мимолетное видение? Или желанный сон? Ее

адреса у меня нет. И моего адреса у Марины нет и не будет

никогда. Судьба. Надо все забыть, раз и навсегда. Была

встреча слепых и глухонемых в океане кипящих событий. Из

дому я писем не получал. Сам написал два письма без

обратного адреса.

А как-то меня позвала врачиха, старая знакомая по

тылу в Петсамо, капитан медицинской службы, к себе, и

попросила нарубить ей дров. Наносил и нарубил ей дров и

увидел случайно на ее домике номер и название улицы. И

пришла в голову счастливая мысль, а что если написать

письма с обратным адресом этого дома.

– Товарищ капитан, разрешите написать мне письма с

обратным адресом вашего дома? Я уже вам говорил, что с

родными не имею связи и беспокоюсь, что они обо мне

думают?

– Коля, пиши, пожалуйста, на мой адрес, хоть на меня.

Письма придут, я тебя найду и сразу же тебе отдам. Я буду

рада тебе помочь. – И она погладила меня по голове, как свое

разумное дитятко. Я понял, что она вышла замуж за

командира второй батареи, то же капитана. Они жили вместе.

Мне показалось, что она беременная. – Пиши сынок, пиши.

Я написал письмо в Устюжну матушке и второе письмо

брату Леониду, который служил, то ли в Москве, то ли под

Москвой. Я должен заметить, что нас кормили в столовой

очень плохо. На довольствии стояло всего два десятка

человек. К тому же повар был жуликоватый. Воровал и

обманывал нас, молодую зелень. К нему ходили за помоями

соседние тетки, а откуда взяться помоям? Мы облизывали

ложки и котелки языками. А потом нас кормили в жестяных

149

150

мисках, сделанных из консервных банок. Так что они были

чистыми без мытья. Женщины мыли ему котлы, так как

рабочих по кухне ему не полагалось. Он экономил и оставлял

в котлах баланду. Но пожаловаться и проконтролировать его

было некому.

Мы на дополнительный паек собирали на склоне горы

чернику. А однажды, как любитель к путешествиям, я

поднялся на вершину горы. Крутость была большая, под

пятьдесят и шестьдесят градусов, идти пришлось долго. Там

на верху, оказалось плоскогорье, с уклоном к Кандалакше.

Кажется на горизонте синел залив. Вид был картинный и

дальномерный. Вот с тех пор мне понравилось

путешествовать и размышлять. Я уже иногда научился строить

воздушные замки, воображать бог знает что, были и

небылицы. А как-то шел да шел на вершине плато по

черничнику, и между кустарников и наткнулся на колодец, да

не простой. Когда под ногами увидел его, то испугался, чуть

было не свалился в него. Колодец в диаметре метров тридцать,

а глубина раза в три больше. Кинул камень, и, кажется, ждал

целую минуту, пока эхо удара вылетело наружу. Причем, еще

удивило то, что стенки, этого исключительно правильного

цилиндра, состояли из полированного естественного гранита.

Скалы здесь, оказываются, из розового гранита, с облачной

структурой. Повторюсь, колодец выдолблен в сплошной

гранитной скале, со светлым тоном, с розовыми прожилками.

Красота удивительная. Конечно, таких сооружений я и на

картинках не видывал. Это было еще одно чудо дарованное

судьбой мне увидеть. Даже возникли вопросы. Как могли

соорудить такую шахту? На дне отверстий в боках нет.

Интересно, как поднимали выдолбленный гранит? Вокруг и

по близости отвалов нет. Для чего этот колодец сделан, кем,

когда и кому он нужен? Невольно подумалось, что тут без

инопланетян не обошлось. Я даже сдуру посмотрел на небо.

Но даже трехногого козла не было, чтобы поднимать бадью с

150

151

гранитом, с помощью которого мы на заводе доставали и

опускали насосы в скважину.

А как-то я забрел еще дальше по плоскогорью этой

горы и увидел паукообразное сооружение, в несколько этажей,

из красного кирпича. Оно было не достроено, без крыши и с

косыми полу стенами. Меня поразила его величина. Оно было

космических размеров, в длину и в ширину метров по двести,

а может и больше. Шла война и было не до гигантизма. Я не

видывал ни строящихся, ни

построенных таких сооружений. Но все это было брошено, не

было признаков жизни. Кандалакшские инки вымерли

внезапно, на полпути достижения цели. Буквально горы

валялись строительного материала, мусора, хламья, труб,

бревен, железных конструкций , проволоки. Всего было

настолько много, что трудно было подойти к строящемуся

сооружению. И не похоже, чтобы тут работали люди, не иначе,

как трудились роботы гиганты.

И что еще важно, что вокруг нет ни одной живой души.

И это наводило на мысль о не земном, марсианском

происхождении колодца. Потом, в низу, в поселке, я спросил

старика, единственного обитателя, что это за сооружение?

– Да это, как тебе сказать, я не знаю. Заключенные

строили, вроде метро, может подземный канал. Поговаривали,

что один туннель пробит куда-то далеко в горы.

Меня потрясло, что страна воюет из последних сил.

Для страны стоял вопрос: быть или не быть? Немцы под

Москвой, под Ленинградом, под Сталинградом.

Красноармейцы идут в атаку с пустыми руками и добывают

оружие в бою, у битых товарищей или у врага. А тут

кандалакшские инки строят космические сооружения. Значит,

этот объект был настолько важен, что великий вождь и

полководец был уверен в победе. И от этого сооружения в

151

152

какой-то степени зависела победа. И это сооружение, видимо,

нужно было и после победы.

Однажды путешествия, размышления мои резко

закончились. Утром мой врач, хорошо знакомая еще по

Петсамо, начмед дивизиона, капитан медицинской службы,

принесла мне письмо от брата Леонида. Письмо, как всегда,

было написано четким каллиграфическим почерком. Леонид

служил в войсках НКВД, до того, как окончил Ашхабадское

училище, став лейтенантом, был заряжающим, как называли у

них замковым. Какое совпадение. Я его брат Николай, то же

артиллерист и заряжающий. Леонид теперь был командиром

огневого взвода. Мне было известно, что после отступления

из-под Таллинна и боев под станцией Дно и Марино, он

остался в полку один из немногих живых. Леонид был по

профессии учитель, работал до войны, до призыва в армию в

1939 году, в деревне Орел под Устюжной. И прошел нелегкий

путь по войне. Потом я догадался, что последнее время,

служит он в Пушкино, под Москвой.

Письмо от Леонида было потрясающе печальное. Я

был совершенно ошеломлен и обескуражен, напуган до

основания души. Он писал, что вскоре после окончания

войны, месяц или два назад, не дождавшись трех сыновей и

мужа с войны, скончалась наша матушка Екатерина Павловна.

Я не мог поверить в это известие, в кончину матушки. А она

пророчила, когда я уходил а армию, прощаясь на Орельской

дороге, за городом, в снежную пургу:

– Прощай, мой ненаглядный сынок. Уж мы больше

никогда не увидимся. Прощай мое дитятко. – И матушка

поливала меня слезами и поцелуями. Неужели матери

чувствуют, что сыновьям в голову не приходит. Я настолько

был потрясен, что не мог проглотить слюну, выдавить слово.

Я сидел на полу камеры, уставившись взором в угол потолка, с

обезумевшими глазами, шевелил беззвучно губами. Руки мои

вздрагивали. Я не мог плакать.

152

153

– Что случилось, Коля? Колька, что случилось? –

Спрашивал тревожно Миша Снаксарев, а потом – Владимир

Николаев. Но я им не ответил. Они взяли письмо и прочитали

о смерти моей матушки. А затем подняли меня с пола и

поставили на ноги. И заговорили наперебой, увещая и

уговаривая меня, приводя в рабочее состояние.

– Коля, твоя жизнь на этом не кончается.

– Да, у тебя большое горе. Мы понимаем.

– Мы сочувствуем и выражаем, как говорят,

соболезнование.

– Возьми себя в руки. Ты же мужчина.

– Но надо, так сокрушаться, надо что-то делать?

– Колька, иди в штаб, просись домой в отпуск.

– Но ребята, в чем я поеду в отпуск. В этой одежде

стыдно мне показаться в родном городе, да еще дома.

Ботинки, обмотки, обмундирование – все рваное и грязное.

– Я тебе за ночь сошью брезентовые сапоги. Начерним

и будут они, как хромовые. – Вмешался в разговор степенный

устюженский парень Александр Кузнецов. – А

обмундирование постираем в бензине, потом в воде, высушим

и выгладим. А пошел, срочно берусь за работу. – Кузнецов у

нас был штатным сапожником и портным. Парень мастеровой

на все руки. Его мастерская была повыше нашего барака в

сараюшке.

– А деньги соберем все, сколько есть у всех ребят. –

Сказал Владимир Николаев. – Я пошел собирать.

Известие потрясло меня до основания души. Я не

верил, мне казалось, что этого быть не может. Но факт

оставался фактом, матушка умерла. Я шел и думал не о том, о

чем надо думать в данную минуту. Вот Леонид, мой старший

брат, провоевал всю войну и остался жив и здоров. Считай,

что повезло. А вот второму сыну моей матушки не повезло.

Погиб где-то под Ленинградом, под Ладейным Полем зимой в

1942 году. Я знал, что он убит. Я вел всю переписку с моим

153

154

братом под диктовку матушки. В последнем письме Ваня

прощался с семьей. Он писал чернильным карандашом в

теугольничке, что холодно в траншее, пишет письмо на спине

товарища, поэтому неразборчиво и плохо. Скоро должны

пойти в атаку. Больше не пришло от него ни одного письма.

Похоронка в военкомат то же не пришла. Неизвестно какая

его, да и всю часть постигла участь. Но понятно, что после

атаки, он живой или покойник остался лежать под дулами

пулеметной точки. И замерз погребенный снегом.

Много наших вологодских мужиков, в том числе и

устюжан, знакомых мне и близких, остались снопами ржи

лежать на полях войны, особенно под Ленинградом.

Вологодские мужики были ближе всех к фронту, как говорят,

под рукой. Двоюродный брат Шурка Скатулин был как-то

замой в 1942 году в Устюжне. Так он говорил, что встречал

Ваню на фронте. Сменялись части. Они посидели пять минут,

покурили и разошлись навсегда. Шурка остался жив, он еще с

Курской дуги прошел до Берлина.

А теперь матушка не получает писем и от меня. Раз нет

долго писем, значит, убит. Сердце болит за каждого сына. Ведь

она мне говорила, что мы больше не увидимся. Прощай

матушка. Но почему умерла матушка мне было не понятно.

Кончилась война, только бы жить да жить. Скоро, оставшиеся

в живых, сыновья вернуться домой. И надо бы этому

радоваться. Матушка еще молодая, ей всего 47 лет. Что за

возраст? Она три года назад, как родила доску Галину. С ней

еще младший сын Олег. Но шалопайный парень, как и я, не то,

что бездельник, а необузданный конь, ищет себя и не может

найти. А отец Иван Яковлевич, супруг благоверный,

пропадает где-то под Ярославлем или Рыбинском в рабочем

батальоне. Пока я шел и не заметил, как боль прорвала мою

154

155

слезную плотину. Я не плакал. Слезы просто текли сами

собой.

В штабе никого нет. Одни начальники в штабе корпуса

в Мурманске, а другие в Беломорске, в штабе фронта. Нашел я

своего доктора, капитана медицинской службы и еще

капитана, командира второй батареи. Докторша читает письмо

моего брата Леонида.

– Я не могу ничего для тебя сделать. Я всего лишь

командир бывшей батареи. Я теперь, даже, не знаю кто. У

меня есть печать войсковой части, полевой почты. Но я не

имею права давать никому отпуск, ни по какому поводу.

Но тут вмешалась моя незабвенная докторша,

размахивая моим письмом около лица своего мужа.

– Вася, но надо, что-то сделать для парня. Он же

плачет. У него умерла мать.

– Но, Вера, ты пойми меня. Я не уполномочен давать

отпуска. У меня нет и воинских требований на

железнодорожный билет. Кроме печати ничего нет.

– Что ты забубнил, нет да нет. Бланки отпусков есть?

Есть! Выпиши ему на десять суток отпуск.

– Вера, я не могу это сделать.

– Не можешь, тогда я могу.

– Не надо этого делать. НШ даст задаст нам

нахлобучку.

– Не бойся, в штрафной батальон не отправят, и не

расстреляют. Пусть Коля едет. Поклонится могиле матери.

Исполнит свой сыновний долг. Ты не можешь? Я все сделаю

сама. Ты только поставь печать. – И докторша села за

пишущую машинку. Она вставила бланк отпускного билета и

начала щелкать, спрашивая куда мне ехать.

– Доедешь без билета. Зайцем. Я думаю никто не

посмеет высадить победителя из вагона на полдороге.

155

156

В отпускном билете было указано, что я еду в отпуск

по семейному положению, сроком на десять суток без дороги.

Это означало, что я могу дома находиться четверо суток. По

трое суток израсходую на дорогу туда и обратно. Не жирно.

Но меня это не интересовало.

Я понял давно, что два капитана, медицины и

артиллерии, муж и жена. Я понял потом окончательно, что

она, кажется, была беременная. Ее женское сердце не

выносило слез. Она вместе со мной поплакала.

– Ладно. Так и быть, Вера, я поставлю печать. Смотри,

Скатулин, не подведи меня. Возвращайся без опоздания.

– Вернется, вернется, никуда не денется. В

Кандалакше, Коля, сядешь в вагон пассажирского поезда

Мурманск-Ленинград. А там в Ленинграде на Московском

вокзале пересядешь на поезд Ленинград-Москва. Спросишь,

где, что надо. Язык до Киева доведет. Ну, счастливо доехать и

вернуться назад. И докторша меня поцеловала в щеку, прижав

по-матерински в груди. У нее был уже кругленький животик.

Итак, я стал собираться в дорогу. Я опять обнаружил и

приуныл, что ехать мне не в чем. На мне одето фронтовое

обмундирование, ботинки, обмотки и пилотка, хоть кинь, хоть

брось. Все настолько грязное, заношенное и порванное, что

заключенные ходят в более приличной одежде. Ребята мои,

дорогие товарищи, не чего не могли дать на подмену, они

такие же, как и я. Правда, земляк мой Александр Кузнецов

шил мне сапоги. Он взялся сделать сапоги за ночь и сшил к

утру. У него была кожа на союзки, подметки и каблуки. Дали

мне ребята немного деньжат. Я постирал обмундирование.

Кузнецов в мастерской подчинил и погладил. Нашли мне

приличный вещевой мешок и новую пилотку. Решено было,

что я за деньги билет покупать не буду, поеду зайцем. Да мне

советовала зайцем ехать и докторша Вера. Сухой паек мне

выдали на десять суток, сухари, консервы и комбижир. И я

отправился пешком, по той самой дороге, по которой пришел

156

157

в Лесной поселок из Кандалакши. Это километров с десяток.

Пока шел сапоги мои развалились. Гнилая кожа вылезла из-

под стелек. Пришлось на станции, на погрузочной площадке

переобуваться в свои ботинки и накручивать обмотки. Я их

благоразумно и предусмотрительно захватил с собой.

Я не помню себя о чем думал, пока шел, а скорее всего

не о чем не думал. Мозги мои были выключены. И я не

испытывал никаких эмоций. Но был радостно возбужден. Все-

таки, еду домой, в мой дорогой и любимый город Устюжну. Но

примет ли он меня так, как отправлял? Не стану ли я лишним

и чужим? Много за это время утекло воды в реке Мологе.

Наверно разъехались и друзья и знакомые. Все течет, все

меняется.

Уже стало вечереть. Солнце красной сковородой висело

над железной дорогой, когда подошел из Мурманска

пассажирский поезд. Он был битком набит народом. Тепло,

окна раскрыты, толпы людей стоят с билетами у вагонов, шум,

гам, ругань. Ну, настоящий базар. Да еще я вижу в толпе

мельтешат патрули с красными нарукавными повязками. Им

лучше на глаза не попадаться, как советовала мне докторша. А

чтобы сесть в вагон, да еще без билета, и думать нечего. На

крышах вагонов лежат и бегают солдаты, мои браться

красноармейцы. По крышам вагонов бегут патрули и хватают

бедолаг. Внизу комендант со свитой патрулей хватает

бегущих. Слезли с крыши и два лейтенанта прямо в руки

коменданта.

Со мной рядом оказался наш дивизионный старшина,

адъютант нашего командира дивизиона. Я его встречал всего

несколько раз. Но он то же узнал меня. Старшина москвич и

ехал в Москву. Он фотографировал меня на складе снарядов, и

за малюсенькую фотокарточку взял с меня шесть рублей. Это

единственная фронтовая фотография чудом сохранилось у

меня. Я ее потом увеличил до небольшого портрета. Он сейчас

висит у меня на стене. И каждый раз, как я ложусь спать, то

157

158

смотрю на него, он напоминает мне о войне, о минувших

днях. Старшина парень жох. В офицерской шинели и в

фуражке.

Так вот, у старшины был билет и он наставил меня на

путь истинный, как и что надо сделать, чтобы сесть в поезд.

– У меня есть билет. Я сейчас влезу в окно вагона. Путь

немного отойдут патрули. А ты иди вперед, в конец

платформы. Как только пойдет поезд мимо тебя, ты прыгай

между вагонами на буфера. Там патрулей нет. Тебя снять с

буферов не успеют. Даже, если увидят, то поезд из-за тебя

останавливать не будут. Ну, давай, дуй, пока не поздно.

– А вы как же, товарищ старшина?

– Ты обо мне не беспокойся. Я уже тебе сказал. Сейчас

залезу в вагон через окно. Вон, как эти ребята. А ну, братва,

подсади и меня. Мне ехать до самой столицы.

И я побежал вперед, с вещмешком за плечами и с

шинелью в левой руке. Старшина был мужик, что надо. Он

часто ездил в Москву. Командир дивизиона то же был

москвич. Старшина был настоящий фотограф. Он на

красноармейцах подрабатывал. Он отпечатал мне одну

фотокарточку и жаловался, что в Москве не купить

проявитель, пленку и бумагу. У него был лучший в то время

фотоаппарат ФЭТ. Я не знаю, что это такое. Когда он меня

фотографировал, то снял автомат ППС у часового с плеча и

надел на меня. Но в кадр попал только ремень. Я дорожу этой

фотографией. Великая память о великой войне. Да было ли все

это?

Пока я бежал по перрону, два раза пытался проникнуть

в вагоны. Однако, проводницы меня не пускали. Люди стояли

прямо в тамбуре и в вагон не протиснуться.

– Куда я тебя посажу? Ты видишь? Мне самой не сесть

в вагон. Придется ехать на подножке. На себя я не могу тебя

посадить. Да ты еще без билета. Что ж ты на крышу не залез?

158

159

Совет старшины выручил меня на все сто процентов.

Как только поезд тронулся, прошло два вагона мимо меня, я не

долго думая, прыгнул на ходу на буфера между вагонами и

поехал. Патрули кричали, но поезд уже набирал скорость. И я

им, смеясь, помахал рукой, другой держась за ограждение. Я

стою на буфере, вещмешок за плечами, одной рукой держусь,

а во второй шинель, радостный и счастливый. Вот бы уехать

навсегда, было бы здорово. Ни трудности, ни последствия, что

упаду, что комендант заберет, мне в голову не приходят.

Главное то, что я еду. У меня ветер свистит в ушах, буфера

ходят под ногами. Через полчаса стало холодно. Но я

освоился, прижился. Потихонечку снял вещевой мешок, надел

шинель сначала на плечи, потом в рукава. Живем, братцы. Где

наша не пропадала.

Так стоя на буфере, проехал я часа четыре. Уже ночью

кто-то позвал меня в тамбур. В нем люди стояли вплотную.

– Эй, солдатик, а ну, лезь сюда. Ты что, хуже всех?

– Куда ты лезешь? Шел бы пешком, победитель. –

Заорал мужчина в шапке ушанке. – Как это меня резануло, как

колуном по голове. Эту любезность мне не забыть никогда. Но

самое главное, что обидчик в чем-то прав. С одной стороны он

зло пошутил. А с другой стороны, а с другой стороны,

победитель не может нормально, как человек, проехать в купе

вагона. Не только то, что нет проездного билета, а в поезд не

может сесть. И эти люди все бедолаги. Эту фразу как

вспомню, так мне хочется плакать, обидно и горько. У меня

горький ком образовался в горле. Но наплевать на этого

мужчину, тут же решил я. Если на все обижаться, то никогда

не будешь улыбаться. Это мелочи жизни. Жить нужно даже

там, где жить нельзя. Жизнь – это тот предмет, что ты живой.

В тамбуре можно расслабиться и стоять спокойно. Я задремал

стоя. К этому я давно привык. Спать стоя – это так просто.

Бывало, я даже на марше в строю, в колонне, ночью, спал за

милую душу. А тамбур – это комфортабельная гостиница.

159

160

Сплю себе и горя мало. Но сплю чутко, как собака.

Стоит появиться постороннему предмету перед глазами и

глаза мои уже открыты. Вот так, настежь. Чувствую во сне

непорядок, светло и передо мной движение. Поднял голову,

открыл глаза, смотрю светло, передо мной стоит в черном

костюме моряк, капитан-лейтенант, без фуражки. Парень

коренастый, светловолосый, под двадцать пять лет. Стоит и

улыбается. Я сразу не понял, улыбается насмешливо или

доброжелательно. Сердце мое екнуло, если патруль, то на

первой же станции высадит. И комендант отправит отдыхать

на вахту суток на пять. И тогда плакал мой отпуск на Родину.

Но то, что он сказал, я сразу не поверил своим ушам.

– Ну что, красноармеец, вояка победитель? Стоишь, как

бедный родственник? Места в вагоне не нашлось? Поезда

ходят, люди ездят, но все тебе обязаны. Понял?

Я пожимаю плечами, боюсь вымолвить солдатское

слово, отвожу глаза в сторону. Я чувствую, будто в чем-то

виноват.

– Вот, вот, выше голову. А ну, иди за мной победитель.

– Ну, думаю, теперь пропал. Сдаст меня молодца капитан-

лейтенант в комендатуру.

– Вот, вот, как за победителя так есть кому заступиться.

А нас смертных некому пожалеть. Мы то же люди.

Я не успел полностью пережить страх, как очутился в

середине вагона. Капитан-лейтенант вел меня за рукав, словно

боялся, что я сбегу. Снова слышу его грубоватый с хрипотцой

командный голос.

– А ну, пожалуйста, подвиньтесь. А вы вот сюда

пересядьте. Тут сядет вот этот красноармеец. Садись, садись

смелее, располагайся удобнее. До Ленинграда еще далеко.

Куда едешь? Как тебя зовут?

– Товарищ капитан-лейтенант, – я хотел встать. По

уставу не положено разговаривать младшим со старшими

сидя.

160

161

– Что ты, сиди, не вставай. Мы не на службе. Мы не на

службе. – Повторил он.

– Товарищ капитан-лейтенант, еду я в Устюжну, –

сказал я. словно Устюжну должны знать все, как Москву. А

таких городов в России может десятки тысяч. Но Устюжну все

должны знать непременно. Ведь Гоголь в Ревизоре отразил

реальные события, по рассказу Пушкина, происшедшие в

Устюжне.

– Товарищ капитан-лейтенант, еду я в Устюжну, на

Родину. Дали мне отпуск без дороги десять суток по

семейному положению. Умерла моя матушка. А зовут меня

Николай. – Отрапортовал я, как очередь из автомата, точно и

четко по уставу.

До этого в купе люди переговаривались, а тут все

замолчали и устремили все взоры на меня. Мне как-то стало

неловко. Слишком я откровенно по-солдафонски

отрапортовал. Можно было и умолчать о смерти матушки.

Чужим людям это знать необязательно.

– Да, веселого мало. – Начал говорить капитан-

лейтенант. – Мне жаль, да жаль. Я выражаю тебе

соболезнование. А потом, что ты заладил капитан-лейтенант,

да капитан-лейтенант. Давай знакомиться. Меня зовут Саша

Макаров. Так что зови меня Сашей. Я уверен, на севере

встретимся еще не раз. Мы подружимся. Мы земляки. Я из

Тихвина. Может я приеду в Устюжну и мы встретимся. Моя

стихия – штормовое море, а твоя стихия – скалистые горы. Но

я люблю и горы. А ты море любишь?

– Я море люблю, как и горы. Я в Баренце купался,

прямо на пассажирском причале в Мурманске, – похвастался

я.

– Молодец! И я в Кольском заливе иногда купаюсь, то

на Угольном, а то на свой базе. Вода в Баренце ядреная.

161

162

Я снял вещевой мешок с плеча, сел за железный

кронштейн, подпирающий верхнюю полку. И положил

вещмешок и шинель на колени. И все-таки я почти не дышу.

– Спокойно, Коля, это твое место. – Твердо напомнил

всем моряк Северного флота. Сам он пошел вперед и сел за

столиком. Я не понимающий, что такое бог, помолился в душе

про себя, как говаривала матушка:

– Господи, спаси и сохрани спасителей душ. Есть

правда. Есть справедливость. – Я почему-то вспомнил слова

песни времен первой мировой войны, в которой поется о том,

что в рваных шинелях, в дырявых лаптях, били мы немцев на

разных путях. Почему? Сам не знаю. Кажется к событиям,

слова песни не имеют никакого отношения, разве что имеют

философский переносной оттенок. Тени прошлого идут за

нами. Только не знаю, они наступают на пятки мне или я им

наступаю на их пятки ботинок в обмотках. Все замерло, все

дремлют, раннее утро. Храпят пассажиры на верхних и на

третьих товарных полках, оттуда свешиваются ноги.

И вот, пришли два железнодорожных контролера,

пожилые двое мужчин в форме и в очках. И начали

протягивать руки.

– Ваши билетики, ваши билетики, граждане. Проверка

билетов. Просыпайтесь.

Я хотел, было, встать и выйти, но капитан-лейтенант

махнул рукой, и приказным тоном посмотрел на меня, так что

я сел, перестал дышать и шевелиться. Но вот дошла очередь и

до меня. Контролер, пожилой мужчина в железнодорожной

форме, что пониже ростом, протянул руку ко мне. Я окаменел

и остекленел, торопясь порылся в карманах, и достал

отпускной билет. Мужчина почитал, повертел в руках,

посмотрел на меня виновато, и подал мне. У меня всего два

162

163

документа: красноармейская книжка и вот этот, спасительный

билет.

– Надо проездной билет, а это отпускной

красноармейский билет. Надо железнодорожный билет. Этот

билет будете показывать патрулям и коменданту.

Надо признаться, что я не очень разбирался в тонкостях

различных билетов. Я никогда в жизни не ездил на поездах и в

руках не держал никаких билетов. Я не знал, что говорить и

что делать. Но при упоминании патрулей и коменданта, боже

мой, у меня сердце и душа ушли в пятки. А где же им быть в

это время, как не в пятках? Это же не немцы, в которых можно

стрелять. Пот выступил между лопаток, чувствую потек

ручеек. Это со страху, при упоминании о тюремщиках. В моем

понимании патруль и комендант – это тюремщики. К ним

только попади. Там, вместо родного дома и дорогого мне

города Устюжны, увидишь небо в клеточку.

Дурак, дурак, а я стал соображать, что от меня требуют,

и прикинулся непонимающим дурачком.

– Товарищ начальник, ведь это же билет. Там же

написано, что билет. Я думаю, что он годен на все случаи

жизни. Это все, что у меня есть. Этот билет мне дали в штабе.

Сказали, что можно мне ехать на все четыре стороны.

– Нет, товарищ красноармеец, давайте проездной билет,

на право проезда в поезде. Или я вас высажу и сдам военному

коменданту на первой же станции. – Вот тебе новость, думаю.

А там, у коменданта скажешь одно слово, трах-бах, и ты на

вахте, отправишься на десять суток без дороги, мыть полы и

подметать улицу. А за пределами десяти суток, отсутствия в

части, я уже дезертир. Тут уже никто меня не оправдает: ни

бог, ни прокурор, ни отец, ни сам Сталин.

Я понимал, что Сталин был великим властителем, но

он надо мной не имел власти. Власть имела машина,

созданная, может быть с помощью его. В нее входило все, что

было наработано человечеством до и после любви и

163

164

ненависти. Что за этими словами мне не возможно

расшифровать. Любовь и ненависть – это не хлеб и вода. Это

жизнь и смерть. А жизнь и смерть – ты есть или нет. Человек

живет и знает, что живой, он знает, что такое боль и радость, а

умер, то он не знает, что умер. Вот и все, но я еще живой и

здоровый.

И тут в дело вмешался опять мой покровитель и

спаситель, моряк Северного флота, капитан-лейтенант, Саша

Макаров.

– Ладно, ладно, батя, хватит пугать человека. Ты что?

Не видишь? Рядовой красноармеец в обмотках. Молодой,

еще совсем мальчишка. Это он войну выиграл. Извини, батя,

за резкость. Не ты был на фронте, между, прочем, а он. И

когда он ехал на фронт и там на передовой у него билетов не

спрашивали. И на тот свет много уехало, таких вот

красноармейцев, без билетов. Вас там не было. Он –

красноармеец, победитель, и имеет право ехать без билета.

Посмотри на него, он едет прямо с фронта. У него мать

умерла. А для красноармейцев еще нет билетов. Да к тому же

ваш министр должен больше нашему министру. Он поедет со

мной. Так что все в порядке. Он – победитель.

Контролер почитал мой отпускной билет еще раз.

Думаю, что он хотел убедиться, что я не дезертир ли? Задал

несколько вопросов.

– Почему ты едешь в отпуск? Куда едешь? Ну, ладно.

Почесал затылок, сдвинув фуражку, и с напарником

пошел дальше, слегка махнув рукой. А я остался сидеть. И я

так просидел весь день, боясь шелохнуться, без крошки хлеба

во рту, без капли воды во рту, пока не приехал в Ленинград.

Мне почему-то стыдно было развязывать свой вещмешок, есть

сухари с комбижиром. А несчастную банку консервов нечем

было открыть. Да и как было заниматься едой, если на коленях

164

165

шинель и вещмешок. И теснота, не повернуться. В проходах

сидят люди на мешках и чемоданах.

– Ну, Коля, до скорого свидания. Я дальше пока не

поеду. У меня тут невеста. Я во время войны служил в

Кронштадте. Желаю тебе в жизни многих побед. У тебя все

еще впереди. На этом же перроне сядешь на московский

поезд. Смелее, братишка. До свидания. – И он крепко пожал

мне руку.

Забегая вперед со своим повествованием, пока замечу,

что я с ним встречусь в Мурманске. Я, уже будучи сержантом,

попаду в комендатуру, а он, будет дежурным по караулам в

комендатуре. И Саша Макаров опять меня выручит, спасет от

пятисуточной вахты без дороги. Правда, в это еще время

сержантов мыть полы и подметать улицы не заставляли.

Берегли авторитет командира.

Вышел я на Московском вокзале. Вот это – дворец. Я

все вижу первый раз. Кроме сараев я еще ничего не видывал.

Сел на диван и погужевал вдоволь, съел сразу банку

консервов, норму за трое суток. Рядом попил водички, из

железной кружки на цепи, прикрепленной к бачку. Ну чем не

жизнь? Все прекрасно и удивительно. Походил по вокзалу,

почитал разные объявления. Сам я в расписании движения

поездов ничего не понимаю. А поэтому расспросил женщин

уборщиц, как мне доехать до станции Пестово. Она находится

на полпути до Москвы. Вообще, на вокзале доброжелателей

ленинградцев нашлось много. Все мне рассказали и показали.

Часа через три мой поезд. И вот, незаметно пришло

время и мне пара идти на посадку. Я все время поглядываю на

часы, как бы не опоздать. Иду к дверям, чтобы выйти на

перрон. А у дверей стоят две женщины в железнодорожной

черной форме. Я направился бочком, чтобы пройти между

ними. А они меня схватили за рукава. На перрон не пускают.

165

166

– Солдатик, давай билет? Проездной или перронный.

– Да ничего у меня нет. Какой еще билет? Затыркали вы

меня с этими билетами. Что я вам сделал? Я не в поезд

сажусь, иду на перрон. Пропустите меня. – И я, было,

рванулся между ними, но они встали на моем пути, закрыв

своим телом дверь, как амбразуру огневого ДЗОТА.

– Не пустим. Нет билета? Сходи купи. Будешь рваться,

сдадим патрулям. Вот они стоят и ждут тебя, голубчика. Иди.

Не мешай работать. Видишь? Собралась из-за тебя толпа

людей.

Отошел я за толпу в сторонку. Растерялся. Не знаю, что

делать? Если я не попаду на перрон, то не попаду и на поезд.

А значит, пропадут сутки отпуска. А там ждет новое

мытарство. Но опять через минуту нашелся добрый человек.

Немного поодаль в сторонке стоял мужчина в

железнодорожной форме и наблюдал всю картину моего

прорыва на перрон. Он все видел и слышал, как меня отшили

билетерши.

– Не горюй солдатик. И не нарывайся сынок на

патрулей. Я тебя проведу на перрон. Иди незаметно за мной.

Мы вышли из вокзала, я посмотрел кругом, еще толком

не зная улиц. Кажется, прямо Невский проспект, на право –

Старый Невский проспект, а налево идти – в сторону Лиговки.

Я за мужчиной повернул налево. Шли между ларьками,

сарайчиками, кривыми закоулками. И мы вышли на середине

перрона. Вот тебе на, подумал я, ларчик-то открывается

просто. Мужчина подвел меня к вагону, к проводнице с

флажками, молоденькой девушке.

– Наденька, как поезд тронется, посади его. Не спорь.

Не повесят. При проверке билетов, спрячь его на верхней

товарной полке. Вот и все. Будь умницей.

– Ладно, – снисходительно сказала Наденька. – Погуляй

солдатик. Я дверь оставлю открытой. Прыгнешь на ходу

поезда.

166

167

Я повеселел. Не стоит убиваться. Жизнь местами с

придурью, то тебя целует, а то дает пощечину. Только успевай

поворачиваться.

Конечно, и на этот раз не упустил я случая, стоял, как

на иголках, ждал своего часа. Поезд пошел и я

преспокойненько наступил на пол тамбура вагона, как на

эскалатор движущегося подъемника, не то, что в Кандалакше

прыгал на буфера вагонов. Сел я в поезд Ленинград-Москва,

в плацкартный вагон. Залез я на третью товарную полку,

спрятался так, что меня не найти и проводнице. Пожевал

сухарей и заснул счастливым богатырским сном. И на

следующее утро я вышел на станции Пестово. Осталось мне

преодолеть пятьдесят километров до Устюжны. А проехал я,

примерно, уже 1500 верст, в тридцать раз больше. Это я

посчитал по карте на глазок. В Пестове я бывал не раз, и даже

работал в 1942 году летом в военторге, рыбаком, с отцом

Кольки Рябкова.

Из Пестова в Устюжну автобусы никогда не ходили.

Раньше ездили на лошадях, плавали на лодках, на пароходах

или ходили пешком. Потом и я, будучи офицером, зимой по

колено в снегу, по санной дороге, ходил пешком. Идешь,

только снег поскрипывает под хромовыми сапогами. А сейчас

можно проехать в кузове автомашины. Спрашиваю пестовчан,

где можно сесть на машину.

– Иди лучше к мосту через реку Мологу. Вон, от базара

налево, на той стороне железнодорожного полотна, по улице.

И дойдешь до моста. Счастливо пути, красноармеец. А не

будет машины, то пешком за ночь дойдешь.

Я не то, что шел, а летел на крыльях, бежал припрыжку

и взмахивал руками. Молодец, как вольный удалец. Я не успел

толком налюбоваться рекой Мологой. Она здесь спокойно,

неторопливо, даже лениво, катит свои серебряные воды. В ней

я чувствую устойчивость и вечность. Это моя река детства,

167

168

моя река любви. Река Молога с городом Устюжной и есть моя

Россия. Я за нее и воевал в далеком холодном краю на

Кольском полуострове.

К мосту подъехал ЗИС, я помахал рукой.

– Стой! Дружище! Подвези! – Вышел мордатый

шофер.

– Подвези! Подвези есть не будешь! Что у тебя есть?

Деньги есть? Нет? Так ты думаешь я тебя за так повезу. За так

чирей не вскочит на морду или на жопу. Давай, что есть.

Сухари? Давай! Да ты что? Консервы есть? Давай! Еще одну.

Не жадничай. Небось трофейные, дармовые жрете, а мы тут с

голода помираем.

У меня осталось всего-то три банки из скудного

красноармейского пайка. Я за двое суток с лишним поел два

раза. Меня поразило то, что когда я развязал вещмешок и

подал одну банку, он по-воровски огляделся по сторонам, не

подглядывает ли кто, и тихо по блатному шепнул:

– Вали еще, корона, на нос. И рыба.

Отдал я еще мерзавцу банку консервов без

сопротивления. Да подавись ты жадюга бессовестный.

Солдата в обмотках обобрал, как липку, банку прямо из рук

выхватил. Таких зрачков на фронте я не видывал. Но я только

сел в машину, как все на белом свете, в том числе и эти

мелочные обиды, забыл. Но точечка ненависти на чистом

листе души отпечаталась. На нем уже целая черная строчка.

Так что эта точка – всего малозначная пулька. Обойдемся.

Доехал я до Устюжны, а раз доехал, значит повезло,

удачно доехал. Конечно, в кузове на досках сидеть было

жестковато. Дорога ухабистая, трясло и било нещадно. Старая

булыжная мостовая в ухабах, ямах и промоинах. Но, лучше

плохо ехать, чем хорошо идти. Слез я с машины у бывшей

пивной, довоенного времени, не доезжая аптеки.

168

169

– Дальше не повезу. Вылезайте. Там меня за вас

взгреют. Скажут халтуру вожу. Деньги лопатой гребу, а с вас

рубля не выдавить.

В кузове было еще с десяток мужчин и женщин.

Видимо, все эти люди что-то продавали в Ленинграде, ягоды

или грибы. Дошел я до перекрестка у аптеки. Стою и радуюсь,

узнаю тебя Устюжна, ты все та же, но и в чем-то уже другая.

Раньше я тут бегал босиком и видела тебя, наверно, душа, а

теперь видит разум. Кто-то из нас двоих постарел. Я стою на

своей земле и не могу опомниться. Вот он мой дорогой город.

Я шел к тебе дорогой войны. Здравствуй Устюжна. Дух

перехватывает. Слезу вышибает.

– Что ты солдатик плачешь? Кто помер, аль убили кого?

– Обращается ко мне пожилая женщина, похоже крестьянка. –

Аль тебя обидел кто? Или что-то потерял?

– Нашел я землю свою. От радости, мать, я плачу.

Извини, от радости плачу, я что пришел домой

– Домой, значит приехал с войны. В родной город.

Молодой, а плачешь? Не все мужики плачут, когда приезжают.

Чего тебе плакать-то? Он, у нас много девок-то, приголубят.

Поплачь, станет легче на душе. Да ты я вижу Скатулин,

Катин-то сын. Как тебя зовут-то. У нее много сыновей. А

Катенька-то, царство ей небесное, умерла. Не дождалась,

значит, вас.

На перекрестке все углы родные. Если смотреть по

кругу, то вот аптека, через улицу – деревянный домик

парикмахерской, еще через улицу – магазин, еще через улицу

– двух этажное общежитие промкомбината. Смотрю, как

люди идут мимо аптеки, а вдали виднеется сооружение.

Значит, построили мост через реку матушку Мологу.

– Что там, мост через реку? – Спрашиваю девушку.

– Да. А вы разве не знаете? Пленные немцы построили.

Вышел я на реку, смотрю, стоит мост-красавец,

высоководный, с верховыми фермами, с большими пролетами,

169

170

а снизу ригельно-подкосный на опорах. Конечно, я в мостах

не очень разбираюсь, я – артиллерист. Но таким мостом город

и горожане могут гордиться. Иду по Левой Набережной, по

берегу реки Мологи вниз по течению, к своему дому. По улице

Коммунаров я не любил ходить, там булыжная мостовая. Все

ноги посбиваешь да повыкручиваешь. А тут на Набережной

пешеходные стежки да дорожки. И река чудо-юдо, красавица,

глаз не оторвать. Никогда не думал, не гадал в далеком

северном краю, что я вот так вернусь в свой родной город, в

отчий дом, но вот вернулся, рядовым бойцом,

красноармейцем, в военных обмотках, в поношенной шинели,

в пилотке и с вещмешком за плечами. Прохожу мимо, вот она,

моя начальная двух этажная деревянная школа, с сиренью

буйной под окном. Здесь меня учила моя учительница Анна

Ивановна Новикова. А вот и ручей с мостиком. Он качается,

вихляется, как и прежде. А перед Покровской церковью жила

Коротаева Руфа. Я вместе с ней в школу ходил. И с отцом ее,

Сашкой Коротаевым, вместе работал на пароходской

пристани. Вон там, напротив, за островной речкой. А дальше

знаю дома некоторых жителей: Слезкинские, Беляевы,

Созины, Нечаевы, Портнаго, Беляевы, Кривоборские,

Шестиперовы, Серовы, Скатулины, наш дом номер 69, и

последний дом финнов Васке. А дальше кирпичный и

гончарные заводы.

Иду это я, считай вприпрыжку, все перебираю в уме,

всех знакомых. А ни одной живой души мне навстречу не

попадается. Только у дома Нечаевых, девчоночка лет

тринадцать со скакалкой в руке, как-то долго, пристально и

завистливо смотрела на меня, из-под насупленных бровей. То

ли узнавала меня, то ли влюбилась в меня. Я потом, через

годы, раз пять приезжал домой и всегда она меня встречала на

этом месте. До сих пор я жалею, что не спросил ее, как ее

зовут, не удостоил ее вниманием. А это, по-моему не хороший

поступок. Всего-то надо было сказать:

170

171

– Здравствуй, красавица. Как тебя зовут?

Ну, иду, это я, задумчиво, и вижу, как из переулка, как

из-за дома Кости Шестиперова, выкатила рота солдат, в

колонне по четыре, человек больше ста, под двести. Ну, целая

тьма, идут и идут. Откуда тут солдаты? У нас их сроду не

было. Пригляделся, ба, да это же пленная немчура. Впереди

колонны идут три командира. Сбоку идет офицер, кажется без

погон. Не успел я оценить обстановку, как слышу команду на

ломаном русском языке:

– Рота! Смирно! Равнение, на – лево! – Немецкий строй

вздрогнул, как вздрогнула вся Германия от нашего появления,

солдаты, по-немецки дисциплинированно, подтянулись, и

начали печать шаг строевым, как на параде. Я должен

подчеркнуть, что солдаты команду выполнили точно и четко,

как положено у немцев, руки по швам, головы повернули

налево, в мою сторону. Командиры приложили руки к

головным уборам. Я на одно мгновение растерялся, но и

мгновенно сообразил, я чувствовал без оглядки, что вокруг

меня никого нет, что честь отдается мне, красноармейцу

победителю. И, следовательно, я должен принимать парад у

пленных немцев. Конечно, мне в голову не приходила

подобная сцена, какую мне устроили немцы. Они

преклонялись передо мной, в моем лице красноармейца, перед

армией победительницей. Я принимаю парад. Я –

красноармеец, солдат победитель. На Красной площади

принимали парады Ворошилов да Жуков – Маршалы. А здесь

в Устюжне, я принимаю парад, Коля Скатулин, солдат в

обмотках. Не каждому маршалу выпадает честь принимать

парад у побежденного врага. Я быстро соображаю, что мне

надо делать. В одно мгновение поворачиваюсь лицом к строю

и прикладываю руку к головному убору, как это делают

маршалы на парадах. Тут я действительно почувствовал себя

победителем. И в то же время почувствовал себя униженным.

Победитель пришел домой в замызганном рванье. Пленные

171

172

немцы были одеты не хуже меня, а многие лучше. Я смотрел

на них в упор. Я приехал домой без копейки в кармане и без

билета на проезд. Не знаю, что на меня нашло, я кричу

немцам с затаенной ненавистью:

– Это я, господа немцы, победитель, рядовой

красноармеец, 199 артиллерийского дивизиона, Скатулин

Николай Иванович. Честь имею, господа. – Не знаю, что

немцы слышали, что поняли, да это для меня и не важно. Шли

немцы четко, размеренно, как на параде в Берлине перед

своим фюрером. Вот бы увидел Гитлер своих солдат,

отдающих честь вражескому солдату в обмотках, у него бы

произошел заворот кишек, и он бы со злости сдох на месте.

Когда они прошли, я произнес торжественно и назидательно:

– Вольно! Вот так-то, господа фашисты, узнали теперь,

что такое Русь? Если нет, то еще узнаете!

К моему удивлению, я увидел, позади роты шел солдат,

один, с винтовкой, такой же замызганный, как и я, только

вдвое постарше меня. Мы обменялись приветствиями, Я

пожал ему руку и сострил, глядя на его одежду и его обмотки.

– Так кто же из нас пленный? Мы или они? – Он не

понял.

– Что, служивый, – спросил он меня. – С фронта? В

отпуск?

– Да, дружище. – Кивнул я ему и зашагал весело

дальше, к дому, улыбаясь, размышляя, над необыкновенным

происшествием. Да – это было чудо. Злобы к немцам у меня

не было. Но ненависть камнем лежала на мой отягощенной

душе. А я тут же переключился на свою горькую печаль. Хотя

я все время старался не распалять себя, ни утратами войны, ни

утратой матушки.

Я увидел свой дом, как бы вросшим в землю. А раньше

мне казался дом большим. Или он стал меньше или я стал

больше. Он теперь под номером 70. Новое это то, что между

172

173

домом и рекой Мологой березовая аллея в два ряда. Из окна

теперь не видно реки. Да и река, как-то отошла от нашего

берега. А окна дома, пожелтевшими глазами, как у живой

черепахи, удивленно смотрели на меня. Будто спрашивали: кто

ты? откуда? и зачем пришел? Я сначала свой дом не узнал. Он

был второй с краю, третий от переулка. У нашего дома справа

были новые ворота. Посчитал. Да, это наш дом. Вошел в

калитку. Вижу навстречу мне от сарая, мимо нового крыльца,

идет отец. Он несет охапку дров.

– Вот так дела? Колюшка, ты ли это?

Как снег на голову свалился. Вот не ожидал. Вот не

ожидал. Как же так? Как же так? Ничего не писал и вдруг

приехал. А как же служба-то? Не сам же убежал? Отпустили

небось?

– Отец! Отец! Ну что ты спрашиваешь глупости? Я

законопослушный гражданин. – Говорю я отцу, когда мы

обнялись. Оба не бритые, с колючей щетиной.

– Ты что, забыл? Ты же сбежал с завода?

– Отец, тогда я был не совершеннолетний. И заявления

на поступление на работу я не писал. И когда ушел с завода то

же заявление об уходе не писал. Да ладно, тебе, упрекать

меня. Вот отпускной билет. Почитай.

– Ну, ладно. Борода у тебя выросла. Мужчиной стал.

Отец оглядел меня с головы до ног, покачал головой,

почесал затылок. Наверно, Иван Яковлевич, увидел во мене

себя, когда он был таким же солдатом 1915 году рядовым

Можайского пехотного полка, но, если не в дырявых лаптях,

то в обмотках точно. Мы повторяемся в солдатской одежде и в

войне с немцами. И отец тут же поведал свое и мое горе прямо

на улице.

– Умерла мать, Екатерина Павловна, жена моя

ненаглядная. Умерла, не дождалась вас, приказала долго жить.

– И он опять обнял меня и заплакал, неподдельными слезами,

сморщился как гриб сморчок. Он с проседями на висках,

173

174

худощавый, с продолговатым лицом, с впалыми щеками.

Голова с длинной шеей торчала из серой рубашки, сползшейся

на плечи. – Вот горе-то какое. Оставила мать меня с

малолетней дочкой маяться на белом свете. Мало я намучился

за свою жизнь в окопах, в плену, за пяток войн, за

коллективизацию, за два переезда.

Я то же всплакнул, ком горя подступил к моему горлу.

Живых надо жалеть любовной жалостью, но мне было

памятно жаль безвременно ушедшей матушки из моей

несовершенной жизни. Потом отец, махнул рукой, по старой

привычке, в смысле, да пропади все пропадом, когда больше

невозможно говорить. И мы вошли в дом. В старый наш дом

детства и мучений. Отец жил со своей малолетней дочерью

Галей, по лицу похожей, как две капли воды, на свою матушку,

Екатерину Павловну. Дом был нормальный, как и у соседей,

но это было убогое жилище, сарай сараем. Оно состояло из

двух частей, зимника и летника, старой и новой

недостроенной части.

В старой избе по середине стояла русско-финская

печка, две железные кровати с тряпьем по передним углам.

Как и прежде, на месте стоял старый комод и за печкой

желтый сундук, с бывшим приданым матушки. В избе три

немытых небольших окна не пропускали дневного света.

Черные стены, от копчения печки и времени, создавали

пещерный полумрак. Пройдя вперед, я увидел в правом углу

на кровати, зарывшуюся в ветхом тряпье девочку. Ее личико

было испуганное, но любопытное. Глазенки сверкали, как

свечки огней, прыгающим пламенем. Но вот она смеется и

зарывается в тряпки. Я отметил, что она не только живая, но и

шустрая. Не прошло и секунды, как ее глазенки, вынырнув из

тряпок, засверкали, как звездочки в голубом небе.

Я, конечно, казенный человек, что взять, нищий солдат,

одет в одежду для одной атаки, для братской могилы. Но в

174

175

избе, живущая убогость и нищета, живая, как сама жизнь,

поразила меня. Русская земля, русский народ, очнись, погляди

на себя? До каких пор ты будешь жить пещерным

ископаемым? Или ты не хочешь жить, как человек? Или тебе

не дают быть человеком? Несчастный раб, ну поднимись с

колен! Посмотри на свою немытую рожу! Не в зеркало, так в

колодезную воду. Да скажи свое слово, чтобы тебе создали

условия для рабочей жизни. В сердце моем боль и страх,

Любовь и Ненависть. Да разве моя матушка могла одна без

помощи выжить в таких условиях? Без мужа, без сыновей, без

денег, без хлеба, без дров, и при вечно казенной власти? Вот,

вот, я как и все, подумал, поплакал и никому ничего не сказал.

Такова жизнь. Другой не будет никогда.

У меня все десять суток отпуска, все равно, что десять

дней жизни. Я уже трое суток потратил на дорогу, значит, я

дома могу жить только четверо суток. Я на другой день, как

положено явился в военкомат. Я без начальства не остаюсь

нигде. В части с десяток начальников, за пределами части –

патрули и комендант, а в отпуску мой начальник военком. Так

что мне жить весело. Военкомат мне хорошо знаком. Бывал я

много раз. В приемной сидел начальник какого-то отдела.

– Товарищ майор, разрешите обратиться?

– Ну, что там? Обращайся? Откуда такой явился?

– Здравия желаю! Красноармеец Скатулин прибыл в

краткосрочный отпуск по семейным обстоятельствам, сроком

на десять суток.

– Здравствуй! Ну-ка? Давай отпускной билет, я тебя

зарегистрирую. Значит, красноармеец, значит, Скатулин

Николай Иванович. Так, на десять суток. Всего? С дорогой?

Из Кандалакши?

– Так точно, на десять суток с дорогой.

– Не жирно тебе дали. Устюжанин говоришь? Знаешь

что? Во-первых, не опаздывать, во-вторых, во время снимись с

175

176

учета. Веди себя прилично, чтобы не было никаких

замечаний. Я тебя не хочу подучивать, но если заболеешь, то

зайди отметиться, что болен. А то, из части придет запрос, а

мы не будем знать, где ты? Понял? Воевал? Воевал! Значит,

кое-что должен соображать. Посмотрим, можешь или нет? Ну,

давай руку. До встречи

– Товарищ майор, разрешите идти?

– Иди, Скатулин, не печалься особенно. У меня мать то

же умерла. И двоих похоронила. Сейчас всем горько. Бывай.

– Есть, товарищ майор.

Майор, как воду смотрел, я на третий день заболел

кроме шуток. Я простудился, у меня поднялась температура.

Конечно, я мог бы уехать и больной, ничего бы со мной не

случилось, я думаю не умер бы. Но, как-то по старой памяти,

я зашел к родителям Кольки Рябкова. Колька служил на

Северном флоте, то ли в Полярном морском городке, то ли в

Ваенге. А я в этих местах не бываю. Маргарита Васильевна

жалостливая женщина, помянула мою матушку добрым

словом, поплакала да и предложила:

– Ты посиди, а я схожу к соседке, к врачу Егоровой.

Она тебе поможет, и полечит, и бюллетень даст. Егорова твою

матушку знала хорошо, всегда ее лечила. Да она и тебя хорошо

знает. Вот я схожу к ней, посоветуюсь.

Минут через десять пришла врач Егорова,

поздоровалась, расспросила про мои дела, я подержал

градусник под мышкой.

– О, молодой человек, 38, где это тебя так угораздило

простудиться, кажется погода еще теплая.

– Ему в поликлинику завтра придти, – Спросила

Маргарита Васильевна, – или как?

– Не надо. У тебя, Коля, карточка в поликлинике есть?

– Была, как же, вы мне лечили придавленную ногу и

руку.

176

177

– Да, да, это я помню. В поликлинику тебе ходить не

надо. Я принесу завтра карточку домой, а ты придешь ко мне

домой вечером. Я тебе оформлю бюллетень. А ты заодно

погуляешь дома. Пойдем я тебе дам лекарств, аспирина и еще

кое-чего. Мне бюллетень продлевала врач три раза по трое

суток. Я ходил в военкомат и отмечался. А майор Хитро

усмехался.

– Ну, ну, давай, лечись. У тебя первоклассный врач.

Я ходил в кино и на танцы, но толком ни с кем не

познакомился и не подружился. Старые связи были полностью

разрушены. Не было моих ни ребят, ни девчат. Я был будто бы

в чужом городе. Отец мне сшил сапоги, а пока, несколько

дней, ходил в его сапогах. Так что я не прятал ноги под лавку,

как однажды на танцах в поселке Нива, под Кандалакшей.

Помню как весь вечер просидел в переднем углу. Танцы были

в большой избе. Из всех, кто меня узнал, кроме Рябковых,

Егоровой, в кинотеатре тетя Юля, билетерша. Она меня

раньше, когда я был пацаном, иногда пропускала в кино без

билета. А сейчас увидев меня, живым и здоровым, то же

всплакнула.

– Коля, ты красноармеец, откуда у тебя могут быть

деньги? Приходи, я тебя буду пропускать в кино без билета.

Днем я читал книги. Да так пристрастился, что мне не

интересно было одному гулять в городе. В доме оказалась

книга Пушкина. И я почти наизусть выучил поэму Евгений

Онегин. У меня обнаружилась востребовательность к стихам.

С этих дней я полюбил стихи навсегда.

А однажды произошло знаменательное событие,

ставшее в последствии частью моей жизни. На Набережной, у

лодочного перевоза через реку Мологу, что напротив домов

Созиных и Беляевых у переулка, я встретил свою судьбу,

девушку необыкновенной красоты. Я растерялся. Я сначала не

мог выговорить ни слова. Это была Тамара Созина, моя

177

178

одноклассница, из соседнего квартала, с улицы Коммунаров.

Сердце мое екнуло. Из маленькой худенькой девчоночки с

веснушками на щеках, которая мне нравилась еще в четвертом

классе, выросла живая очаровательная картина. У нее

небольшое продолговатое лицо, прямой носик, карие жгучие

глаза, черные брови, серьезный и строгий взгляд пронзили

мое сердце огненными стрелами. Я, надев солдатскую

шинель, стал стеснительным человеком, скромным до

предела, не мог до отчаяния, заговорить с ней первым. Мне

думалось, куда ты лезешь обмоточник, в знакомые прекрасной

девушке. Солдат, знай свое место. Но моя одноклассника,

проходя мимо меня, сказала первой:

– Здравствуй, Коля! – Сказала она просто, как старому

знакомому. – А мы не виделись всю войну, да и до войны не

встречались близко, не дружили. Я Тамаре ответил,

захлебываясь, не помня себя:

– Здравствуй, Тамара. – Да, это была она, моя

одноклассница, которую я вспоминал на протяжении многих

лет, на своем коротком жизненном пути, но много

событийном. Я ее представлял только девочкой четвертого

класса: худенькой, с косичками, в коричневом платьице, с

белым воротничком. А тут я увидел стройную, высокую,

красивую, симпатичную девушку. Детская наивная любовь во

мне трепетала. Я раньше в классе Тамары боялся, я при ней

стеснялся сказать глупость, или что-то сделать плохое. А тут я

был юношей, прошедший огонь войны, но не утративший

прежнюю околдованность любви. Почему-то Тамара сейчас

мое сердце обожгла простыми словами, как прежде взглядом.

– Здравствуй, Коля! – Это фраза звучала во мне

музыкой. Я уехал и увез ее образ с собой навсегда. Я на

другой и на третий день, несколько раз проходил мимо ее

дома, но не смог постучаться, зайти к ней в гости. Незваный

гость хуже татарина. Эта фраза дошла до нас с времен Мамая.

А на дороге Тамара мне больше не попадалась. А она и не

178

179

могла мне попасться на дороге. Она работала где-то в деревне

сельской учительницей. Тамары в городе просто не было. Она

только на выходной день приходила домой к матери Марии

Николаевне и бабушке Татьяне Петровне.

Конечно, на Казанское кладбище я сходил два раза.

Первый раз могилу матушки не нашел. А во второй раз мне

показал кладбищенский сторож холмик песчаной земли.

– Катя-то Иванова, а, да вот здесь похоронена. Вот что

остается от человека. А ты не горюй. Все там будем. Здесь мы

временно живем, а там наш дом. Вот только, кто куда попадет.

– Философствовал нараспев рассуждал подвыпивший сторож.

– Ну давай, помянем, рабу божью, Екатерину. Наливай. –

Значит, кто много нагрешил тот попадет в ад. Будет кипеть в

котле со смолой. А кто имел честь быть благородным, тот

будет жить в райском саду. Ну, раба божья Екатерина,

поминаем тебя, спи спокойно. Скоро встретимся, даст бог. Но

нагрешил-то я много. Покойников-то я сам отправлял, одних –

в ад, других – в рай. Вон, по то сторону забора, арийцев, так

всех их отправлял я в ад, поголовно.

Со мной служил Миша Снаксарев, мой приятель по

слесарной работе на заводе. Его отец, кажется, Алексей

Михайлович, был помощником механика, а я у него слесарь.

Он меня знал хорошо. Ну, конечно, когда я пришел, все

семейство Снаксаревых, включая сестру и мать, обрадовались.

Усадили меня за стол, как почетного гостя и угостили. А как

же? Еще бы, посыльной от сына, да еще свой парень Они

собрали посылочку, я зашел на другой раз и перед отъездом

взял ее. Я думаю, что посылали они во фляжках спирт

ректификат и закуску.

Но все кончается, ничто не длится вечно. И отпуск мой

кончился. Я не испытал радости и удовольствия, находясь в

отпуску. Я был в своем городе. Все мои знакомые сгинули, как

пропали безвести. А новых друзей я не приобрел. Я отметился

179

180

в военкомате. И на другой день, простившись с отцом Иваном

Яковлевичем и сестрой Галей, отправился в путь. Накануне я

разведал, что машины в Пестово уходят рано утром от аптеки.

Тут шофера подсаживают на машины пассажиров. Подъехал

автомобиль ЗИС, с десяток человек полезли в кузов и я залез,

как к себе домой.

– Плату за проезд, – сказал я шоферу, – министр

заплатит. Ты работаешь и получаешь зарплату, а я – солдат,

воюю бесплатно, не и получаю зарплату. Откуда же у меня

деньки. Я – казенный, машина – казенная. Поехали.

– Правильно, что можно взять с солдата? – Поддержали

меня сердобольные женщины.

– Бога на тебе нет, с красноармейца брать деньги.

Теперь я знал все ходы и выходы и мне легче было

ориентироваться в обстановке. Но однако, я встретил опять

затруднение с посадкой на поезд. Не садят меня проводницы,

боятся, что им нагорит по первое число за провоз без билета

человека, хотя и красноармейца.

– Купи билет до первой станции и садись ко мне в

вагон. – Подучила меня проводница. – А там от контролера,

при проверке, я отбрешусь сама.

В купе оказались две морячка, наши устюжане Один

возрастной мужчина в чине мичмана, и его молоденький

братишка. Ну, мы за знакомство, как земляки горожане-

устюжане, вместе с проводницей, хорошо выпили. А утром в

Ленинграде на квартире у мичмана опохмелялись, где-то на

Старом Невском проспекте, недалеко от Невской лавры. А

потом ребята меня посадили на поезд Ленинград-Мурманск. Я

сел на поезд без проблем, купил билет до ближайшей станции.

И в купе залез на третью товарную полку. Там и пролежал

двое суток.

Пока я спал богатырским сном меня обкрали. За

доской, в соседнем купе спал солдат, как и я. А у меня под

головой покрыты шинелью были вещмешок и посылка Мише

180

181

Снаксареву. Этот солдат разрезал и что-то вытащил. А когда я

обнаружил, то к этому времени, красноармеец сошел с поезда

где-то около Беломорска, возможно с Сосновце.

И вот приехал я в Кандалакшу, на улице уже

смеркалось, зашел на вокзал. Ночью десять километров не

хотелось идти пешком до Лесного поселка. И опять

приключение. Встретил меня знакомый сержант, но я не

помню, кто он и откуда. Может быть с нашего бывшего

дивизиона и он меня узнал.

– Ты чего здесь? – спрашивает он меня.

– Да вот приехал на поезде из Ленинграда, был в

отпуску.

– Так ваших же здесь нету. Они все дней десять назад,

как уехали из Лесного поселка. Так что, брат, их здесь нет и

духу.

– Как уехали? – Спросил я растерянно.

– Да вот так и уехали.

– Как же мне быть? Идти в коменданту. Куда они

уехали?

– Они уехали в Мурманск. И насколько я знаю,

поселились в центральном бомбоубежище. Как выйдешь с

вокзала, то дуй до горы и упрешься в бомбоубежище. Так что

давай вали снова на поезд, пока он не ушел. – Я понял, что

парень этот из комендатуры.

– Есть, товарищ сержант, дуть на поезд, пока не ушел.

И опять я прыгнул на подножку вагона. Этот отрезок

пути ехать проще, становится меньше народу в вагонах.

Двести верст проехал без приключений. Но вот что пришло в

голову. А если остатков моего дивизиона уже нет, когда я

вынужден буду пойти в комендатуру города Мурманска, а там

попаду на пересыльный пункт. И останусь служить на

Кольском полуострове. Нет уж, думаю, если я не найду своей

части, то махну на юг, например в Ленинград, и там явлюсь в

комендатуру на распределение в пересыльный пункт. Не

181

182

хотелось мне больше служить на Полярном Севере. Но свою

идею я не осуществил.

А в Мурманске, я примерно сориентировался. Ведь был

же я однажды во время войны в лунную снежную ночь у

сарайного вокзала и на перекрестке под абажуром. Был,

хорошо помню регулировщицу с винтовкой и с флажками. Без

труда нашел бомбоубежище. Дошел до горы по улице, на

которой был только один или два кирпичных дома, гостинца и

почта, и несколько деревянных хибарок. За гостиницей

вообще ничего не было, пустырь. И за почтой была равнина,

потом днем увидел груды железа, самолетную свалку.

Валялись сбитые наши и немецкие самолеты. Поработали

хорошо. Забегая вперед скажу, что потом железо убрали,

построили деревянный жилой район, а потом и его снесли. А

зря свалку убрали. Это поле было похоже на музей. Настоящее

Мамаево побоище.

Ориентироваться было легко. Поднялся немного

наверх, по тропинке между каменных россыпей. Нашел

темную дырку в пещеру, из нагроможденных камней. С

некоторой высоты поглядел на город. Он расположен в чаше,

примыкающей к заливу. А так кругом громоздятся горы, на

той и на этой стороне залива. Красивая панорама. В принципе

город не большой в глубину, а по заливу город тянется

километров на десять. Но все поселки имеют свои на

именования, как Жил строй, Нагорный, Кола, а на север

Угольный, где так же есть бомбоубежище и дальше несколько

поселений. В Угольном бомбоубежище, через годы, мне так же

посчастливится побывать, по военным тюремным делам. Там

будет располагаться гауптвахта. Но об этом печальном

событии расскажу потом.

Вход в убежище оказался рваным отверстием в пещеру

в рост человека, метровой ширины с острыми рубленными

выступами, с подтекали и каплями воды и лужами на

неровном полу. Никого нет. Страшно лезть в незнакомую

182

183

дырку, прыгать ко камням и подумать, что там могут быть и

жить люди. В темноте я добрался до железной двери, кое-как

открыл. На меня мгновенно брызнул свет электроламп. Сразу

же поразила шикарная обстановка убежища. Много кабинетов

обитых материей. На полу ковры. Приемная, кабинеты, залы,

лен комната, коридоры. Видимо, есть спальные помещения, но

до них я не дошел. Все комфортабельно, на высоком уровне.

Тут видимо располагался штаб армии или фронта. И поэтому

созданы все условия для нормальной работы.

Вся наша устюженская кампания на месте, живет в лен

комнате. Неожиданная и радостная встреча. Воистину я

приехал домой, к своим закадычным ребятам. А ребята

думали, что я где-то затерялся на дорогах разрухи.

Мне тут же сообщили, что их должны через несколько

дней отправить на пересылку, скорее в первый военный

городок.

– Хорошо, что ты успел приехать. А иначе ты бы нас не

нашел в этом пересыльном балагане.

– Ну, братишка, молодец, что приехал.

– Как ты только нас нашел?

– Мы сами не знаем, где мы и что с нами.

Миша Снаксарев открыл посылку. В ней оказался спирт

ректификат в разных фляжках и закопченное мясо. Выпили и

закусили. Мишка не пожадничал. Мы все содержимое

посылки выпили и съели по-братски. Нашу команду, остатки

дивизиона возглавлял сержант, мне не знакомый, и начальник

штаба капитан Сивков.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться?

Красноармеец Скатулин прибыл из краткосрочного отпуска.

– Здравствуй, Скатулин. Молодец, что прибыл, а то мне

вас надо сдавать на пересылку, а тебя нет. Хорошо, отдыхай. У

меня много еще дел. Может, как-нибудь поговорим.

Он не словом не обмолвился, почему я задержался, да и

вообще не спросил отпускной билет с отметкой Устюженского

183

184

военкомата. Это дело оказалось уже никому не нужным.

Никто не спросил ничего, будто я ходил на улицу рубить

дрова. В этом смысле мне повезло.

Наш тыл располагался за этой самой горой с

бомбоубежищем. Так что на ужин, прежде, чем дойти до

кухни, мы с полчаса поднимались в гору, на вершину с мачтой

и с трубными отдушинами бомбоубежища. И больше

километра спускались вниз в долину. Там было несколько

жилых хибарок. Кормили нас плохо, одна ложка картошки или

каши, двести грамм хлеба и кружка чаю.

Выяснилось, что капитан Сивков демобилизовывается.

Я почему-то подумал, что если такие специалисты будут

уволены в запас, то кто же будет служить в армии? Он с нами

со всеми попрощался, пожал руки.

– Желаю вам ребята добросовестно послужить Родине.

Желаю здоровья, счастья, успехов. И, как говорится, с победой

вернуться домой. Будьте здоровы. А я пойду в школу,

преподавать физику или математику. – А со мной капитан

Сивков попрощался отдельно, как со старым знакомым, когда

я еще сидел на гауптвахте во время войны. Он был молод и

жизнерадостный.

– Скатулин, сделай мне последнее одолжение. Помоги

мне перебраться на квартиру, отнести последние вещи. Мне

квартиру подыскал старшина батареи, сержант. Так что

сначала сходим, посмотрим, кое-что отнесем. А потом вторым

рейсом отнесем все остальное. Согласен?

– Товарищ капитан, что за вопрос. Я посчитаю за честь,

оказать вам любую услугу.

Квартира от бомбоубежища была далековато, не доходя

Угольного поселка на горе, в частном домике, хибарке. Там

его уже ждала молодая жена, или мне показалось, не могу

184

185

утверждать. Но она встретила нас с радостью, как

долгожданных гостей. Они заняли комнатку небольшого

размера, маленького домика с печным отеплением. Все вещи я

ему перенес за несколько ходок и мы попрощались. Он меня

отнял, похлопал по плечу. И мы больше никогда не

встретились. Но я всегда его вспоминаю добрым словом, и в

чем-то неуловимом ему подражаю. Мне нравилось, как он

ходит, как говорит, как общается с людьми. Не просто

хороший человек, а замечательный человек.

И вот нас отправили на пересылку. Пересыльный пункт

звучит на тюремном языке скабрезно и отвратительно. Но шла

большая переукомплектовка Красной армии. Тысячи

красноармейцев, расформированных воинских частей,

отправляли на перераспределение по вновь формируемым

частям. На другой день после ухода капитана Сивкова,

сержант построил нас, остатки устюжан двенадцать человек, и

отвел в первый военный городок. В казарме справа, за Домом

офицеров, я был в клубе во время войны, а теперь нас

поместили на первом этаже в казарме слева, во втором

подъезде около столовой. Поместились мы в левом углу на

нижних нарах, там было свободно. А вскоре с пересыльного

пункта на Угольком, пришел покупатель, ему нужны были

повара. Наш сержант и его каптенармус по батарее, сказались

поварами, и уехали от голодной жизни. А мы остались горе

горевать. Я возвращаться к питанию буду еще сто раз. Потому

что в этот период моей жизни вопрос питания встал ребром.

Мы почти оказались на грани ленинградской блокады. Я опять

оказался старшим. Все документы на двенадцать устюжан

перешли ко мне. Везет мне быт временным командиром. Но,

подумал я, когда-нибудь я стану и настоящим, постоянным

командиром. А так живем себе, никто нас не трогает. Плохо

питаемся, зато лежим на деревянных нарах сутками. Хотя от

голода уже тошнит. Хорошо, что в туалете есть вода, в

185

186

который не войти, настолько бесхозно все замусорено и

загажено.

Второй раз хожу в эту столовую, в ней барачный зал на

тысячу человек. Несколько кухонных амбразур. Зима уже,

полно снега. Рассвет наступает в одиннадцать часов, а в три

уже темно. В столовой набивается столько народищу, что не

пройти, бардак бардаком, кто схватил что-нибудь, тот то и

съел. Дают одну ложку каши на двоих, и то один или два раза

в день. Чуть отвернешься и уже нет твоей на столе ни миски

из консервной банки, ни сахару, ни пайки хлеба. Выхватывают

прямо из рук. В столовой темно, сыро, грязно, холодно. Теперь

в казарме столько нашего брата красноармейца, что мы спим

на нарах валетом, а многие спят на в полу под нарами. Нам

повезло, мы пришли первые. Но всем уйти в столовую нельзя,

все вещи унесут и нары займут. В светлое время все выйдут на

завтрак, то на плацу между казармами не помещаются. Как

посмотришь на эту ораву, то невольно подумаешь:

– Нет, всех нас немцам не перебить никогда.

Тысячи человек заполняют этот двор или плац,

военного городка, замкнутый двумя казармами, столовой и

Домом офицеров. Мне кажется, что этому кошмару не будет

конца. Однажды в казарму пришел нежданно и негаданно,

наш батарейный фельдшер младший сержант Курилович. Он

поздоровался со мной, как со старым знакомым, объявил, что

забирает меня на работу.

– Мне нужен помощник по сдаче медицинского

имущества дивизиона. Так что, Скатулин, давай собирайся, со

мной.

– Далеко ли? У меня целая команда красноармейцев,

так что я уйти далеко не могу.

– Вещи брать не надо. Это не далеко. В той казарме.

Пошли.

186

187

И мы отправились в казарму напротив. Поднимаемся на

четвертый этаж и приходим в клуб, тот самый, из которого мы

уехали на войну. А еще говорят, что чудес не бывает. Бывает,

что все возвращается на круги своя. Я остановился у сцены, на

которой спал прошлой зимой и засмеялся

– Что такое, Коля? Что-нибудь случилось?

– Да нет, ничего. Просто так.

– Смех без повода? Просто так? Это по-нашему похоже

на шизофрению. Легкое помешательство глупого разума. Ну-

ка посмотри на меня, я почитаю твои глаза. Вроде ничего.

– Товарищ сержант, – я повысил его в звании на одну

ступень, да и разговаривать легче, без младшего. – Этот клуб

был моим последним прибежищем, перед отправкой на фронт,

на первую батарею, чтобы встретиться с вами.

– Ага! Воспоминания, дело хорошее.

– Вот тут я спал на сцене у стенки.

– Хорошо. И теперь поспишь пару деньков. Имущество

покараулишь. А себе возьми связного. Чтобы в случае чего

знали, где искать. А что я тебя взял на работу, вопрос с

командиром батальона согласован.

– А я не знаком ни с каким командиром батальона.

– Зато, Коля, я знаком. Приступаем к работе. Все

просто. Перекладывать, складывать, списывать.

За сценой комната, которая завалена ящиками,

пакетами, бутылями, корзинами, носилками, и различными

сверками. Несколько дней я помогал переписывать описи,

составлять акты, упаковывать лекарства и препараты. Чуть

начинало темнеть и мой доктор начинал собираться уходить.

Бреется, моется, делает себе укол, закатывая гимнастерку

левой руки выше локтя. Я один раз поинтересовался:

– Мой доктор, что это вы делаете и зачем?

– Это тебя не касается. Молод еще. Много знать

будешь, то скоро состаришься. Понял? Это для любви!

187

188

– На бутылях написано спирт ректификат. А он что, то

же молодой? Или испарился сквозь стекло?

– Коля, так надо было. Видишь, разбились бутыли в

дороге? – И мой доктор поднял бутыль и бросил на пол.

Только хрустнуло и бутыль разбилась, выломав полдна и

полбока. – Война все спишет. Мы составим акт на списание. Я

последний уйду и отвечать некому и не с кого спрашивать.

Вон та бутыль, действительно разбилась при мне. Так что все

нормально.

– Ты акты подписывал. Емкости со спиртом разбились.

Что тебе еще надо? – Смеется Курилович. – Вот, видишь,

разбитые бутылочки? И он тут же железной клюкой, ударяет

по одной, по второй, и по третьей бутыли. Литровые бутыли,

сколько там спирта? Одно название.

– Товарищ сержант, нет, мой доктор, куда вы в такую

рань направляетесь? Тут же не куда идти, город разбитых

кораблей, домов и самолетов? Здесь и девок-то нет.

– Куда? Куда? Иду к бабам. Я же мужик. Мне уже за

тридцать годиков. Мне можно. Я – старослужащий. Тебе

нельзя. Тебя патрули заберут. Я старик. Сдам имущество и

демобилизуюсь, а может еще останусь в армии. Посмотрю,

как будет складываться в мире обстановка.

И Курилович уходил веселый и счастливый. Везет же

людям. Видимо, на него действовал укол. Я до сих пор не

знаю, что это за укол он принимал. Он преображался, шутил,

смеялся и безумолку болтал всякую чепуху. А я оставался в

клубе один, читал то же всякую чепуху, в том числе и

медицинские книжки. Мне Миша Снаксарев приносил поесть,

что бог послал, что удалось достать в столовой. Один раз я

прилег на сцене и сладко заснул, проспал до утра. И видел во

сне себя, как я сплю на сцене еще в гражданской одежде. И

видел девушек связисток, как они гурьбой влетели к нам в

клуб...

188

189

Какая разница где спать, в казарме на досчатых нарах

или на полу в клубе? Доски и есть доски. Как всегда в

ботинках, в обмотках, шинелью покрылся и сплю. И вдруг, то

ли сон, то ли явь, передо мной девушка Марина, как тогда в

землянке на батарее, обнаженная. Я так весь и замер. Не

дышу. Марина в ореоле Северного Сияния, в брызгах

разноцветных божественных огней. А из кокошника, да из глаз

ее, так и сыплются брызги сияния веером вверх. И она тянется

ко мне, а я к ней, чтобы поцеловаться.

– Вставай, Николай, что ты тут улегся на полу, а не на

носилках. Что ты тянешь губы и руки к потолку. Там ничего

нет. Это я тебе говорю, как ты меня называешь, я – доктор.

Мир материален, а не божественен. Хотя черт его знает?

Хотелось бы мне попасть в рай, да грехи не пустят, как и

всякого попа. Ты читал Данте, Божественную комедию? Нет?

Какой ты не просвещенный человек. А еще пытаешься писать

стихи. Я уже выучил стихи твоих старших приятелей.

И образ твой, в туманной ночи,

Все вновь встает передо мной.

И сердце пламенное хочет

Петь гимн любви тебе одной.

Или еще.

В войне кровавой, ярой

В живых пока остался я.

К тебе беспомощной и старой

Вновь не вернуться сыновья.

Ты пойми, в них нет, я помню чудное мгновенье,

передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений

чистой красоты. В них, в стихах, мысли верные, но не верное

их выражение, нет в них междустрочных чувств. Ты

понимаешь? Я не критик, но...

189

190

– Это не мои стихи, это моих знакомых. Но они мне

нравятся. Первое инструктора Кольского райкома, а второе

лейтенанта. Я завидую, что они умеют так писать, а я – нет.

– Тогда сейчас поднимайся, стихи писать научишься,

иди на завтрак. Вот брюхо провалилось, ремень болтается.

Совсем отощал.

– А у вас хорошее сегодня настроение. Вас посетила

удача?

– Иди помойся, да бегом на завтрак, а то не найдешь

своей пайки. Я питаюсь с офицерами, с той стороны столовой.

С той стороны военторг, продают хлеб, я принес тебе буханку.

Он опоздал, мы устюжане раньше его надыбали, тоесть

узнали, что с той стороны продают хлеб. Но желающих

красноармейцев образовалось так много, что нас перестали

пускать в военторг. А офицеров на пересыльном пункте то же

много. Им не хватает хлеба. Они стали жаловаться начальству.

Они жили в отдельных домиках на севере за баней. Приходила

целая машина с хлебом внавал. Мужчины и женщины носили

хлеб в охапках по десятку буханок. Бывало и я подряжался в

носильщики, но красноармейцы хватали с рук буханки и

убегали. Тогда и мне не стали доверять. И я то же иногда

превращался в вора. Голод не тетка. Ночь. Темнота. В

коридоре, хап буханку с рук носильщика и был таков, бегом за

угол. И эту буханку, в два килограмма съедал на нарах за один

присест. И запивал котелком холодной воды.

А в столовой было все по-прежнему. Старший получает

хлеб, кто-то делит по пайкам на сутки. Принцип дележки

бандитский: хватай, не хватай. Успел схватить пайку, считай,

повезло. Теперь миску консервную суй к бачку поближе, авось

делильщик или старший и кинет черпачок.

– На двоих! На двоих!

– Я тебе дам на двоих, ворюга.

190

191

– Ты что? Второй раз суешь. Черпаком съезжу по

сопатке.

– Во, во! Ему съезди черпаком по морде.

– Глаза выставишь. Маму позабудешь.

Вот при таких обстоятельствах, когда неразбериха и

беспорядок, воровство и голод, появляется блатной

разговорный язык даже среди красноармейцев. Блатные слова

мне режут ухо. Я боюсь грубых слов. Я не хочу слышать

блатных слов, разговаривать на площадном языке. Они, как

грязь пачкают гимнастерку, так же могут замарать и мой рот.

Легко прививаются дурные привычки, и очень трудно от них

избавиться. Человек должен красиво думать и красиво

говорить. Быть хорошим трудно, но надо быть человеком

даже тогда, когда трудно жить. Побороть себя, в этом и

проявляется сила духа человека.

Как-то пришел к нам, мне неизвестный капитан, в

шинели, в валенках, худой, длинный, с отвисшим ухом.

Походил, походил по нашей секции казармы, удивленно и

возмущенно, и построил нашу команду, устюжан. В других

командах он не смог найти ни старших, ни младших. Кто-то

из ребят показал на меня пальцем.

– Вон, тот парень, что сидит на нарах, командир

команды.

– Ну-ка, ну-ка, иди сюда. Как тебе фамилия, Скатулин.

Строй свою команду. – Мы устюжане построились в две

шеренги.

– Итак, начнем сначала с малого. Я у вас буду

командиром. Приказываю в казарме навести прядок. Всех

взять на учет. Составить списки. Тут же Вавилоновское

столпотворение. Черт знает, что такое? Ни старших, ни

младших, ни бога, ни царя. А вы кто? – Рявкнул вислоухий

капитан на нашего сержанта, сидящего на нарах. А сержант

гнусавым голосом запищал.

191

192

– Нет, я не старший, Скатулин старший. Я уже куплен

покупателем. Утром ухожу на Угольной. Вот предписание.

– А ты, – он пальцем ткнул в меня. – А ты кто будешь?

Как твоя фамилия.

– Я? Так я уже вам говорил, красноармеец Скатулин.

– Красноармеец Скатулин. Во, боевой красноармеец.

Воевал? Молодец. Будешь старшим своей команды.

– Так точно, товарищ капитан. Я старший еще с

военкомата, с 1944 года. И никак не выбьюсь в командиры.

Все старший да старший, а власть переходит из рук в руки. И

я остаюсь младшим.

– Меньше говори, – он посмотрел на меня, словно

подарил пощечину. Вероятно подумал, что я насмехаюсь над

ним. Или валяю Ваньку. – Назначаю тебя дежурным по

казарме. Выстави дневальных у входа. Проинструктируй,

чтобы при моем приходе подавали команду смирно, а сам ты

докладывал, что и как тут. Организуй подмести казарму,

навоза уже по колено. Проветри помещение. В воздухе висят

портянки, нечем дышать.

Капитан побегал взад да вперед перед строем.

– Тихо, кругом! Не шуметь! В туалет не войти. Клозеты

забиты. Ящики полны отходов. Воды по колено. Все

вычистить и вымыть.

– Товарищ капитан, кто будет все это делать? У меня

нет подчиненных. А этот беспорядок не управляем.

– Ты есть дежурный. Вот все и организуй. И еще, очень

важное. Как только протрубят на трубе команду «к

командиру», так посыльного посылай ко мне или сам беги ко

мне с докладом. Понял?

– Понять-то понял, да только ничего не понял. –

Молвил я, ничего не понимая. Тут, чтобы навести какой-то

порядок, нужен комендантский взвод с автоматами, а не я

дежурный. Потом, какая труба? Какой командир? Кто

заиграет? И как можно заиграть на трубе? Да я на заводе

192

193

пилил трубы. И никогда не видывал и не слыхивал, чтобы на

трубе играли. Потом догадался, а это, наверно, игра на

музыкальных трубах, что ребята играли на танцах на

сковородке. Ну так я сам как-то был барабанщиком. Бум-бум-

тра-тата. Или на сопках Манчжурии. Или в Лесу

прифронтовом. Раз-два три, раз-два три. Я так и не научился

танцевать более или менее сносно. Видимо пока музыка была

не про меня.

– Ты что, Скатулин, спишь, что ли? Я вот записал твою

фамилию. В случае чего найду. Шкуру спущу. Я пошел.

Подавай команду смирно.

– Смирно! Вольно! Вовка, Мишка, что нам делать?

Уборку делать можно только самим. Никого не заставить.

Разве что Кузнецова и Кутузова. Эти ребята нам помогут.

Но власть моя дежурного по казарме была не долгой.

Утром в шесть часов капитан разжаловал меня из дежурного в

рядового и уборщика. Как он метал громы и молнии, что

красноармейцы шумевшие в отсеке притихли. Капитан вбежал

в казарму с еще большим отвисшим ухом, красный до одури,

со сверкающими белками. Дневальный подал команду:

– Смирно! Дежурный на выход!

– Смирно! Смирно! – Взревел на дневального капитан.

Где Скатулин? Подать его сюда!

– Дежурный с дневальными и помощниками

ремонтирует туалет, товарищ капитан.

– Пусть один чистит руками, носом.

– Старшина, где старшина? Что Скатулин делал ночью?

Наверно, спал. И не слушал трубу.

– Нет, товарищ капитан. Он менял трубы в туалете. Все

трубы были забиты тряпками, проволокой и бумагой.

– Так он же дежурный. Сам работал? Вот теперь пусть

сам чистит туалет один. Он больше ничего не умеет делать.

– Товарищ капитан дежурный по казарме,

красноармеец Скатулин прибыл. Разрешите доложить? За

193

194

время моего дежурства происшествий не случилось, за

исключением того, что задержано комендатурой шесть

человек за воровство на вокзале и в городе.

– Не случилось? Не случилось? Снимаю тебя Скатулин

с дежурства и объявляю три наряда без очереди. Сержант

Вышгородский, где сержант Вышгородский. Назначаю тебя

дежурным по казарме. Скатулин пусть чистит туалет вне

очереди три дня. Дежурного дело командовать, а не трубы

менять. Пусть поучиться командовать. Туалет для него будет

хорошим уроком. Неужели вы не слышали команду комдива

на трубе «к командиру»? «к командиру»? Что вы тут делали?

Важнее, как слушать сигнал для тебя ничего не было. Я по

команде командира дивизии не явился к нему. Он мне объявил

неполное служебное соответствие. А вы мне меняете трубы.

Да я вас сгною в туалете. Я получаю из-за вашего туалета

несоответствие. Да вы понимаете, что это такое?

– Товарищ капитан, я не знаю, что такое сигнал на

трубе? Не знаю, что значит «к командиру». Трубы поют в

туалете, как бы подают сигнал. Ну, теперь понятно. Я в пехоте

не служил.

– Не служил? Не служил? Так вот послужи теперь в

туалете.

– Есть послужить в туалете!

– Ты что? Издеваешься надо мной? – Взревел капитан и

бегом бросился из казармы. Я снял своих дневальных. А

сержант своих дневальных не поставил. На этом все и

закончилось. Больше я не видел капитана. Больше не слышал

ни о трубах, ни о комдиве. Урок мне был задан хороший.

Работай на начальника и не проявляй свою инициативу вне его

поля деятельности.

Я распрощался со своим доктором Куриловичем. Он

мне тоже кое-что напомнил, выслушав мою исповедь, кое-что

194

195

из философии. Если выкристаллизовать мысль, то будут

ребусы доктора, как постулаты, выглядеть так:

– Человек должен знать: на кого он работает, за что он

работает, за что он воюет, за что он любит и за что он

ненавидит.

С тех пор я и до сих пор всех медицинских работников

зову докторами, хотя у каждого из них есть воинское звание,

то ли лейтенант, то ли капитан, то ли полковник. А

Куриловича я больше никогда не встречал и не слыхивал о

нем ничего. Был человек и нет человека. Мне радостно

находить и грустно терять.

Мы все, оставшиеся устюжане после бурь и

потрясений, лежим на нарах. В отсеке казармы света нет,

иногда воруем хлеб, да в столовой отвоевываем свои пайки.

Вспоминаем сержанта, и его напарника. Они ушли на

пересыльный пункт на Угольный поварами. А мы сироты

остались голодать под моим командованием. А я ничего пока

придумать не мог, чтобы устроить жизнь получше.

– Ребята приходите к нам в гости, покормим.

– Ладно, спасибо, придем. Вы хорошенько

устраивайтесь.

Однажды в троем, Николаев, Снаксарев и я,

отправились на Угольный. Нашли бараки пересыльного

пункта, и удивились. Здесь люди живут еще хуже, чем мы в

казармах. Дров нет и печки никто не топит. Ужас. Ну, сержант

повар покормил нас немного. И мы не солоно хлебавши ушли.

А как-то Николаев мне говорит:

– Колька, пошли воровать сумки в городе с окон. Я за

баней нашел шест длиной метров шесть. К нему приделаю

крюк. Мне ребята сказали, что там в городе есть многоэтажки.

Они за форточками вешают сумки с продуктами. Я буду

цеплять крючком за сумки, срывать. А как они будут падать, то

195

196

ты хватай продукты и убегай. Ну что, нам с голоду умирать

что ли?

– Нет, дружище, штатным воровством я промышлять не

буду.

Я уже знал, что в городе воцарилась повальная кража и

бандитизм красноармейцев. Нам, старшим команд, уже

зачитывали приказы с постановлением военного трибунала.

Красноармейцам давали по два, три и шесть лет тюремного

заключения. А один мой знакомый сержант, то ли с нашего

дивизиона, то ли нет, но живущий с нами, и состоящий в

списках нескольких воинских частей и команд, получал

несколько пайков, на первом, на втором и на третьем этаже

казармы. И он каждую ночь или день уходил на промысел на

вокзал. Один раз меня взял с собой на воровской промысел. Я

пошел больше из любопытства, чем из желания что-то

украсть. Боже мой, там на вокзале, и около вокзала народищу

тьма: баб, мужиков, умников и дураков. Люди спят сидя и стоя

в самом сарае вокзала и на улице. Идет великое движение

народа. Сержант мой, спец по воровству, ходит туда-сюда.

Мне командует: тут постой, тут загороди. И он на улице

вручил мне два чемодана. За кварталом отобрал их у меня.

Открыл один и сказал:

– На, ешь! Бери, бери! – В чемодане был виноград. Я не

знал, что это за ягоды. – Ох ты, какие ягоды вкусные.

Я поел, поел, махнул рукой, как отец, и пошел.

– Ты куда направился?

– Знаешь что, сержант? Я эти заниматься не хочу. Я не

создан для блаженства. Ему чужда душа моя.

Потом, как-то я его потерял из виду. И вдруг нам опять

зачитали приказы, с постановлениями военного трибунала. Я

узнал его фамилию. Ему ввалил трибунал пять лет за

квартирную кражу. Теперь нам почти каждый день зачитывали

196

197

приказы с постановлениями трибунала. Все мы, устюжане,

оголодали до предела, но терпели, упорно ждали лучших

времен. Мы же вологодские ребята, устюжане, не какие-

нибудь проходимцы, порядочные ребята. Нам воровать не

пристало.

А между тем были счастливчики в казарме. Приходили

покупатели и брали десяток или два красноармейцев во вновь

формировавшиеся воинские части. Но мы – артиллеристы,

никому были не нужны. Я слышал, что учебный

артиллерийский дивизион набит красноармейцами битком.

А однажды поступила команда, всему отсеку

красноармейцев выходить строиться на плац. На улице темно,

холодно. Вышли мы нехотя, как каторжники в кандалах.

Строил всю неуправляемую ватагу майор с десятком

офицеров. Всем было ясно, что эта шарада давно никому не

подчиняется. Озлобленность, неуправляемость создавали

хаос. Пока строили, кричали офицеры, половина

красноармейцев разбежалась. На обед – в списке, на

построение для строя – нет.

– Я командир роты, – начал майор свое выступление. –

Мне приказано сформировать рабочую роту.

– Ну иди сам и работай.

– Пошел ты со своей ротой... – дальше непечатное

выражение.

– А что будем делать?

– А кормить будут?

Еще раздается тысяча вопросов нецензурных и

хулиганских, но есть и разумные вопросы.

– Я знаю, что многие красноармейцы длинными

ночами ходят по городу и воруют, что можно украсть. Судят

трибуналы, сажают, и невдомек военным властям, что собрав

такую массу мужчин, их прежде всего надо кормить и

занимать делом. Вот я вам и предлагаю работу и кормежку.

197

198

В эту рабочую роту записался и я, а за мной и все

устюжане. Дело добровольное. Майор объявил, что работать

будем в морском порту, на грузовом причале. Говорят, что на

западе, за Кольским заливом и до Норвегии выпало много

снега. Вся западная зона от Линохомари, Петсамо и до Никеля

отрезана от снабжения. Будто бы нет продовольствия и сена.

Лошади гибнут от голода. Так ли, нет ли, я не знаю, может это

домыслы досужих умов.

И вот мы пошли в порт, примерно тем же путем,

которым я уже хаживал, от Дома офицеров до знаменитого

центрального перекрестка, к вокзалу, через железнодорожные

пути и на грузовой причал. У проходной, через шлагбаум,

пропускали по спискам, вызывая каждого по фамилии, как на

секретный объект. По сторонам стояло с десяток охранником с

двумя собаками.

Сразу же бросилось мне в глаза, что на большом

причале горы продовольствия и фуража. Пароходы стоят у

стенки. Идет как раз прилив, борта на уровне причала.

Вручную и с помощью крановых стрел грузим в трюмы

продовольствие. Я впервые услышал слова от рабочих порта:

– Майна!

– Вира помалу!

Грохот такелажа, гудки, шипение пара, команды, бери

больше и кидай дальше, ругань – составляли жизнь грузового

причала. Мы надрывались из последних сил, подкашивались

ноги, нет ни каких перекуров и отдыхов. Пока не загрузили

два трюма парохода, под руководством портовых работником,

нас не отпустили ни на шаг от места погрузки. Но слава богу,

обед нам привезли, да к тому же еще хороший: жирный

густой суп с мясом, да еще с куском мяса макароны и компот.

И по полкило хлеба, кроме красноармейского пайка. Конечно,

мою оголодавшую глотку этим обедом не заткнуть, но все-

таки на душе повеселело. Живем.

198

199

Каждый день пароходы уходят груженые продуктами и

фуражом, с сеном и овсом. Дня через три нас опять стали

плохо кормить. Привезут по черпаку баланды, по ложке каши

или пюре размазню из сладкой картошки. С этой пищи много

не наработаешь. Я не психолог, и то вижу, как заметно упала

дисциплина. Ребята еле шевелятся, не хотят работать.

Разведчики стали шнырять по пирсу. Нашли гору сухарей в

бумажных мешках. Буханки черного хлеба нарезаны

машинкой на крупные ломти и высушены. До чего ароматные,

до чего вкусные, что слюни текут и слезы капают из глаз. Вот

уж поели, так поели, от пуза. И набрали с собой про запас в

карманы и в за пазухи. Два дня мы ели сухари и носили в

казарму, и там складывали в вещевые мешки на черный день.

А на третий день в проходной нас встретили охранники

с собаками. Выпускать стали по одному через шлагбаум,

вытряхивая из нас сухари. Портовики схватились за голову.

Полскирды сухарей съели, сотни рыжих, рваных, бумажных

мешков валялось на деревянном полу причала. На следующий

день приходим и видим, у скирды стоят два скуластых

часовых, ребята из средней Азии, типа казахи. Эти кунаки

почище хохлов, службисты до мозга костей. То, что им

сказали, то они выполнят точно, один к одному. Черные парни

стоят с винтовками наперевес.

– Стой! Стрелять буду! – Часовой передергивает затвор,

загоняет патрон в патронник и бах, в полу верх. Пуля

просвистела над головой. Ребята решили взять сухари

штурмом, сплошной стенкой. Но казах отбил атаку, легко

ранив одного красноармейца. На следующий день через окно

сарая, что у скирды, удалось достать десяток мешков к вечеру.

Не успели съесть, набили карманы, а в проходной опять все

сухари отобрали. Я стоял позади строя и пытался все сухари

съесть, пока дойдет до меня очередь, отбирания. Нас

обшаривали до промежножья. Только и можно было пронести

сухари в животе.

199

200

На следующий день ребята катали бочки с треской. Три

бочки сбросили со сходней на причал. Тут не было ни

охранников, ни часовых. мы расхватали треску и тут же съели.

На другой день появились часовые и у борта парохода. На

работу стало собираться меньше нашего брата. Стали строить

по спискам, вызывая по фамилиям, как во время война на

пропускных пунктах. Однажды в порту я познакомился с

мужчиной лет под шестьдесят. Он почему-то проявил ко мне

любопытство.

– Так ты откуда? Что-то мне твое лицо знакомое. Кого-

то напоминает, а? – Начал меня допрашивать руководитель

погрузочных работ и команд.

– Ну вот, я сразу узнал по лицу, разговору и повадкам,

что ты моего приятеля сын, Ивана Яковлевича Скатулина. Так

что мы земляки. Я тут в Заполярье воевал, тут уволился и тут

остался работать до лучших времен. Я из-под Пестова. Наша

деревня на самом берегу реки Мологи. С Иваном Яковлевичем

мы встречались и выпивали по рюмочке. Как же, как же, я рад

тебя, земляка, встретить.

Он мне дал адрес своего проживания у вдовушки на

Жил строе. Я потом несколько раз заходил к нему в гости.

Несколько раз они меня кормили. И в порту он два раза меня

подкармливал. Забегая вперед замечу, что потом, через

несколько лет, я будучи в отпуску в Устюжне, как участник

войны, дама у нас встречу этого мужчину, с Иваном

Яковлевичем за столом. В это время жизнь была уже намного

лучше. Но до этого надо было еще дожить. Да у меня все еще

впереди.

Я как-то решил, что больше на работу ходить не буду.

Однажды утром, еще было темно, как только вышли из ворот

городка, около дома офицеров, приятель мне говорит:

– Пошли в сторону, темно, смотаемся.

200

201

Мы из строя выскочили на тротуар и вниз под горку в

распадок, а там за дома. На горе многоэтажки, весь день

проходили по городу, на верху патрулей нет. И только я

пришел в казарму, а там покупатели старшины: летчики и

саперы. В казарме человек сто и все почти наши устюжане на

месте. Старшины распинаются, один в одном углу, а другой в

другом углу, как у них служить хорошо. А ко мне сапер

пристал. Как потом я узнал – это был старшина Огнев,

сверхсрочник, женатый, костромской мужик. Думается,

переживал трудное время в армии или дослуживал до пенсии.

Огневу было под пятьдесят годов.

– Скатулин, давай, своих молодых ребят агитируй в

саперы. Они тебя послушаются, а вижу ты тут всему голова.

Все ребята сразу же пойдут в учебный взвод. Через шесть

месяцев получите лычки. Будете сержантами, а там кто знает,

будете учиться, кое-кто станет офицером, а может и

генералом. – Заманчиво старшина агитирует. В перспективе

лычки, звездочки и звезды.

– У каждого солдата в рюкзаке маршальский жезл.

– Значит, как твоя фамилия? Скатулин! Вот что

Скатулин. Ты знаешь, что Кутузов Михаил Илларионович был

сапер. Писатель Григорович – сапер. Суворов, – старшина

сделал паузу и поднял указательный палец, – Александр

Васильевич – сапер. – Он сделал опять паузу, оглядел нас с

головы до ног. – Я вижу, что вы поизорвались. После первой

же бани получите новое обмундирование и кирзовые сапоги,

как курсанты. Говоришь, вечером все ребята 14 человек

придут с работы, ваших устюжан, и четыре сержанта из

пехоты прикомандированы к вам, из Йошкар-Ола, вот ты их и

сагитируй. Как раз будет целый учебный взвод. Я приду.

Сначала будем жить в пригороде Мурманска, по дороге в

Нагорный. А потом переедем в город Колу. Это в 12

километрах от Мурманска. Казармы наши на мысу у паромной

переправы. Место красивое.

201

202

И черт дернул меня согласиться. Саперный батальон,

83 ОСБ, 67 стрелковой дивизии, только формировался. Наутро

мы все, устюжане, оставшиеся 14 человек, ушли в саперы,

сначала в пригород, а потом в Колу. Знаменитое место. Я и

Миша Снаксарев попали в учебный взвод. Одни говорят, что

сапер ошибается один раз, когда подрывается. А я говорю два

раза. Первый раз ошибается, когда попадает в саперы. Так ли,

нет ли, пока не скажу? Для этого надо прослужить в армии 30

лет сапером.

– Прощай, Колька, артиллерист!

– Здравствуй, Колька, сапер!

А жизнь продолжается дальше. Буду писать дальше.

Читайте дальше. До конца еще далеко.

202

203

В пределах белой предпоследней крыши в дали, по

Левой Набережной, находится дом отца автора книги, Ивана

Яковлевича и его матери Екатерины Павловны.

203

204

Фото 1945 года, г. Мурманск. Патрули по городу: справа автор

книги Николай Скатулин, слева его товарищ по службе

сержант Нестеров. В это время автору книги было 17 лет и 5

месяцев. У обоих патрульных на груди автоматы ППС.

204

205

Фото 1945года. Фронтовые товарищи автора книги: справа

Александр Лотонин, слева Федор Кутузов. Устюженские

ребята.

205

206

Фото 1945 года. Фронтовые товарищи автора книги: справа

Владимир Николаев – устюженский парень, слева санитарный

инструктор батареи Сержант Курылович из Брянской области.

206

207

Фото 1945 года. Фронтовой товарищ, красноармеец Виктор

Кузнецов. Устюженский парень.

207

208

Фото 1944 года. г. Печенга. Автор книги красноармеец

Николай Иванович Скатулин. Устюженский парень.

208

209

Литературно-художественное издание

Скатулин Николай Иванович

ЛЮБОВЬ НЕНАВИСТЬ

Проза

Книга вторая

ЗАРЯЖАЮЩИЙ ВТОРОГО ОРУДИЯ

В авторской редакции

Пописано к печати..........Бумага офсетная. Формат 60+84/16.

Уч. печ. л. .... Уч.изд. л......Тираж 250 экз. Заказ 230

Издательство УП «Скатулин – НИС», 18.11.27

Напечатано в типографии «Скиф»

РФ, г. Смоленск, улица дружбы народов, 13.


209

210

210