# МЕЧТАТЕЛЬ

USER

1


Н И К О Л А Й С К Т У Л И Н

Л Ю Б О В Ь И Н Е Н А В И С Т Ь

РИФЫ И НЕРИФЫ

Книга двенадцатая

М Е Ч Т А Т Е Л Ь

Минск –

1

2

1***

Смотрю на вас, вы так нежны и так милы,

Взгляд оторвать от вас, – нет сил.

Пусть пропадут другие все миры,

Со мной останется один – ваш мир.

Я буду в нем страдать и горько плакать,

Ночами бредить, не смыкая глаз.

А днем украдкой тайною, однако,

Случайно встречу в школе вас.

Не каждый верует – в мгновение.

И комплимент мой вам – еще не друг.

В любви моей – вы, объяснение

Не примете спонтанно, вдруг.

Я вам пишу с душевным криком,

Свиданье назначаю в театральный час.

Хочу, чтоб вы ко мне привыкли,

И полюбили, как люблю я вас.

Но это бред, мой друг, туманный,

И может не осознанная блажь.

Письма ведь нет, и ход обманный.

А я мечтатель и поклонник ваш.

Но, если вдруг, совсем случайно,

Мой зоркий взгляд задержит вас,

Кивните мне – легонько, тайно,

И я пойму, настал мой звездный час...

2

3

2***

Я приехал в Минск еще при Сталине.

Увидел, Большой театр в дымке дрожал.

В руинах, казалось, горожане – из стали,

А на пепелищах сталь торчала – из горожан.

Как Содом и Гоморра, разрушенный плачник,

Город распластался в разрухе торчком.

По пустынной площади бренчал трамвайчик,

Прискакивая на булыжниках, железным скачком.

Минчане пали под руинами своего города,

Но не сдались, не скрылись в утлый кожан.

Не было героев, – была большая героика

И жертвенный героизм – всех горожан.

Мы шли пешком от вокзала до самого штаба,

Криуляя, на Немиге по воронкам и рвам.

И шагали по мосту из железнодорожных шпал

И слышал я, как мило журчала Свислочь нам.

Что-то в напеве воды – родное до боли,

От реки Мологи и пионерских костров.

Я удивился, не веря, немыслимой роли,

Как верховодки щелкают на воде комаров.

Вот бы удочку, вместо автомата, Левка.

Но в Налибокской пуще еще враг пока.

А у солдата мечта – застроить Комаровку

Да выпасы на Сторожовке – кавалер полка.

Но от старого Минска, ни на свету, ни во мраке,

Сегодня не найти военных следов отпечатки,

Но я узнаю минчан, они как прежде, вояки,

Бетонные, стальные, из стекла и брусчатки.

3

4

3***

У поэта есть главное дело, основ основа,

Он, как бы – пекарь, и он, как бы – ткач,

Он – философ, мастер, художник слова,

А уж потом только – ритмик и рифмач.

Я хочу о себе написать листовку,

Чтобы узнали все утром на зорьке,

Что я живу – в знаменитой Чижовке,

У сапожного озера, на самом пригорке.

У следа – парк, а Курзюки – у голенища.

А у пятки сапога – поликлиники и рынок.

Тут и кинотеатр – с одним глазищем,

И с цилиндром библиотека, с ботинок.

И работа – в Красном урочище – рядом,

За рекой Свислочью и зоопарком – близко.

Там до войны стояла танковая бригада,

А теперь МАЗ – гордость и слава Минска.

И если бежать быстро или броско,

Кто на ногу – скор, на руку – ловок,

Рессорный – на партизанском перекрестке.

А до метро всего – шесть остановок.

По Чижовке гуляет солнечный ветер.

Под окном базар, в кругу жилого пояса.

Микрорайон в зелени – чист и светел,

Как спальный вагон, Минского поезда.

4

5

4***

Когда я в каске солдатской, то чувствую,

То ли затылком – приклада игрушку,

То ли лбом, не слыша еще выстрелы,

Что я сам и есть – мишень на мушке.

Когда я в трюме с бортами рыбьими,

В перископном отсеке у колодки,

То я чувствую душой, всеми фибрами,

Что я сам и есть – подводная лодка.

Когда я в самолете, у солнца под лучами,

Штурвал вращаю и двигаю в шлицах,

То чувствую крылья у себя за плечами,

Что я сам и есть – журавлиная птица.

Когда мы вместе, любимая, все сразу

Собираемся за столом, в одно время,

То я чувствую сердцем, понимаю разумом,

Что я сам и есть – мое, молодое племя.

Да, я – мечтатель, витаю в поднебесье,

За плугом иду бороздой с лучиной.

И это, делает меня, взятое все вместе,

Сильным духом и настоящим мужчиной.

Мечтатель – я, еще не запутался в сетях,

Живу в мечте – вещной и натуральной.

О Родине, о женщине, о хлебе, о детях

Мечтаю, как муж и отец – нормальный.

5

6

5***

Тема – эта, очень хороша, –

Не была раскрыта в книге,

Возвратилась к ней душа

Как-то в полу умном крике.

Хочешь сладким стать, как мед,

Съешь коран на ужин задом,

За ночь разум прорастет,

Станешь новым мухаммадом.

Но, известно нам, точь-в-точь,

Что нарочно, тихой сапой,

Мулл жевал коран всю ночь,

Но не стал, однако, папой.

А осел, мудрец, съедая лень,

Пожелал христом стать, самозванцем,

Он икал на библию весь день,

Но, однако, только стал упрямцем.

Сударь, что ни говори, –

Треск в уме от умных думок,

Шей одежку на себя – или –

Сшей себя под подкомтюмок.

Не ищи, читатель мой,

В буквах маленьких ошибок,

Но, найди, – намек большой,

Сам с собой – на поединок.

6

7

6***

Слова упреков, как короста,

Исколют душу злым струпьем.

Нам в этот миг расстаться просто,

Но трудно встретиться потом.

Переговоры нам вести не поздно,

Не время вдруг гасить свечу,

Пока живем еще не розно,

Я дверью хлопать не хочу.

Давай начнем любовь сначала,

При солнце белом и без гроз,

Возвышенно и величаво,

С большим букетом красных роз.

Запечатлев сюжеты в кадре,

Закрасим черное пятно,

Случайно встретимся в театре,

Я приглашу тебя в кино.

Вот два билета на премьеру,

Оценим суетный мираж,

Любовь не боль, а сердца вера,

А в сердце веры – разум наш.

Тащить размолвок глупых бремя

У нас не хватит нежных сил,

Не перемирие – на время,

Давай заключим вечный мир.

7

8

7***

Найдешь, если есть в лесу грибы.

Тогда дело верное и прочное.

Они, как развесистые дубы,

Вырастают перед глазами нарочно.

Повезло, если нашел белых пленку.

Но везет только самым везучим,

У кого ноги длинные и тонкие,

А руки еще – загребистее и круче.

Охота – хуже неволи, но – Лада!

Кто ищет, тот находит что-то всегда.

Мучение – мука, успех – награда.

Под лежачую колоду – не течет вода.

Везет и тому, кто не страшась усталости

Карабкается по кручам к вершине,

Тот, даже в самой глубокой стрости,

Не хочет умирать по смертной причине.

Но, находить – дело случая и удачи,

Для ищущего мечтателя поучительно,

А соль-то суровая – в беге и плаче,

Найти себя, труднее любви значительно.

Так что, когда я хочу за грибами,

Я иду в очках, твердо и уверенно,

Ищу себя – не найденного ногами,

И еще никогда себя – неутерянного.

8

9

8***

Что есть умнее жизни на земле?

И дармовее жизни, словно дани?

Но эта жизнь, в кромешной мгле

Витать безумно не устанет.

Одним она дается – на полатях,

Там царствует привольное раздолье.

И царские хоромы и кровати,

И царское, конечно, там – застолье.

И, если жизнь сама там – царство,

И не обделена судьбой при власти,

Жить не легко – там хитрость и коварство,

Царят, как демонические страсти.

Но и в низу жить не легко у плуга,

Господствуют тут недостатки и терпение.

Тут все первичное, как боль, так и разлука,

И лапти с хлебом, и само – мгновение.

Тут, правда, самый чистый воздух,

В деревне все, как дерево, первично,

Утро, молоко, пахота, цветы и продух,

И можно жить тихонько и прилично.

Но вот беда, жужжит шершнями скука,

Хлеб есть, а нет здесь, зрелищного зала.

А ведь душа моя – собачья сука,

Ей сколько не давай, а ей – все мало.

И, получается – жить дома плохо.

Еще жить хуже на чужбине,

Но хорошо лишь там – пройдохам,

Где нет нас ныне и в помине.

9

10

9***

Из всего, что есть у Европы-матушки,

Из всех священных былей и небылиц,

Есть самое ценное, как вершина макушки,

Это незыблемость и нерушимость границ.

Один – придумал? Или все – вместе?

Неужто, это посильно решить лицу?

Я готов встать на колени чести

И поклониться мировому творцу.

Как европейцы житья не давали друг другу

Безбожно и беспощадно тысячи лет?..

– Дайте, Нобеля! – Великому Кругу,

Который зажег безграничный свет.

Хочется верить в провидение мира,

Что зыбку с ребенком будем вечно качать,

Что не будет никогда сверкать секира,

А будут в тарелках лишь ложки бренчать.

Радуйтесь дети и веселитесь гораздо,

Пойте песни хором во сто девиц,

Сегодня в Европе – великий праздник,

Священный день – нерушимость границ.

10

11

10***

Вопрос стоит ребром и остро,

Как острый меч, как тонущее судно,

Любить все человечество – просто,

Любить одного человека – трудно.

Любовь выражается материально и духовно,

Это – моя звезда, это – моя марка,

В виде хлеба, взгляда, надежды – безусловно,

Нежного поцелуя или милого подарка.

Мне не страшны ветра жгучие струи,

Смертельную пережил на войне малость.

И я ценю и люблю внимание до поцелуя,

Сочувствие, сопереживание и жалость.

Доброе стоящее слово – бесплатно,

Здороваюсь первым, задаю вопросы,

И я получаю больше того – кратно,

Что отдаю сам сначала без спроса.

Не бойтесь улыбаться планом крупным,

Лицо – моя собственность, моя нива,

Улыбка – не делает человека глупым,

А изображает – умным и счастливым.

Впрочем, в любви не все однозначно,

Полагаю, как внутренне, так и наружно.

Но, одного человека любить прозрачно,

Учитесь любить – это можно и нужно.

11

12

11***

Пишу обо всем, что взбредет в голову.

Пишу просто без подвоха и без липы.

Не нарушаю традиции, сплавы из олова,

И без умысла ломаю стереотипы.

Я разрушил стопность стихосложения,

Созвучность букв к рифме причислил,

Это увеличило возможность изложения,

Словарный фонд чувств и мыслей.

Я буду знать о себе все сам дословно

Только тогда, когда мой каждый орган,

Моего бренного тела, заговорит ровно

На моем языке, на русском уже оболган.

И если в настоящем, но и тогда не поверю,

Потому что солжет по глупости и незнанию.

А что касается клеток, молекул – промеряю

Наперстком состав, устройство по названию.

Знаю, что организм не части, а вместе – целое,

А оно, во Вселенной, пока что, непостижимо.

Но жажда понять и объяснить – моя цель.

Это право человека, а не закон – зажима.

И тут не обойтись без догадок и домыслов.

Все гипотетично, как миф – красивое здание.

А изучая женщину, – основу промысла –

Я разгадаю все мое – небесное мироздание.

Но я не доктор, шапка моя без вензеля,

Знания мои из воздуха, как скальпель из стали.

Все что я знаю – это дырку от кренделя,

Эпифиз – молодит, гипоталамус – старит.

12

13

12***


Вот он, мудрец, мне знакомство – лестно.

Он шагает по бумаге крупными пятнами.

Он объясняет непонятное – неизвестным,

А неизвестное – украшает непонятным.

И все говорит, так складно и ладно,

Что у меня уши стоят торчками.

В одно ухо – альфы влетают парадно,

А из другого – беты вылетают сморчками.

А мне задавать вопрос – неприлично.

Я не хочу, как валенок, быть тупицей.

Я что-то должен знать вполне отлично.

Или! Или! Или я – птица или не птица.

А как же? Мы все порядочные люди!

Выглядеть хотим хорошо и веско.

Мы, прежде всего – сами себе судьи.

И нравиться должны сами себе блеском.

Но зазнайство – уродства не дороже.

Боюсь я, что – грех в один узел связан.

И подстраиваться не мудрец должен,

А я до него – возвышаться обязан.

Тогда истина приобретает вес и высь.

Как число натуральное, картинно четное.

Главное объяснить – здравый смысл,

Что черное – это белое, а белое – черное.

13

14

13***

Глаза у нас, не только нежное кружево,

В них – пороховые ядра и в каждом – гвоздь.

Ты не стреляй в меня из нежного оружия,

Я и так – прострелен весь насквозь

Я дрожу, как влюбленный мальчишка,

Как первый раз, при первой встрече.

Это – моя стенка, это – моя вышка.

Положи мне, как прежде, руки на плечи.

Ты куда-то торопишься, не хочешь бросить,

И не хочешь отпустить меня домой?

Геометрия неопределенности – сердце косит.

Возьми меня за руки, я пойду с тобой.

Счастлив ли тот, кто резок и краток,

Становится однозначным вольным магом?

И кто – неопределенность, как недостаток,

Отрубает – одним поворотом и шагом?

Но мы сегодня едем в одной карете.

Любовь нас свела, как старая сводня.

Я счастлив тем, что ты есть на свете,

Что ты рядом со мной, дорогая, сегодня.

Кружится кружево в узоры автора.

На картине тройка расписных коней.

Хочешь? Останься у меня на завтра?

Будешь первой – красной дамой бубей.

14

15

14***

Ревность всегда с заряженным ружьем.

Сначала маленькая, как на сучке завязь,

Потом воплощается в плод суженый,

И может скрыться под маской в зависть.

А кто заряжает винтовку патроном,

Тот и нажимает на спусковой крючок

А отдача всегда – с большим уроном,

Опрокидывает обоих наземь с ног.

Как я не люблю эти звериные чувства!

А они, скорее всего, наши – человечьи.

В них нет капельки здравого искусства,

Один – мусор, отходы – увечья

Не ревнуй меня к соседской девчонке,

Я с ней по дружбе играю в лапту.

Я не люблю ее, у нее – ноги тонкие,

Не может тебя заменить – мою мечту.

Но я, понимая, как ревность шерстит,

Раздражает кожу и мозги мои бездарно,

Ревную тебя чувством, наверно, шестым

К моему товарищу, соседскому парню.

Я стараюсь быть к тебе безразличным,

Но ты – все знаешь, и я – все знаю.

Наверно так вести себя неприлично.

Так что происходит все-таки с нами?

15

16

15***


Прощай моя жена старушка,

Последний раз стаканов звон.

Я с сыновьями в трынь теплушке,

Уеду через час на фронт.

Не через годы, океаны,

Не через тысячу земель,

Моя земля дымит в тумане,

Под самой Устюжной теперь.

Какая глубина России?

Враг мог до Устюжны дойти?

Врагов мы много покосили,

Но он и нас косил в пути.

Но крепли мы от боя к бою,

На рубежах своей земли.

Под Ленинградом и Москвою,

Все восемь тысяч полегли.

И пусть потомки наши трезво

Ударят в колокола медь,

Что Устюжна была железная,

А люди – каменные и теперь.

Татар мы били и поляков,

Германцев били много раз.

Теперь мы сеем хлеб, однако,

И внуков пестуем в запас...

16

17

16***

Я хочу страдать, переживать муки.

Может любовь и есть страдание,

Радость встречи и боль разлуки,

И явное и тайное свидание.

Но любовь ни с чем не сравнима:

Ни с водой, ни с хлебом, ни с солью.

Любовь – это влечение, огня и дыма,

Сказал поэт, тешась любовью.


Я могу прожить, любезно и мило,

Без воды несколько дней ныне.

Но не могут заставить никакие силы

Меня жить в безводной пустыне.

Я могу голодать, значительно долго,

Но все равно не стану верблюдом.

И зачем мне это и что мне толку,

Что адовы муки испытывать буду?

А вот, любовью страдать приятно.

Она не требует ни воды, ни хлеба.

И чем она питается, мне не понятно?

В душе моей милой, – каким небом?

С любовью любые деревья срубишь.

И камень железный сотрешь в порошок.

А жизнь – хороша, когда – любишь.

И когда любишь – жить хорошо.

17

18

17***

В нашем организме чудное городище.

На каждую усталость есть роздых.

А хлеб – часовая и суточная пища,

Но нужен – ежесекундная пища – воздух.

Мы можем голодать две недели.

Без воды жить несколько суток.

А без особой пищи – воздуха – на деле,

И две минуты не прожить круто.

Нелепо было бы жить под сферами,

Которые исполняют жизнь по роду,

Если бы продавали нам мерами:

Солнце, воздух, огонь и воду.

Все это – дармовое в нашей корзине,

Природой даровано нам в руки.

А то, что мы покупаем в магазине,

То это – нам продают свои услуги.

Надо беречь людям, как зеницу ока,

Дарованное нам, жизненным окном,

Воду и воздух – два дивных блока,

И разумно пользоваться – солнцем и огнем.

18

19

18***

Я слышу дыхание легких Немиги

И голос журчащей древней реки.

В груди моей, в сердце моем – крики,

Похожие, от камня на воде круги.

В земле наше прошлое бродит по миру.

Может, не все утекло по бренной Немиге?

И надо найти еще раз золотую жилу,

И что-то прочесть на разрезе, как в книге.

Зачем мне верить в несусветную веру?

Разве что психика – легковерная вещь!

Серая глина в черепках содержит меру,

А мрамор в фигуре – оконная брешь.

А что мы оставим потомкам в грядущем?

Уйдут ли под землю наши полстройки?

И может, на них, как на вольной пуще,

Будут мчаться снова дворцовые тройки?

Предки считали, что каменные ветры –

Надули дворцы Немиги – разума крыши.

И никакие мудрые, еще ученее Метры,

Не создадут и не построят лучше и выше.

А что получилось? Архитектор был боек,

Создал, что мог, все произвел на свет.

Но нет вечного – в совершенстве построек,

И вечного совершенного разума – тоже нет.

19

20

19***

Пол Азии, в пустыню превратив порочно,

И в знойном Семиречье, погибая от разрухи,

Историк врал, знал сам, Македонский, точно,

Что мед в гробу его съедят, однако, мухи.

Мамай был на коне перед шатрами,

Внимал он с трепетом победной силе.

Историк врал, знал сам – перед мирами

Летит – в горах к затерянной могиле.

Наполеон был у окна в Кремлевской башне.

Он Зимний зрил ночным, в сиянии Селены.

Историк врал, знал сам давно – бесстрашно

Плывет он к острову святой Елены.

И Гитлер в подземелье, в бункере, в бетоне,

Дрожал и бесновался, гибелью владея.

Историк врал, знал сам, в загробном стоне,

Идет – к самосожжению тела и идеи.

Вот – вся, героев, тут, Великая История.

Завоевателей порок разбит на рифах.

Неужто это – человечества Гармония?

Неужто сотворение – только в мифах?

Но нет – суд высший есть в каменоломнях,

Он – в тверди, зримо мнится погруженным,

А каждый смертен, – должен свято помнить,

Мир, сокрушая, – сам будешь сокрушенным.

20

21

20***

Последний бой, в апреле сорок пятом,

Я помню, как сейчас, без пулеметной речи.

Но это был не бой уже с набатом,

Была прощальная с врагами наша встреча.

Немецкий взвод шел по горе вершины,

Окаменелого хребта пред полем,

А у подошвы мы, в низу долины,

Его сопровождали, как бы, под конвоем.

Стреляли безприцельно, для острастки,

Как говорится в молоко, по свету.

Ведь немцы знали, – проиграли с треском,

А мы – геройски, вырвали у них победу.

Во время этого в бою похода,

Проигрывались жизни дорогие.

Салют – ухода, и салют – прихода,

Ушли – одни, пришли – другие.

Отпетые враги, не тронулись задиром,

Ума хватило для спасения круга.

В последнюю минуту перед миром

Зачем нам было убивать друг друга?

Но были мы на стороже и страже,

Готовые, к последней смертной схватке.

Но в мыслях билась – жизни жажда,

И радость билась в сердце до припадка...

Я от того и плочу, что живой я все-то,

Что был актером в театральном фарсе,

И что в строю еще – моя словесная пехота,

И я еще – в рабочем и парадом марше.

21

22

21***

Я не примкну душой к кому-нибудь – чудак.

И разумом не поделюсь ни с кем, хоть – плачь.

Мне – партия – мала, величиной в кулак.

А беспартийность – велика, в футбольный мяч.

Претит мне бить отпетым кулаком

И стыдно кованной чикать ногой.

А с серединой я, пока что, не знаком,

Но вот – моя нийтралка – тоже строй.

А партий много – и цветастой всякой масти,

Хоть в карты поиграй – в любую даму.

И все они ведь рвутся – к хлебной власти,

И порулить охотятся, как папой, так и мамой.

А там неважно, что у них получится,

Войдем ли в рамочную акваторию.

Ведь главное в меню – пожить самим получше,

И втиснуться великими – в великую историю.

Вот я и голосую за беспартийность и за партию,

И понимаю – это меховой из смеха выпор.

Что каждый человек имеет – собственное платье,

И это, лично мой, – общественный мой выбор.

А потому, не предлагайте мне, я не приемлю,

Ни партий в мифе, и ни союзов в пуще.

Я не живу ни в городе, и ни в деревне.

Живу по середине, я – в народной гуще.

22

23

22***

Известно, как куют стальной булат.

Все дело в норме и прикидке глаза.

Все есть – лекарство, и все есть – яд,

Зависит, сколько съешь ты сразу.

Жить без огня невозможно, однако,

Две противоположности на глаз сверь,

Огонь – в умных руках – наше благо,

В преступных – все пожирающий зверь.

И мне очень грустно, но всем известно

Сложная и тяжелая истина в нашем ложе.

Все знания – опасны, и все знания – полезны,

Зависит, как распорядиться ты ими сможешь.

Болтун – находка для шпиона, как печально.

А без разговоров жить, вообще, неумно.

Но можно выдать сокровенность тайны,

Зависит, от того, что говоришь бездумно.

Ах, эта мера, где эта – пудовая мера?

Прописана где-то в книжных законах.

И если я нарушаю по незнанию эту веру,

Значит, плохо учили меня в загонах.

А сам я был в школе отпетым лентяем.

Но я глухарем не родился в черной бане.

Так, где же невод безрыбный мы тянем?

В школе, дома или в пустой саванне?

23

24

23***

Опять я пишу тревожно и нервно

В мечтах своих возвышенно страдаю.

И думаю, что медленно и верно,

Наверно, раньше срока умираю.

Все то, что написал я – это годы,

Как столетия, прожитые в мгновение,

Рабского труда и каторжной свободы,

В буквах мыслей и чувств окаменение.

Я еще не исписался до самой, до ручки,

Жизнь моя непреложно пресная.

Еще пол засека для выпечки мучки,

И утренняя песня – новая и интересная.

Крыша над головой, достаточно крова,

Две комнаты для труда и пляски,

Я готов повторить снова и снова,

Жизнь прекрасна и удивительна – сказка.

Но это всего лишь внешняя оболочка.

А мысли мои и чувства, как солдаты,

Грузятся в эшелоны и в спец бочки,

И отправляются на фронты и в палаты.

А поезда идут на уклоны и перевалы,

Навстречу солнцу, в сиянии медном.

И мимо летят остановки и вокзалы,

А мне надо сойти вовремя и незаметным...

24

25

24***

От судьбы не убежишь, как от боли,

От себя и подавно, тень идет рядом.

Но судьбу можно переломить волей

И себя заставить идти – куда надо.

Жизнь можно строить, украшать красками,

Все достигнутое миром в себя вобрать.

И только, бесспорно, силами и ласками,

Смерть смертью – нельзя попрать.

Здоровье – это драгоценность нашего рока,

Если оно дано, то ты – сам его не губи.

И дорожить им надо – пока его много,

Пока его навалом, хоть лопатой греби.

Жизнь относится к вопросам сложным,

Везет – не везет, судьба – не судьба.

Но поведением своим управлять можем.

Жизнь, прежде всего, сама с собой – борьба.

Я понимаю, что в моих писаных строчках

Есть простые противоречия и неувязки.

Но я только обозначаю проблему в точках,

А каждый должен решать ее сам в красках.

Каждый на плечах имеет свою голову,

И нас учат жить – с самого детства.

Так покажи себя, ты – сталь или олово?

Или дерево, плодоносящее с измалетства?

25

26

25***

Я устроен, как и все люди, просто,

Иногда – жестко, порой – хрупко.

И отличаюсь психической коростой,

Стараюсь обдумывать свои поступки.

Бывает, натыкаюсь на чьи-то интересы.

Между нашими желаниями дистанция.

Прет свое заказное – желтая пресса.

Ее мнение – пуля – последняя инстанция.

Сколько людей – столько и мнений.

А истина часто – на языке ребенка.

Но это – последним, до маковой Фени,

У них в рукавицах вся власть и гонка.

Вот, если бы можно было, однажды,

Собрать мнения и просеять через сито,

Тогда меньше было бы всяческой блажи,

Главная суть – попала бы в корыто.

А сделали выбор, поставили на претендента,

Тогда все подвластны одному звону

Сторожа, пастуха, палаты, президента,

И все, как один, послушны – закону.

Но жизнь, как репа, ядреная штука,

Не лезет в старые калибры, ядреная муха.

И мы палим, почем зря, из мнимого лука,

И сотрясаем попусту, воздух нашего духа.

26

27

26***

Как я люблю рассуждать, философствовать,

В своих мозгах и чувствах копаться,

В своем законодательстве – отцовствовать,

И, как матушка, сам себе улыбаться.

Каждый из нас, кто слушает речи,

Строит в мозгах случайно модели,

Картины искажений и увечий,

Из мыслей и чувств своей канители.

Автор нарисовал геометрических вышек,

Настроил эмоциональных зримых сеток,

А я не видел ни днищ, ни покрышек,

Но мозг сравнил все с тем, в чем ведок.

Я понял речь и усвоил ее по-своему,

На свои лады и на свои манеры.

И плаваю я свободно на Ковчеге Ноевом,

Не топят меня, его словеса без меры.

И память в клеточки укладывает зерна,

Отсевая шелуху и всяческий мусор.

Я усваиваю не слова, а истину твердо.

И понятия внедряет в мозг мой диффузор.

Любимая, тебя нет рядом, даже близко,

А мозг мой лицо твое видит картинно.

Как мало я знаю – головные обелиски,

Я мозг не могу свой понять причинно...

27

28

27***

Поэт не всегда раскрывает душу,

Но с зельным питьем предлагает чашку.

Душа потемки, она, как глаза и уши,

Она у дурака – всегда на распашку.

Так что разницы нет, белое или черное,

Между большим дураком и поэтом.

В распадке – одно ущелье горное,

Где бьется родник, и зимой, и летом.

Я знаю, без выворота души наизнанку,

Как не горько мне, и как не печально,

Поэзии живой нет, похожей на пьянку,

Где каждому разуму весело изначально.

Когда я вошел в приемную тихо и кратко,

Я увидел березку – прекрасную даму.

Душа моя и разум – сразу ушли в пятки,

И я, чуть было, не упал у дверей прямо.

Но я не видел глупое лицо зеркально,

Я только читал чужие глаза и лица.

Они удивленно – застыли локально,

Будто бы я с луны, упавшая птица.

Лицо одно – как чудака, так поэта.

Чувства и мысли – раскрытая книга.

Так что, быть дураком – целого света,

Не значит – быть безумцем своего лика.

28

29

28***

Живу, пекусь о вечном мире,

Кусаю дымный каравая край,

А в ад мои ворота – шире, шире,

Но уже, уже – окна в темный рай.

Все также солнечное донце

Мне светит, как светило год назад,

Но и не так – пятно на солнце,

Оно поблекло так же, как мой взгляд.

Да и вода теперь – совсем другая.

Она не мокрая, теперь она, как снег.

Но жизнь, как прежде, все – нагая,

Прекрасен мыслей в чувствах бег.

И я душой, как прежде, жгуч и молод.

Она, как птица, бьется в теплом кулаке.

Я ощущаю жизни – вечный голод,

И ненасытность в материнском молоке.

Ах! – жизнь, как ты еще прекрасна,

И каждый день, как удивительно нова,

Мне не хватает полотна для краски

Картину написать – путы мои слова.

И пусть же тень, как призрак человека.

Но пусть реальный – солнца свет.

Живу и радуюсь – мгновению века.

Пока – нет старости и смерти – нет.

29

30

29***

Я все ковыряюсь в себе со стоном,

Как бравый солдат в вещевом мешке.

А добра в нем, не скажи, боевые патроны,

Они стоят жизни в кружке и в кружке.

Привычка жить, наверно, вторая натура,

В самом себе – чувствах и мыслях.

А пуля в бою – всегда настоящая дура,

Капуста, словно, в щах моих кислых.

А сердце любит отчаянно и отважно,

И ждет письмо от своей ненаглядной,

Но его получал, я помню, не каждый,

На все одаривались вестью приятной.

Бывало, читал я стихи всей роте

И дымил, как сапожник, махоркой

А как я теперь не люблю, до рвоты,

Дым, смешанный с порохом, горький.

Понять я пока не могу, загибая салазки,

Зачем, почему в эпитафии ложной,

Война и курение – находятся в связке,

В одном котелке, с бренчащею ложкой?

Но вот, я, как прежде, тихо и ровно,

Опять ковыряюсь в мешке вещевом

Я снова на фронте, приписан я кровно

К роте своей, и стою я в строю боевом.

30

31

30***

Забавно представить, что все мои органы,

Представители мозга – с кожей и телом.

Они, как обслуживающий персонал, сотканы

Заниматься каждый своим кровным делом.


И в общем, я составляю – целое царство,

В котором живут нахлебники и охотники.

И где моя голова – это глава государства,

А все остальные органы – рабы и работники.

И вся моя плоть увязана в нервный узел.

Каждый живет сам по себе и все вместе.

И друг без друга в голове, груди и в пузе

Не могут жить, не зная о высокой чести.

Но голова единолично управляет рабами,

Это избитые пятки и мозолистые ладони,

Они добывают все и всех кормят хлебами

И никогда не плачут, как глаза, а стонут.

Но вот ведь в жизни как бывает глупо,

Сам на базаре мозг свой ум не купит?

Дурная голова с плеча все рубит тупо,

Ногам покою не дает, а руки золотые губит.

И все б не что, но мне не дать задаток,

Моим не предписать законом право.

У человека все свое – до самых пяток...

Пусть государством сам своим и правит.

31

32

31***

Когда в тебя, не помню я, влюбился,

Тогда мгновенно брызнул в сердце свет.

И в этот миг, я знаю, точно, распустился

В саду зеленом – красной розы цвет.

Я улетел, и сразу потемнело небо.

И башней рухнули мои мечты.

Звучала музыка теперь – нелепо.

В саду зеленом – не цвели цветы.

А годы шли, я вспоминал тебя не часто.

Меж нами рухнули любви мосты.

В душе моей, тепло мечты, угасло.

В саду зеленом – высохли цветы.

Но вот мы встретились вдруг у вокзала,

И не смотря, как много утекло воды,

В душе моей – вновь муза заиграла.

В саду зеленом – выросли цветы.

Мне счастье вновь даровано судьбою.

И дни мои, как и мечты мои, светлы.

Я вновь люблю, любим тобою.

В саду зеленом – расцвели цветы.

Цветы теперь бушуют страстью,

Горят калиновым костром.

Как мало надо нам для счастья.

Одна лишь встреча под окном...

32

33

32***

Нет, нет, венец я не присвою, как и лавры.

Я не поэт, а так, простой писака.

Быть может, мысли бьют мои в литавры,

Но в чувствах нежных – очень много брака.

В стихах поэзия – подобна океану.

В душе бушуют волны, руша скалы.

Земля моя дрожит, стучат стаканы.

Дымят, как фимиам, любви сигары.

А что еще? – Что выше красной выси.

Поэзия – ласкает наше ухо новью,

И тешит разум, и туманит мысли,

И сердце нежно горячит любовью.

Читаешь стих, в мозгу витает кочет,

Бушует в чувствах состязание,

И сердце замирает, кровь клокочет,

Как будто про меня в письме писание.

Звучит, поет немых оркестров муза,

И петь охота и плясать охота.

Душа моя кричит, готова для союза,

И рвется в бой святой моя пехота.

О, если бы я мог стихи приблизить

К слезам любви, душевного плаката,

Я плакал бы, как плачу я от бриза,

Корабль мой вижу, – тонет у заката.

33

34

33***

Сгорело все, гореть уж нечему теперь.

В пустых моих глазницах окон –

Гуляет ветер и качает скрипом дверь

И шевелит на прялке женский локон.

Обои в кучах с маминым шарфом,

И ленты с паутиною на рыжем потолке,

Шуршат, как мыши за шкафом,

И в ветхом, почерневшем сундуке.

От дома, вот остался, голый остов,

Как динозавр, обглодан до костей,

Он, как в лесу чужой, ненужный остров,

Не годен для жилья, приюта для гостей.

Что делают года, имея меткость,

Стрелять по журавлям до синего светла?

Не только пламя пожирает ветхость,

Года сжигают жизнь мою дотла.

А оглянусь назад, – горит бесследность,

Трава и мох вдали, еще чертополох.

А в помыслах с желаньем чую бедность,

Как рвань последнюю в заплатах скоморох.

Мне жаль себя до слез, люблю я жалость.

Я столько лет растратил зря на ветер.

Не сделал то и это, и осталась малость,

Мне дописать письмо, как жил на свете.

34

35

34***

На берегу пруда, в лесном, глухом углу,

Сидела на скамейке тихо ты меж братьев.

А взглядом я сжигал тебя, как в топке уголь,

При сем, сканировал сквозь ситцевое платье.

Я видел все, без всяких близких версий,

Абрис твой и змеиное в изгибах колыхание.

Душа моя зашлась, забилось сердце,

И замерло насмерть в душе мое дыхание.

Изгнанник, пулею какой навылет ранен?

Зачем сжигает душу мозговое пламя?

Так что со мной, себе я разве не боярин?

Последнее письмо пишу себе на память?

Так стой же и не падай с горя и со страха,

Быть может, пуля пролетит сегодня мимо.

Палач не приготовил эшафот и плаху.

Я все еще живой по настоящему, не мнимо.

И пусть в кустах поют волшебно птицы.

И пусть бренчат тарелками оркестры.

И надо же такому счастью вдруг присниться,

Что ты, вся из березовой бересты.

Горит в глазах моих полночная звезда.

В груди моей зачем-то сердце рьяно бьется?

За годом год – уходят в вечность поезда.

А надо мной – старик седой смеется.

35

36

35***

Ах! Узел, сам по себе, ты – личность, знаменит.

Я восхищаюсь образом твоим таинственным.

Мне с чем и с кем сравнить тебя и заменить?

Ты в обществе и на веревке – царь,

единственный.

Порой вопросы наши трудные – сурово

В узлы, как кажется, навек железные завязаны.

И не найти – когда и где утрачена подкова,

Развязывать узлы должны, но как обязаны?

Любовь и ненависть в узлы свои закована.

Узлов значимость, знаем, – велика, тревожна.

Изысканность конфликтов часто коронована

В узлы военные, семейные, да и в дорожные.

Но, чтобы развязать нам знаменитый Гордиев

узел,

Не обязательно рубить, как Македонский А.

мечом,

Достаточно нам этот узел, зажать в тиски потуже,

Да и ударить по ободу затяжки гаечным ключом.

И сколько б выход долго, бранно не искали

В горах, в лесах, в душе, в уме, бесясь от жиру,

Тот узел надо окружить, зажать тисками,

Ударить по нему и принудить вдруг к миру.

Сорви с запутанности черной маску.

Вражды, коварства, дай спасенья круг.

У ссоры каждой – узел, есть всегда развязка

Любовно примириться, с пожиманьем рук.

36***

36

37

Вся жизнь моя – как миф – пародия,

Похожая на лунный призрак, хоть ты вой.

Душа охвачена – святым чревоугодием,

А попросту сказать – одной жратвой.

Пишу, укладывая буквы, в стройных строках,

Породу рушу, растираю в желтый гравий.

Мозги мои в мозолях и кровоподтеках,

Мой интеллект – каменья в разум плавит.

И надо разрушать, кому-то было Трою,

И новой эрой – новую зарю румянить.

Мой интеллект писаки – и гроша не стоит.

Свои стихи – читаю я, да и еще луняне.

Сейчас в центральном магазине в Минске

Я предложил продать мою книжонку.

Директор брызгала слюней, как кошка в миске,

Кричала на меня, как на последнего мальчонку.

Пять книг возьмет она, не больше, через месяц,

Как будто не страна – в корзинке секта.

А говорит о чем-то это, грустно взвесить?

Не верится – убожество у интеллекта.

Читатель мой, запомни слово друга,

Едино все, как у войны, так и у мира,

Как и оружие, содержит знание Книга,

А интеллект – начало умственное – сила.

37***

37

38

Почему тихо и глухо, как под водой?

Земля будто остановилась или я оглох?

Кто выключил, как радио, этот бой?

Этот мир, эту жизнь и этот чертополох?

Коля, ты почему, упал на колени неловко?

Вася, что ты растянулся так многозначно?

Миша, что ты молчишь, бросил винтовку?

Ребята, скажите, что-нибудь или я заплачу?

Встаньте, черт побери, по моему знаку!

Танки ползут, пехота бежит ошалело!

Я же – один, не могу один идти в атаку!

Врага одному не одолеть мне телом!

Уже, вам легко! Вы уже не на этом свете?

Уже, вам просто! Вам уже ничего не надо!

А я еще живой! И за все – один в ответе!

По праву чести, по уставу и долгу солдата.

Ребята, послушайте, земля наша, сущая!

И окопы наши, а это наш – Рубикон,

И мы в ответе, за настоящее и грядущее

За все, что впереди, что позади окон.

Как трудно сейчас мне, нужен посредник.

Что делать, как быть – мне говорила мама.

Сражаться и умереть на рубеже – последним.

Я помню присягу, но, братцы, мне этого мало...

38

39

38***

Скажи, зачем я жил на белом свете?

И сколько жил, зачем – не знал?

Страдал и мучался – зимой и летом,

Весной и осенью – печалился, стенал.

В конце увидел, жизнь не зря я прожил.

Их было две – военка и гражданка.

И обе – две реки – плотинами я испорожил,

Но жизнь моя была не дама – иностранка.

Вот жизнь моя – одна – святого рода,

Подумать только и сказать неречисто.

Я тридцать лет и три великих года

На службе был, – служил Отечеству.

Горело время, словно дровяные ветки,

Костром пылало на войне в тревоге,

Я разминировал границу, город Ветку,

Потом – мостами я мостил дороги.

Вторую жизнь живу, отпето, вновь в горячке.

Душа на отдыхе заслуженно, не сам я – Метр.

Я изучил и заимел профессий – пачку:

Писатель я, художник я, пастух и геометр.

Я не могу оценивать, какой я – мастер?

39

40

Не все блины испек удачно и примерно?

А сколько стоят все дела мои – все в кассе,

То столько стоит жизнь моя – наверно...

39***

Приветствую тебя, мой одногодок,

Ноябренник и одно дневник – 18 – тоже,

И может, в одно частники я годен,

Никто не знает – кто из нас моложе?

Ты режиссер, и я, горжусь тобой,

Ну, не родством, таланта я поклонник.

И ты гордись, писатель я, пусть никакой,

Но, все равно, по чину я – полковник.

Конечно, ты – Эльдар Рязанов,

В истории на пьедестале занял место.

А я – Скатулин Николай, без притязаний

На знаменитость и известность.

На дружбу я – не претендую, знамо,

Но подружиться рад с тобой безмерно

Мы все-таки свои – чуть, чуть по маме,

Да и по папе, думаю, свои, наверно.

Без хвастовства, я написал немного,

С десяток, там, каких-то книжек.

Прости, что мог, то смог, не мог иного,

Провинциал я, все же, просто – рыжик.

40

41

Я посылаю книжку для знакомства,

Прими однополчанин – скромный дар,

А автографом моим, без вероломства.

Известно, я – Николай, а ты – Эльдар

40***

Я помню ленинградские дожди и грозы,

Проспекты с залетными, солнечными порошами,

И как басковито, залихватские матросы,

Подметали улицы черными клешами.

Меня патрули отправили в комендатуру,

Я честь не отдал на Невском четко,

А во дворе с балконами, матросы с дуру,

Под легким газом, отбивали чечетку.

А я – матросом, был только с месяц,

Ходил по Баренцу на Шпицберген.

Я знаю, как море, палубу бесит,

Что разум порою от пляски меркнет.

Я знаю, что значит день и неделю

Стоять у орудия на морском морозе.

Полуостров Рыбачий качается в теле,

В глазах рябят сиянья сосульки и розы.

Я в чине – курсант, сапер инженерного замка,

41

42

Я вспомнил бывалую удаль матроса Кошки.

И тоже – рванул в кирзачах цыганку,

Что даже матросы хлопали мне в ладошки.

Не стоит киснуть, переживать мучительно,

Все перемелется, все переменно, по сути.

А жизнь всегда – прекрасна и удивительна,

И даже на гауптвахте, тоже живут люди.

41***

Зовут светочью – большелобого маяка

И мутью сивухи – свечные потемки,

Будто, светлеет ум – от коньяка.

И темнеет разум – от самогонки.

Одни говорят, что кулак свалит быка,

А разум поймает небесную птицу.

Пить, так пить – кристалл коньяка,

А любить, так любить – сердца царицу.

Совет – не даю, вопрос слишком тонок.

Хочу выражать в стихе поколеньев моду.

Как много на свете красивых девчонок?

Люби на здоровье, и пей минеральную воду.

Курить да водку пить – дурная привычка,

Какой-то маньяк придумал заливать в утробу.

42

43

На вид она – безобидна, просто водичка,

А как интеллект подавляет – до гроба!

Коль водку пьешь, то не выбьешься в люди,

И даже в пастухи не возьмет хозяйка.

Докажи, что ты не похож на верблюда,

И что ты – муж и в праздник, а не балалайка.

Известно, что человек – это планета,

И пусть величина не постоянна, как солнце.

Но свет его разума – светлее света.

Выжми из себя раба привычки на донце

42***

Я видел вас без дивных версий,

Змеиное в изгибах колыхание.

Душа моя зашлась, забилось сердце,

И замерло в груди мое дыхание.

День догорал в зигзагах молний,

И пела древнегреческая лира.

Дышал зефирный ветер с моря

И трепетала ткать на вас зефира.

Я был недопустимо с вами вежлив,

Как бы с русалкой между братьев,

Сжигал на вас я легкую одежду,

Сканируя, при том, сквозь платье.

И я в душе кричал на всю округу,

43

44

Сдаюсь, любовь! на вашу милость.

Но я не мог ей в ноги бросить муку,

Встать на колени, вдруг она приснилась?

Еще шепнул мне в ухо гордый ангел,

Мужская честь – превыше смерти,

И предал я желанье – этикетам, рангам,

Разбил свое, как чашку, сердце.

Ушел, неся на плечах боль и грезы,

Ничто не возвратить рукою мановенья.

Из сердца капают порою слезы,

И падают порой из глаз каменья.

43***

Я поглядел кругом на огненные годы,

В лицо хлестнула пламенем волна,

Вся жизнь моя – на медном дне свободы,

Профессия – единственно одна.

Все остальное чушь и мелочь жизни,

На шахматной доске дешевле пешки.

И недостойно каплей вздоха брызнуть,

Но жизнь – игра, наверно, все же в решку.

Подумал я, жизнь надо тратить умненько,

Как на торгах беречь свои копейки.

Нельзя продуть и проиграть, как деньги,

44

45

И расплескивать, как воду чистую, из лейки.

Плывут в реке мульем комли и пропса.

Собрав их, вяжут в гонками на загоне...

И я хочу воздвигнуть столб Хеопса,

Свой след оставить с сапогом в бетоне.

Смерть неизбежна – это культ болезни,

Пока умом неизлечима и конвертна.

Но разума постройка – зрима бездна,

Разгаданная тайна – на века бессмертна.

Приятно сознавать, что жизнь, как капля,

В пустыне голой стоит состояния.

Я на одной ноге стою, как цапля,

Достоин почести, любви, еще признания.


44***

О, мама, мама, я влюбился в Ветку.

Я безответно боль терплю сквозь зубы.

Мне, то ли ногу поломали ломом крепко,

А может, в кровь разбили камнем губы.

Как гложет боль физическая от укуса,

И жмет мне грудь моральная обида.

И сердце для меня – себе обуза,

И нервы – стонут, мысль моя – убита.

Я мучаюсь один, страдаю горько.

45

46

Ужасно груб, нетерпелив и мрачен.

И как струна натянутая тонко,

Чуть тронь легонько деку, я – заплачу.

И чем – безжалостней терзать, тем – звонче,

Как взрыв, на всю округу громко гряну...

Но время шло, его катило солнце,

И затянуло льдиной в сердце рану.

Я вновь живу, я вновь душою молод,

И мне опять семнадцать лет от роду.

Я вновь готов любить знакомый город.

Я пью теперь не водку, просто воду.

И вдруг гроза, и гром, и дождь, и туча.

Она идет навстречу мне с улыбкой.

– Любил меня? Люби! Опять себя мучай!

И стала жизнь моя – опять ошибкой...

45***

Военный госпиталь 432

Лежу в палате – интенсивной терапии,

Хватили, видимо, инфарктные кондрашки.

Жизнь капает из капельницы от витии,

А кардиологи тасуют карты в чашки.

И сердце бьется, мнимо в паутине.

46

47

Кровь намывает в венах муть на бляшки

В глазах стоят витражные картины,

И порхают – цветастые стекляшки.

Я знаю, поживу еще в лесу немножко,

Не на краю пока что тьмы и света.

На лоб кладет мне врач свою ладошку,

Я чувствую, что я живой еще «покеда».

А через сутки я открыл глазищи,

И понял, что здоров, и даже молод.

И тут во мне сестренка сердце ищет.

А может, я ищу в ней жизни солод.

Как переменно все, устроено без толку,

Впервые я, смеясь, шутя, подумал,

Коль умер ты, то говорят, надолго,

И главное – не знаешь ты, что умер.

Но я – живой, немного кис и мокнул

На той нейтралке, где-то – между...

Не зря меня лечила, кардиолог – доктор,

Красавица – по имени Надежда.

46***

Я думаю, время – это горючая материя,

Горит свойствами нам неизвестными.

Уж сколько лет мной бездарно растеряно,

И растрачено мной ненужными песнями?

47

48

А дорога моя, как давно мне известно,

От пункта А-това и до пункта Б-етова,

А еще не построена мной пирамида Чести,

И не застолблена дорога моя «покедова».

А бьюсь я об лед, как пойманная рыба.

Я прожил жизнь с киркой в каменоломнях.

Я – в мыслях весь, не помню себя, как глыбу,

Но словно жидкую воду, себя не помню.

Я вечно, как вождь для себя, недоволен,

Все в черной комнате ищу черную кошку.

И я в гостях – пирую у хозяйки неволи,

Но будто я птица, собираю на улицах крошки.

А вижу в окно, повсюду на улицах схватки.

У милиции и судов – работы по горло.

И сколько бы люди не играли в судные прятки,

А все равно – все сгорают в вечном горне.

А жизнь моя – одна, собственность веры,

И та не принадлежит мне, как единому мужу.

В любое время разденут, отсчитают меру

Двенадцать шагов – и двенадцать ружей...

47***

Я задумался, стою у собора святой Софии,

Насколько вечна и бесконечна жизнь причины?

48

49

Я соскучился по натуральной философии,

Мне надо выдумать какую-нибудь чертовщину.

Если условно считать, к примеру, на ощупь

Известно, что камень, золото, вода, воздух –

Материя, пока в состоянии простого проще,

Но может перейти во взрыв, как на небе звезды.

Во взрыве время материи исчезает в секунды,

Мы слышим разрыв воздуха, хлопок взрыва.

Так умирает – мертвая материя – трудно,

А живая – умирает спокойно, без надрыва.


И что-то мой разум будоражит и беспокоит,

И требует отправиться за мыслью в походы.

И кажется мне, что не я живу время какое-то,

А время во мне живет – солнечные годы.

Я сто раз задавал себе безответные вопросы:

Что время – материя, неведомая нам субстанция?

А может оно, что есть и чего нет – заноза?

Как от мертвого и до живого, одна дистанция?

Известно, наука – штука, не терпит мифы.

Но может единство – в едином семени.

Ну, кто опровергнет и одолеет мои рифы,

Что смерть живого – это смерть времени.

49

50

48***

Тебе пригрезилась святыня,

И померещился патрон.

Ну, как спасет – судьбы богиня –

Ты на Олимпе поражен.

Я на лице открою карты,

Поскольку знаю твой абрис,

Не царь, не муж ты – гордой Спарты,

И не Троянский ты – Парис.

В глазах витает рок измены,

Вменяю я в лоб тебе – вину!

За похищение Елены –

Войну Троянскую начну.

Войну любви – начну без крови,

Введя в величие красу.

Меня огонь не остановит,

Олимпа крест – я сам несу.

Я эту землю не покину,

Став космонавтом, к солнцу ближе.

Настолько я любил богиню,

Теперь настолько ненавижу.

Нам жить, однако, вместе надо,

Закона нет в ином порядке.

Родители не выбирают – чадо,

А чадо – матушку и батьку.

50

51

49***

На палубе песня звучит молодецки,

И ветер несет ее в синюю даль.

И жить бы нам в море, как дома, по-светски,

Но грозно дрожит корабельная сталь.

Вот склянки отбили нам южную полночь,

Как сыплются звезды, как дремлют лучи.

И спать бы нам сладко, баюкают волны,

Но с вахты команда вдруг грозно звучит.

Противника вымпелы – реют на рейде,

Локаторы шарят по звездным мостам.

Прославить российского флота бессмертье,

Приказ капитана: – Стоять по местам!

А небо одно над Москвой и над Морем.

Нам женщины сняться всю ночь до утра.

Победой мы флотскую славу историм.

– Матросы, стоять по местам! Ура!

Но тихо орудий качаются жерла,

Лежат по бортам боевые ракеты.

А сжаты в кулак – казенные нервы,

Напишут спокойно в письмах приветы.

А что там такого? Морская работа –

51

52

Волнами морскими, тревогами пахнет.

Матросы в тельняшках российского флота.

Стоят по местам, как деды, на вахте.

50***

Любимая, не гони, на улице сыро во мраке.

Позволь, я прилягу на полу в ногах у подпруги.

И, если ты разрешишь быть твоей собакой,

И кинешь мне кость, я оближу твои руки.

Любимая, приласкай меня нежно немножко.

Пригладь мою шерсть, посиди со мной вместе.

И, если ты разрешишь, быть твоей кошкой,

И дашь молочка, я промурлычу тебе песню.

Любимая, обними меня, будь моим другом.

Я буду носить на руках тебя, как святыню.

И, если ты разрешишь быть твоим супругом,

И расцелуешь меня, я подарю тебе сына.

Любимая, ты слышишь мой трепетный голос,

Я прославлю тебя языком колокола звонче.

Не упадет с твоей головы ни единый волос,

Клянусь быть верным тебе до заката солнца.

Любимая, ты только на шее моей повисни,

Я все для тебя сделаю, ты будешь царицей.

Пойдем мы рядом по одной дороге жизни,

52

53

И будет сопутствовать нас в пути жар-птица.

Любимая, рыбка моя золотая, попадись в сети.

Молю, не ревнуй меня к дамам прохожим.

Пусть нам завидуют, нашему счастью соседи,

Какие мы хорошие, да к тому же пригожие.

51***

Ну, что, апостолы, играющие в масти?

Вчера смиренно вы стояли перед ним?

Он вам внушал спокойствие и счастье.

И почитали вы его тогда – святым.

Но он ушел, оставил завещание

Молиться всем мирским его трудам.

Однако он сегодня только назидание.

Он проклят и низвергнут в тарарам.

Так что? коль страх развеялся по ветру,

Теперь пинай его ногой, он – труп!

Но вот, простит ли Суд измену – Метру?

Надевшему, вождельного отца тулуп?

Но вот и он ушел в подножье с гирей,

Соратник культовый – сам Метр.

Вождь у Кремля – в простой могиле

А Метр – на Новодевичьем, как смерд.

53

54

Зря говорят, свое, мол, каждому,

При жизни нашей – точно, так и есть.

А вот посмертно, всем однажды,

Лежать в земле могильной – ваша честь.

И сколько б фараоны не губили люда,

Не значит, что спасли себя от ада,

Там всем одна и та же в дар посуда,

Сосновая одежда, как любви награда.

52***

Любовь остановила меня, где ты стоишь, милая,

На тротуаре у столба. И я этому слезно рад.

Я никак не могу в этот раз – пройти тебя мимо.

Я не могу, даже на шаг – отступить назад.

Пойдем улицей вместе, моя ты, хорошая,

Не боясь жуткого холода и обжигающего огня.

Я клянусь, что тебя никогда не брошу.

Поклянись и ты мне, что не оставишь меня.

Погуляем по городу вместе – в первой тревоге,

С трепетом сердца, не зная, где будет причал.

Любовь, протяни мне руки на вечном пороге

Вдруг вспыхнувших чувств – в начале начал.

Признаться в любви я не смею, не знаю пределы,

Не ведомо мне колдовство, я горю весь в огне.

54

55

Может, сразили глаз голубых – дивные стрелы,

А может, улыбка доверия – понравилась мне.

Судьба мне тебя подарила на вечную память,

Как будто судьба Пикассо – подарила ему

картины.

Ты – вера моя, любовь дорогая и нежное пламя,

Ты сказка моя, и мука моя из старинной былины.

Стоим у подъезда, расстаться с тобой

невозможно,

Уже на востоке, зарницей дрожит золотая бровь.

Но надо прощаться, до завтра, на сердце

тревожно.

Как время летит, мы скоро ли встретимся вновь?

53***

Я – женщина, особый чин,

Среди изысканных цветов.

И я люблю мужчин... мужчин,

Но не люблю я мужиков.

Мужчины все, я говорю,

Одни жлобы, как не крутись.

Но все равно, я их люблю,

И мне без них не обойтись.

И все мужчины – ничего,

55

56

Обычно ахинею прут.

А как добьется – своего,

То и рубля нам не дадут.

Но нет мужчин, и жизни нет.

А я люблю мужскую Русь.

Без них не мил мне белый свет.

Без них меня съедает грусть.

Мужчина, это же – экстрим?

Галантно будоражит кровь.

Иметь приятно дело с ним.

Он шепчет сказки про любовь.

Я повторю, не без причин,

Я дама знатная – нет слов.

Что я люблю мужчин... мужчин,

Но не люблю я мужиков.

54***

Интима – это стенка кровеносного сосуда.

Это граница, которая есть и которой – нет.

Был поцелуй, а его уже нет, и не будет.

Ничто не повторяется и повторяется все, как свет.

Капля бежит их криницы и опять в криницу.

И возникает и не возникает она превратно.

Но Интима жестко без жести держит границу,

56

57

И пропускает кровь нашу – туда и обратно.

И держит границу заряд гравитации: – Браво!

Потому что он – отрицательная частица заряда.

И так же, судным миром, отрицание правит,

А Интима – колыбель нашего телесного сада.

И любовь, говорю – это то же граница Интима.

Будто меж нами есть стенка и нет границы.

Как тучи, как облака небесного дыма,

Витают повсюду незримо на ощупь птицы.

Признаюсь, что мне без любви нет покоя,

Мне нужно, как питье, с тобой свидание.

Но любовь во мне, я не знаю, что это такое?

Быть может, чувство шестое – желание.

Я не хочу в пустыне жить один, как в карауле,

Без слез, без дум, без смеха, и без Рима.

Живи во мне, как ветер ураганный в буре,

И безраздельно мной – одна владей, Интима.

55***

Когда я споткнусь сам о себя нечаянно,

Мне жаль, я не сумею быстро выставить руки.

Упаду на жестокую землю свою отчаянно,

Ударюсь пустой головой и умру без муки.

57

58

Наверно, я не увижу свои черепки от горшка.

Они будут покоиться бессмысленной грудой,

Как разбитый кровавый арбуз с семенами песка,

Или как раздавленный чугунок с отбитой

полудой.

Уборщица сметет на железный совой останки,

И высыплет в грустную урну моей печали.

Я не услышу их грохот последний на полустанке,

Как пулеметную очередь, гордую и величавую.

Враги пьяно справят свое торжество в пляске,

А друзья – вымерли, и на войне – погибли.

Но моя пехота станет творить мои краски,

А я, как живой, ударю в свои боевые калибры.

Как хорошо, что мертвые не знают, что умерли.

И никто не станет копаться, почему я умер.

Но в другом измерении звезд, где о нас думали,

В лупу будут рассматривать и мой нумер..

Но это ни к чему для меня, погибшего человека,

Это все равно, что изучать бутылочные пробки.

И так видны следы нашего жестокого века –

Пулями пробитые детские черепные коробки.

56***

Завидую летчикам, завидую пилотам.

58

59

Они летают, словно живые птицы.

Я – пассажир к креслу ремнями примотан,

Я не вижу, не чувствую летной границы.

Я без крыльев, в воздухе вишу праздно.

У меня пустые руки, ни кнопок, ни штурвала.

Что можно увидеть в окошко грязное?

Я просто в товарном мешке грузовая тара.

Я не могу покачать крыльями над любимой.

И я не могу взмыть в вышину к звездам.

Мне семьдесят с гаком, я – не мобильный,

Хотя учиться летать – никогда не поздно.

Пусть не в небе, пусть мысленно будет.

Быть орлом – надо иметь орлиную рожу.

Но не зря говорят – сведущие люди,

Рожденный ползать – летать не может.

И что же? судьба моя жить за забором.

Не всем же летать в журавлиной цепочке.

Ведь должен кто-то быть и сапером

А кто-то – матросом плавать на бочке.

Жить на земле постоянно, на небе временно,

Может быть, это для счастья большая удача?

Я знаю ребят много – из летного племени,

Они улыбку свою превосходства не прячут.

59

60

57***

Колька рядом со мной бежал в атаку,

Он упирался плечом в мое плечо

Он и я – с винтовками на перевес.

Кричали мы оба – Ура! – и что-то еще...

Он кричал по-русски с русской удалью,

Так, что слышала его вся Европа.

Колька споткнулся о встречную пулю, упал

На вражеский бруствер у вражеского окопа.

Колька упал, только подумать надо,

Колька упал сходу на мое плечо.

– Теска! – сказал он, прибавив русское слово.

– Ты, беги! – и добавил слово еще.

После жестокого боя, совсем случайно,

Рядом лежали мы на излечении.

Он говорил по-русски каждое слово,

Только я понимал их значение.

Колька очнулся, вышел из смертной комы,

Взял мою руку, потряс и толкнул в плечо.

– Теска! Как мы задали перцу фрицам!

– Ты, напиши... – И прибавил слово еще.

Колька – мой лучший друг, боевой товарищ,

И я, его словами, теперь говорю,

Но адресую их я не кому-то, а сам себе,

Как молотобойцу, так и как, ковалю.

60

61

58***

Я щупаю историю, далекие царства.

О законах толкуют мифы и поверья.

Изживают себя, рушатся государства,

Как изросшие в лесу гнилые деревья.

Царей было разных в жизни миллионы,

Я – их, не белю и сажей не мажу,

Но каждый хотел, переступая законы,

Иметь властные символы, как стражу.

А символы власти царей возвышали

Над подданными смертными до божества.

И были они уверены, им внушали,

Что они и есть коронные святыни торжества.

Медяшки для блеска: штандарты, знамена,

Пирамиды, копье, амулеты, подвязки,

Погоны, ордена, булавы, иконы,

Печати, фраки, звания и даже фуражки.

Символы власти тешили властелина,

Возвеличивали, делали его господином.

Карл 12 – обладал мечом Константина,

Как символом власти, и был властелином.

И все же, я не смеюсь сегодня над ними,

61

62

Однако, почитая символы, улыбку просею.

И пусть для верующих символы – святыни,

Но для меня они, все-таки – фарисеи.

59***

Горит в глазах – полночная моя звезда.

В груди зачем-то сердце нежно бьется.

За годом год – уходят в вечность поезда,

А надо мной старик игрой смеется.

Ты все-то жив орел еще неугомонный?

Зима на улице, порошит травы снегом.

Ты житель на земле пока что, друг, законный,

Так до весны живи спокойно человеком.

Еще не спел изысканной ты главной песни,

Хотя твое давно пропело лето красное.

И осень дружно миновала ягодкой известной,

Но дело это все наверно мелочное, частное.

А восемь книг издал, тут что сказать? марало!

Тут ты был человеком с буквы первой, Колька.

Совсем иное, кто писал немного, жил тот мало,

Ты сколько книжек написал и жил ты столько.

А снег курится тихо за окошком зимним,

Как будто тучи белых журавлей кружатся.

А поезда уходят в даль далекую незримо,

62

63

И пассажирам прошлые виденья снятся.

Дуда гудит отяжелело песней старой, нудной.

И порхают по нотным строкам птицы дробно.

Зачем, что сделал я плохого в жизни трудной,

Что надо мной старик смеется ныне злобно?

60***

В лицо бесстрашно бросил друг перчатку

Известно, что барьером дело кончится.

Земля большая – это детская площадка,

Ну, а город – это детская песочница.

Он сказал и всем вокруг искривил лица.

Я, при том в дали, без правил сторона.

Что страна любая – это не столица,

А при том, столица – это вовсе не страна.

И любой редактор вычеркнет из списка,

Стих мой сделан из железного букета,

Потому, что хруст стекляшек с треском

Он приравняет к выстрелу из пистолета.

Нам не разойтись случайно на дороге,

Ведь у нас одна планета, мир наш тесен.

Как всегда старик сидит мой на пороге,

Он играет в дуду, знает много песен.

63

64

Мне он не дает советов бесполезных,

Как совет не яблоко, со смаком не грызется.

Я принимаю молча все, и то болезненно,

Старик гримасничает, надо мной смеется.

Мне от общенья с ним в душе тревожно,

Он не один, он половина человека.

Мне с ним расстаться мирно не возможно,

Он вся моя судьба, а я его калека.

61***

Есть у жизни слабое звено, это – смерть.

И от нее не отмахнуться твердью.

Но люди мужество должны иметь,

Попрать, смерть нашу, той же смертью.

Есть у жизни сильное звено, это – мозг.

Он так велик, что равен Млечной плети.

И свет его доходит до далеких звезд,

И он способен – все свершить на свете.

Есть у жизни гордое звено – достоинство,

Стоять на высоте высоких помыслов и чувств.

Оно одно величие земное – человека стоит.

Являет мастерством и созиданием искусств.

Есть у жизни светлое звено, так это – голос,

Благородство дивное, воспитанность и честность.

64

65

И мы не зря готовы поклоняться в чистый пояс,

Всем нравиться кумира своего – известность.

Есть у жизни смелое звено, так это – дерзость.

Творить и петь всем мужеством бойца.

Во всех делах мирских осознанная трезвость.

Пройти великий путь победно до конца.

Есть у жизни нежное звено – любовь.

Она – цветы из золота в серебряном букете.

Сверкая блеском, отличает нашу кровь

От всех живущих тварей на Планете.

62***

Живу в краю живом с отрезанной дорогой,

И за прозрачною со стеклами межой.

Грущу по родине, по Устюжне далекой,

Что ныне стала мне немыслимо чужой.

Мне говорит священный Лот умильно:

Не плачь, мой друг, по звездным небесам,

Никто не держит здесь тебя насильно,

Но никому не нужен даром ты и там.

Там вымерли давно уже родные и знакомые,

Не та река, не те дома и небеса там не мессии.

И люди там, как и везде, – давненько новые,

65

66

Да и страна иная, не Советская Россия.

Ах, ты, Родина! мой милый край обетованный,

Как не пенять, поехал я однажды по гостям,

Но вот беда, в милиции с улыбкою пространной

Сказали мне, чтобы катился я ко всем чертям.

К тому ж еще, и пристрастила паспортистка,

Что арестует бомжа завтра без прописки бегло

А я и не выписывался, я рожден в пропистке,

Да на фронт без выписки отправлен, как аллегро.

Так за кого я воевал, зачем в Норвегии холодной?

Братался с белыми медведями за лапу без задиру?

Я гражданин, я должен был, я сознавал свободно,

А кто теперь мне сознает и должен дать

квартиру?

63***

Жизнь делает с ног сшибательные

преподношения.

И семьи, дворцы, страны в аду и в раю горят в

огне.

О, Лот! Не давай уточнять людям

взаимоотношения,

Дерзкие препирательства – всегда ведут к войне.

Обвинения в грехах – это расстрел пулеметный.

Взаимные упреки – это со звоном удары мечей.

66

67

Ну, кому это нравится, что собачат тебя

бесплодно,

Поносят невинную душу, градом поганых речей?

И вдрызг разругаясь, люди доходят до потасовки,

Чубы трещат и летят головни и поленья.

Тут миром не кончить, берутся за винтовки,

И после свары, идут боевые сраженья.

А обиды на деле не стоят яичной скорлупки.

Как солнышки, выдержка и терпимость, светят.

Мы забываем, что слово – это сабля порубки,

Что слово – пуля, насмерть свалит медведя.

Но как достучаться словом до гордого сердца,

И как разбудить интеллект вечного круга.

Всегда для дружбы открыта разума дверца,

Только стоит для мира обнять нам друг друга.

Но, если же кто-то молчит, того люди, не слышат,

Того и понять, что он хочет на деле, нельзя.

Но надо нам знать, что он мыслит, чем дышит.

И есть ли враги у него, и есть ли – друзья.

64***

Тянет меня потянуть философскую жилку,

Порассуждать о человеке на любимую тему.

И подоить верткую – политическую милку,

67

68

Но редактор ругается, как буйный демон.

Что за поэт, если избегает поднять проблему

Обоюдоострую, не обнажив белую шпагу?

Для доказательства теоремы нужна еще лемма,

И магическая палочка необходима магу.

Все люди делятся на чины и ранги.

Это известно ангелам и демонам злым.

И мне – можно все, а другим – пряник,

А третьим недоступен даже – свой дым.

И все правильно, как в порядке белесом,

Но у меня на душе тайная зависть и злоба.

Недовольство и возмущение ничего не весит.

Но хочется мне равенство взять на пробу.

Но не могут быть все сразу президентами.

И пастухом кто-то быть должен, однако.

Но каждый является в цари претендентом,

В поэты, уборщики, в министры и забияки.

И все мы в очереди, затылочно местами,

Как стадо большое овец на пастбище.

Одни – первые, на грудь за крестами.

Другие – первые, за крестами на кладбище.

65***

68

69

На любом языке разумного нашего мира,

Есть ли еще слово более красное?

– Мама, – какая в нем звучит могучая сила.

И мудрость – величественная и прекрасная.

Родину с Матерью отождествляем мы вечно.

И в сердце моем любви бушует лавина.

Женщина моего рода и всего человеческого

Лучшая часть земли, нежная половина.

Жаркий очаг и дом мой на маме держится.

Она в школе и в поле работает бойко.

Вся моя жизнь вокруг мамы вертится,

На милой мне и интересной настройке.

Не знаю, не представляю жизнь без мамы.

Маму не заменят сюрпризы модные.

А мамы нет, в доме разыгрывается драма,

Мы все грязные, оборванные и голодные.

Мама провожает меня, как в физике вектор,

Встречает меня, усаживает за стол на место.

Она в доме у нас авторитет, директор.

Она умный дирижер домашнего оркестра.

С праздником маму поздравляют мужчины,

Дарят цветы и дарят сердца безбрежность.

Сколько улыбок, всегда бы так без причины.

Мама, прими дорогая, дарю тебе нежность.

69

70

66***

Нас разделяют всюду дома, бетонные стены.

Я в душной ячейке, на прописанной точке.

Я словно раб своего добровольного плена,

Живу, как заключенный в камере одиночке.

Нас разделяют границы, как макси, так мини.

С полосами отчуждения, проволокой колючей.

Солдаты с автоматами и сигнальные мины.

Овчарки цепные со взглядами – оторопи жгучей.

Нас разделяют пропасти, бушующие океаны,

Не перешагнуть расстояния, не подать руку.

А идеи – наш мир делят на чужие страны.

И мы – неизвестно, за что ненавидим друг друга.

Но нас объединяет – для всех одна – планета.

Мы на Млечном море, как остров в плане.

И расстояния, и океаны – мелочь для Света.

А по месту жительства – мы все земляне.

Нас объединяет единый для всех воздух,

Где бы мы ни родились, на каком континенте,

Для нас всех один природой простор создан,

Мы живем в одной атмосфере, как в конверте.

И солнце – одно для всех, навсегда, все и сразу,

Создающее для нас жизненную среду и

искусство.

70

71

Нас всех объединяет – негасимый свет разума,

Образы мышления, наша память и наше чувство


67***

Если ты не прочитал ни одной книги,

Ты прожил жизнь всего одну свою.

Одна жизнь – это мгновение мига

Самой меленькой жизни на самом краю.

Если ты прочитал только одну книгу,

Познакомился с одной жизненной мечтой,

Не много, но прожил две жизни, два мига.

И если это мало, но это все-таки кое-что.

Если ты прочитал за жизнь две книги,

За плечами три жизненных дорожных вздоха.

И все-таки, так мало, это всего три мига,

Но это для начала – это совсем не плохо.

Если ты прочитал не десять, а сто книжек.

О, это то, что надо для жизни умной.

Ты на своем лбу – сто вензелей выжег.

И героями книг – научился думать.

Жизнь наша быстротечна, жизнь одиночки,

Жизнь без запчастей, излишеств и избытка,

Она как вода утекает из дырявой бочки,

У которой никогда не было и нет подпитка.

71

72

Гомо сапиенс – разумное существо, не робот,

Но умножит жизнь, как звук скрипичная дека.

Чтение книг сокращает лабораторный опыт,

Быстротекущей жизни умного человека.

68***

Ах ты, музыка! Ты по цвету – небесная.

Я знаю, что ты в звуке – голубого цвета,

Как радуга радужная вместе с песнями,

И как солнечный луч со звуками света.

Я очень люблю песню волшебную скрипки.

Она мне поет веско лазурными звуками.

Душа моя стонет отрадно, становится зыбкой,

А мысли мои томно тают с нежными муками.

Прислушаюсь к пенью, музыка тотчас возвысит,

Желание мое возбудит встретиться с другом.

А милые нежные чувства и сладкие мысли –

Сплетутся в еще незнакомом целующем звуке.

Ну, разве возможно, вот так усидеть у окошка,

Когда весь оркестр, поднимаясь на торги,

Вдруг хлопнет в тарелки, словно в ладошки,

И в губные трубы рванет звуковые восторги.

72

73

А в танце любом голова моя кружится плавно,

Как будто в праздник пороша из снега у елки

Душа вдруг замрет, захлебнется забавно,

И жажду я целоваться нежно и долго.

69***

С философской точки зрения, утверждения

старые,

И я позволю написать без обиняков всяких,

Что все, что есть в природе – есть товары,

И на обмен им эквиваленты – денежные знаки.

Старик мне шепчет на ухо, что это глупо,

Об этом пишут, как правило, презренной прозой,

Стихи, мол, для любви, что сердцу дорого и

любо,

А деньги и товар, как грубо, не поцелуй и розы.

Быть может так, стих выполняет эту функцию,

Но стих не избалованная барышня свободы.

Я продаю свой труд, производя продукцию.

И продаю себя на деньги, в наем на работу.

73

74

И выглядит, что я товар довольно ценный,

И денежный эквивалент я в переводе.

А как я – деньги, золото – товар обменный,

Завуалировано, не видно, что не так вроде. ????

Я пишу стихи для себя, мне это очень важно,

Самому прозреть, просветить читателя зримо.

Понимание сути это важно денежно и бумажно.

Не зря же в квартире тепло, а нет огня и дыма.

Старик мне шепчет опять, что лишнее мелешь.

Ты бесплатно пишешь, производишь свои

товары.

А говоришь про деньги, и ты в эту чушь сам

веришь,

Ведь издатель и печатник получает навары.

70***

Каждый сам судьбу дорожную в руках держит,

Как турист, как актер и как запоздалый путник.

Но, когда человек не знает, куда он путь держит,

Для него ни один ветер не бывает попутным.

Об этом знали еще мудрецы древнего мира,

И понимали, что ко всему есть предисловие.

Какими упражнениями набирается разум и сила.

И избирали профессию, семью, службу, здоровье.

74

75

Если не рассчитаешь силы, то не осилишь

дорогу,

А не будешь тренироваться, откуда возьмутся

силы?

Всему голова, прежде размышлять зрело и много,

Тогда ветры тебе – попутные, а улыбки – милые.

Но все с ограничением и жестким выбором,

право,

Жить на пределе прочности умно – очень модно.

Каждый день человек коротать должен здраво,

Знать, что можно есть, и что нельзя есть сегодня.

И что на ночь надо выпить аспирина таблетку.

И надо ли пробежать трусцой километр в саду.

Екнуло сердце, закружилась голова – на заметку.

И хорошо ли пьется пиво и водка вместе

смолоду?


Не поднимай вес больше себя на пупок бездумно.

Не прыгай выше себя, но не теряй в себя веру.

И, если хочешь жить, здоровым долго и разумно,

Люби себя, во всем соблюдай баланс и меру.

71***

Продлить бы жизнь – не удариться, не уколоться,

Но наслаждения под корень рубят елку.

Соблазнов тьма – у страстного колодца,

75

76

Что не выдержат собачьи нервы долго.

Я вырвал бы из груди женщин с корнем,

Да сердце трепещет при виде ненаглядной.

В уме моем пламя любви, как в горне

Вулкана, бушует чувство бурей изрядной.

Ну, что ты со мной творишь, с мужчиной?

Я как часовой, на посту у грибка, вертляво

Весь вечер стою под окном с личиной

А ты на стекле надо мной смеешься лукаво.

Сдуваю тебе свои поцелуи с ладошки,

Руку к сердцу кладу с поклоном,

А ты мне язык показываешь лепешкой,

И крутишь палец у виска с патроном.

А вот и мать твоя сурово и строго

Грозит мне пальцем своим за стеклом.

С такою тещей не поговоришь много.

Чего доброго, по затылку получишь колом.

Я было, уже пошел, но щелкнула калитка,

И солнце брызнуло в меня в сто струй.

А она на щеку мне, словно золотую плитку,

Приклеила щелчком, любви поцелуй.


72***

76

77

Не зря говорят исстари мудрые люди,

Как удар колокола, спасительные слова,

Что у него, вот, у этого верблюда,

Горячее сердце, но холодная голова.

Тоесть, он – умный, не говорит глупости,

И тем белее, пакости не делает, обратно.

Рассудительный человек до скупости,

Отрезает то, что отмеряет семикратно.

Присказки этой, велико – вот это значение.

И ее невозможно умалить любым делом.

И всем бы хорошо иметь такое умение

Чтобы управлять разумно своим телом.

Но я хочу, мудрому этому афоризму,

Придать другое, иное важное значение.

Человек потерял сознание, как призму,

Мозг его гибнет медленно в мучениях.

Положи на лоб холодное полотенце,

Чтобы вдруг не давать перегреться мозгу.

Это не панацея спасения сердца,

Мертвого не оживит холодная соска.

Но мозг будет купирован частично,

И он потребует от органов, как глава,

Работать устойчивей и приличней,

И дать жизнеобеспечение для его существа.

77

78

73***

Тьфу! Тьфу! Писать дорого для сквозняка.

Я противоречу себе и сам себя мучаю.

Читатель должен понимать наверняка,

Что утверждения мои подходят к случаю.

Однако мой стих не стол обеденный,

Всего лишь предмет к размышлению.

Стих – не закон, не свод – сведений,

И он не подлежит – к исполнению.

А совет мой только для обозначения,

Что у зятя существует еще теща.

Читай и размышляй до умозаключения,

И ассоциациями нежно тешься.

Но надо все уметь на белом свете,

Быть не однобокой, только курицей,

Надо класть в гнездо яички на повете,

Но и с гармошкою бродить по улице.

А я – не врач, и не даю рецепты,

Моей души эмоции – мои страдания.

Но есть и моего рассудка лепта

В творении людского мироздания.

Так пусть корабль мой утлый в океане

Плывет и в штиль, и бьется в бурю.

Стихи мои подобно золоту в кармане,

78

79

Они заряжены, в строках имеют пулю.

74***

Мы все закодированы в глубокие догмы:

В указы, правила, инструкции и порядки.

Живем, не замечаем, не испугаемся, не дрогнем,

А доигрываем партию свою милые в прятки.

Не говорю случайно, и не даю своей оценки,

Не знаю – быть хорошо ли, плохо зомби?

Регламентируют жизнь нашу деньги,

Значки, стандарты, знамена, гербы, пломбы.

А посмотреть кругом по бытовым поставам,

Введенных допусков, ограничений – прорва.

Живут солдаты строго по Уставам,

Учителя – по правилам, по формулам и нормам.

А если посмотреть со стороны на дело просто:

На планы, графики, теории, концепции –

Живут крестьяне по канонам и законам роста.

Врачи живут по дозам, меркам и рецептам.

Зациклены на фабриках механики, рабочие

По точным циркулярам и структурам.

А остальные все министры, да прочие,

Подчинены забавным процедурам.

79

80

И понял я, мы все в углах специализации,

И в сложных разделениях и сложениях.

И суть земной людской цивилизации

Изложена в премудрых мудро уложениях.

75***

Бреду я по Крыму, по старому Крыму,

Я старый турист черноморской турбазы.

Остался вдали за горами мой город родимый,

Но все впереди, все залеты и лазы.

Мы в Розовой дремлющей тихой долине,

В приюте у Князя, ночуем в палатке.

И бродим в округе, как в дивной корзине,

Купаемся в речке на каменной грядке.

А утром в поход, нам опять испытанье,

Уходим в Большой каньон, крутое ущелье.

А там, в леденящей воде, круглой ванне,

Купаемся, словно в обрядной купелье.

Сто метров до неба, до грозной вершины,

И ширь-то каких-то с десяток, ну, сажен.

Мне жутко немного, как давят глубины

Подземной могилы и мрачные стражи.

В суровом разломе покойно и глухо,

Холодная вечность здесь спит беспробудно.

Она подавляет – величие славного духа,

Смиряет гнетущей могилой подспудно.

80

81

Но кончился лес, мы вышли из чащи

К ручью, к ресторану, к шашлычной.

Тут байки летают, как бабочки, часто.

К примеру, одну я запомнил прилично.

Я стою у ресторана, жить мне грустно и

несносно.

Умереть пока что рано, ну, а замуж выйти поздно.

76***

Вино текло рекой, как дождь в ненастье.

Стаканы чокались, гремела муза.

Душа искала редкостное счастье,

А ум искал удачу и восторг союза.

Но вновь трубит подъем инструктор утром.

Душа желает тишины, в ум устал от груза.

Я – староста, я строю группу трудно,

Всю ночь играла шумно танцы муза.

Мы лезем на Залетную на четвереньках,

Как на войне перед рывком в атаку.

Какая дурь, подумал я, все изорвал коленки

Еще тогда, зачем теперь играться в драку.

А говорят еще, не зря, что умный гору

Обойдет, зачем напрасно тратить силы.

Но вот беда, душа моя, не ради вздора,

81

82

Желает побалдеть на перекрестке с милой.

Потом Залетную мы обошли с востока

Где господа катили резво на двуколке.

А Чайный Домик принимал нас одиноко,

Министра не было на генеральской полке.

И, наконец, мы добрели до Черной речки,

По лестнице – по Чертовой, спустились к морю.

Теперь воспоминания не дают осечки,

Неповторимый отдых – причиняет горе.

76***

Кричу во всю теперь в угаре глотку:

Счастливый миг мой, повторись!

Когда я целовал в кустах молодку,

То раем мне моя казалась жизнь.

Года мои, как в сказке пролетели,

Была весна, и не было весны.

Как раз была война, мели метели,

А на войне – весны нет у войны.

Вся молодость моя орлом летела,

В нее стреляли немцы, как в мишень.

Но пуля – дура, мимо пролетела.

А на земле застыла смерти тень.

Но скоро вдруг настало жизни лето.

82

83

А для солдата нет конца войны.

Я разминировал почти полсвета.

Своей родной земли, своей страны.

И попрекнуть хочу – лихие дали,

Когда не видится за далью даль.

Как господа, себе-то, ордена давали,

А мне саперу – не дали медаль.

Я не заметил, в бешеной горячке,

Нежданно осень белая пришла.

И вот уже пороша кружит спячку.

И снег метет на крест метла.

77***

Судьба любая делится на части:

На беды, горе, радость и успех.

Любовь одаривает счастьем,

И отягощает горькой мукой всех.

Кому-то славу даст, величие,

Бессмертье гордо бросит на веса.

Другому – орден выдаст бычий,

Иному плюнет жалостно в глаза.

Судьба, как есть копейка, проходимка,

Нас содрогает жгучестью всегда.

И остается зримо светлой невидимкой,

83

84

Но всепогодна и доступна для суда.

Мы повторяем ряд нагих ошибок,

Мы зарекаемся извлечь опять урок

Но не всегда, в оркестре скрипок,

Идет на пользу он нам впрок.

И мы даем себя судьбой калечить

Всего лишь ставя на душе печать,

Чтобы потом – в дальний вечер,

Уму своих потомков поучать.

Порой ни что в судьбе не повторяя,

От буквы – а до я, сначала до конца,

Иной спектакль, в судьбе своей играя,

Поем мы песню вновь глупца.

78***

Перед рассветом дымным, окровавленным,

В дали облитым, синью кольцевой,

Растерзанную вдрызг, но не раздавленную

Поставили ее к стене холодной и нагой.

Спешили палачи, утешить душу мщением,

Зловеще рыли каменный и злой песок.

Покорно богохульствовал священник.

Палач дописывал на кумаче стишок.

Она ждала непокоренная, меняя лица,

84

85

Смыкала в круг гармонии немой мираж.

Вдруг встрепенулась гордой птицей,

Стряхнув с себя печальный жизни плащ.

И перед казнью жить порой не поздно,

А человеком умереть нам надо много силы.

Она пошла плясать до жути грозный

Смертельный танец у своей могилы.

Один палач сначала удивленно свистнул,

Потом улюкнул и, смеясь, смешался.

Но в страхе нижняя губа его отвисла

Дар речи потерял, умом вдруг помешался.

Подумал, девка перед смертью помешалась,

И может, эта жизнь, ему приснилась.

Она над палачами страшно издевалась,

И не враги ее – она врагов казнила.

79***

Сегодня первый день я – на работе

И мне тревожно и чего-то жалко.

Но у меня желанье – преподавать с охотой

Новые науки: черчение и начерталку.

Бегу в восьмом по лестнице на пятый,

Летят стремительно ступени и мечты.

Я не скажу, коллеги все мне очень рады,

85

86

Но я не вижу отчужденья и вражды.

В пехоте все у нас свои – братишки,

А как тут общность, на чертежном рубеже?

Мужчины – вежливы, на вы, излишне,

А женщины – молчат, штыки на стороже.

Пока чужой я, скажем, дело скверно.

Стыжусь – врагов, боюсь – друзей.

А что как до гармоний чистых, верных

В восьмом не хватит нужных этажей?

Тогда придется, эти же опять ступени,

Отсчитывать, быть может, быстрым юзом.

Ведь не бывает жизнь без мелких трений,

Пока притремся к верному союзу.

Но люди – мы, живем сплошной надеждой,

Прекрасной сказкою, она нас старше.

В сердцах у нас – любовь и нежность,

Но под огнем ступени в нашем марше.

80***

Заря пылает, словно дивный факел,

Под синим кубом в дорогом краю.

А журавли мои крылатым флагом

Летят в страну далекую свою.

86

87

– Вернитесь, птицы! – им вдогонку,

С любовью и желанием одним,

Кричит растерянно моя девчонка,

И руки страстно тянет птицей к ним.

А поезд жизни плавно от перрона

Уходит в неизвестность далеко.

Кто улетевших птиц догонит?

А нам вернуть любимых нелегко.

Вернитесь, птицы, к нам обратно,

В гнездовья, в старую свою семью.

Мы может, улетаем к белым пятнам,

И поселяемся навек в чужом краю.

Я сам отца и деда дом покинул,

И не вернулся в край родной.

Прости меня – серебряная глина.

Прости меня – песчаник золотой.

Но каждый день реку Мологу вижу

И город вижу в струях под мостом

Я как всегда чиню на доме крышу,

А дранка гнется под гвоздем.

81***

Все о себе в стихах пишу, как мемуары,

87

88

Событий видимый знаток, участник.

О ком еще писать и разводить базары?

Я – есть история и сам я – праздник.

Навек покинув старую казарму,

С кирпичной красною стеною в пятнах,

Мне показалось, что вполне нормально,

Переселился в новый мир внезапно.

Хожу в цивильном я, в костюме старом,

В портках, как дед, холщовых – ничего.

Живу совсем не потому Уставу,

Но и ложусь, встаю опять не без него.

И, если больше я уже не воин,

То все равно, со вкусом кислых щей,

Навек привычками в строю усвоил

Блюсти порядок воинских вещей.

Срываю с губ своих не раз вопросы,

Стирая мелочь быта в порошок,

Не лезь туда, куда тебя не просят,

А дело делай прежде хорошо.

Но это так, одна любимая программа,

А жизни жизнь не солнечная медь.

Не из одной октавы песенная гамма,

Всего оркестра в танцах круговерть.

82***

88

89

Пора заканчивать, уж скоро вечер,

Я сделал сделку и сбондарил кадку.

И совершенно с виду не заметил

Когда я дал себе большую взятку.

Когда-нибудь совсем исчезнут,

Сотрут с лица земли моей,

Печаль и боль – сердец болезни,

Войну и страх – среди людей.

Когда-нибудь – ну, что за песня?

Сегодня жизнь у космонавта.

Сейчас, прекрасное – воскресни.

Зачем откладывать на завтра?

Мы ждать не можем, как мишени,

Да и не гости мы – святой свободы.

Не ждал Матросов у траншеи,

Когда возьмут другие ДЗОТЫ.

Не ждал Гагарин сказку нови,

С любимой прохлаждаясь в сквере,

Пока земли апостолы христовы

Не побывают сами на Венере.

Любовь и нас бросает в пекло.

И нам любви не чужда слава.

Так сотворим величье века,

Что нам принадлежит по праву.

89

90

83***

Приветствую я вас с большой дороги.

Я представляюсь вам, я все еще в пыли.

Я к вам пожаловал с весьма далекой

И вечно молодой земной земли.

Я к вам с душой, обманывать не стану,

Мне дружба ваша очень дорога.

Любить я дальний Север не устану.

Суровый край – большого далека.

Страна подобная лесной планете,

И есть моя судьба, моя мечта,

Живет прекрасной дамою в поэте,

Любимой королевою всегда.

Но я признаюсь сердцем страстно,

С восторгом красным говорю,

Что полуостров ваш прекрасный

До гордой ревности люблю.

Здесь синь морская простынями

Полощет в небе белый океан.

Медведи стынут здесь под небесами.

Здесь сам Гольфстрим несет туман.

Но в доме все – от русской печки.

Мне край чужой не нужен в далеке.

90

91

Мне хватит озера и быстрой речки

Картошки жаркой в черном котелке.

84***

Свои впечатления по прыжкам с парашютом я

изложил в стихотворении «Прыжок». Я полагаю, что в

какой-то мере они точно отражают мои чувства и

мысли. А может и не совсем так. Все-таки, стихотворение это выдумка. Оно написано вольным

стилем. И мне иногда кажется, что пересказать все свои

чувства и мысли не только трудно, но и невозможно,

во-первых, беден язык, и потому что чувства со страха

могут кричать и плакать.

ПРЫЖОК

Ревун. Я – пятый, напротив дверей.

Левой, правой – два шага.

Выбрасываюсь, зверя зверей,

На белые острова – облака.

Я оттолкнулся, что тут такого,

Левой ногой от корабля.

Я оторвался от всего земного,

Хотя самолет и не был земля.

Ты знаешь об этом? Молчишь? А зря!

Я взял в карман нагрудный тебя.

91

92

Закон, смысл, утверждения –

Поэтические нагромождения.

Теперь я – точка, координата,

Икс, омега или бета,

Величина в океане пятом

Самая малая, но планета.

А с боку, поодаль – шар земной.

Плывем рядом – куда надо.

То ли я над ним, то ли он надо мной,

Ни дороги тебе и ни камешка,

Он сам по себе. Я сам по себе.

Катись – к бабушке.

Да это же – жизнь, как мельница,

Кручу руками, машу ногами.

Нам разойтись бы, ветреница,

Не стукнуться бы лбами.

Противоречие******

Ему не задашь вопрос,

А сердце мое – человечье,

Может пойти в разнос.

Закон, смысл, утверждения –

Поэтические нагромождения.

А вдруг***** мимо ковра

Как мимо стенки,

Родного двора,

Подогнув коленки,

Не с крыши, не с башни,

На землю – страшно!?

Во Вселенную – нет,

Согласен лететь – хоть на сто лет.

Там нет мостовой,

92

93

О которую – головой*****

Ты не знаешь, как тебя я люблю,

Прости, за годы не объяснился.

Бывало, дров наломаю, нарублю,

А приласкать, будто стыдился.

Часов не хватало для дел сердечных,

То аврал, то громы – полундра*****

А тут у меня в запасе вечность…

Одна минута и три секунды.

И если без завихрений и ветра,

Всемирного тяготения рысью,

Секунда – это пятьдесят метров

Полета, работы, движенья мысли.

Закон, смысл, утверждения –

Поэтические нагромождения.

Спорно. Вижу, не я к нему,

А шар на меня прет.

Ему, да что там, ему?

Он вряд ли меня поймет.

Он летит. Ему хорошо,

В него, хоть – бомбу, он без обид.

Мои глаза – во! В колесо!

Выкатываются из орбит.

Шар – клюква, яблоком в рот.

Читаю землю по буквам.

Арбуз – у носа. И все наоборот:

Арбуз, яблоко, клюква.

93

94

Угол наклона – тата,

Навстречу – земные виды,

Неужто, моя планета,

Сходит с орбиты?

Ты не волнуйся, что за беда?

Твою карточку тебе пришлют*****

Сейчас или никогда –

Раскроется парашют.

Ура! Шапка над головой, как зонт.

Разжимаю пальцы, кольцо запасного,

Еще пригодится он –

Для дела земного*****

85***

ИНЖЕНЕРНОЕ УЧИЛИЩЕ

Мы были здесь, учились здесь.

Мы были там, где шли бои…

И вот я вновь, какая честь,

В училище, друзья мои.

Не все пришли домой с войны,

На плечах чувствуя усталость.

Где вы, Отечества сыны?

Какая участь вам досталась?

Кто пал на мине, от снаряда,

А кто в полете пал орлином.

Одни – лежат в Калининграде,

Другие – где-то пол Берлином.

94

95

Какие были те ребята,

Что шли по минам боевым…

Служила верно им лопата,

А стала памятником им.

Герои здесь, что смерть им, прах?

Холодный запах мавзолея?

Живые, павшие в боях –

Навек в училище музея…

Здесь, здесь, тогда мои друзья,

В старинном Замке, в жизни краткой,

Как мина, молодость моя,

Начинена была взрывчаткой.

Я помню, как в восторге ратном

Дрожал, придавлен славы грузом:

Здесь Грибоедов был курсантом,

С сам мудрец – старик Кутузов.

Кричу «Ура!» в порыве странном,

Туманит влага глаз сетчатку.

Представь, курсант, меня курсантом.

Иду в строю, рублю брусчатку.

Да я ли только этим горд?

Тогда в строю, казалось мне,

На нас глядел Великий Петр,

Ожив, от гула на коне.

Что слава русская для нас,

Душой рожденная в бою?

Скажи: – Взлети! Взлечу тотчас!

Скажи: – Сгори! Тотчас сгорю!

Забыть едва ли можно это,

Хотя все было так давно,

Какой зимой? Которым летом?

95

96

Но было, черт возьми, оно.

И тот огонь не перестал

Гореть сейчас в моей груди.

И не угас прекрасный вал

На рифах, отмелях в пути…

Я здесь, надолго ли, как с фронта?

Еще неделю не гостил,

А словно БАТ, после ремонта,

Я снова молод, полон сил.

Неужто, снова я курсант,

Азы опять зубрю и школю…

Иду из Замка в Летний сад,

Потом по Марсовому Полю…

Но так ли все, как было прежде?

И тот ли я? Какие ныне

Горят в душе моей надежды,

И вдохновленные святыни?

86***

Посетила потрясающая мысль, не часто

случается.

Мне горько и больно, и показалось мне обидным,

Что каждый человек на земле нашей рождается,

Каждый раз сначала, человеком – первобытным.

Ну, и ну! – можно рехнуться от безумного грома,

96

97

Что миллионы лет, что и сегодня без ущерба,

Нарождаемся народ сейчас – детском в роддоме,

А до меня, такими же люди, нарождались в

пещере.

Вывалился из своего детского логова сводок,

И ревет ревом, испражняется в желтую полоску.

Ни на что не способен – еще только первородок,

Кроме, как шлепать губами чужую соску.

И я удивлен до мозга, выражаясь фигурально,

Что я – мужик, как все, и у меня есть своя кличка.

И царевна тоже – обыкновенная баба натурально,

И тоже, как я, по перворождению пещерная

дичка.

Общество человека – теперь – не первобытно,

А человек первобытно приходит, как бы

мобильно.

Так что определяет уровень ума? среда,

бытность?

Или мозг до рождения запрограммирован

цивильно?

И немыслимую глубину для меня обозначила

тема.

Не понятно мне пока, что в начале, а что в конце?

Не знаю – разрешима ли сегодня для ума

проблема

Первобытности: курица – в яйце, а яйцо в

курице.

97

98

87***

Мобилизован я из Устюжны в погоду сивую,

Покинул теплый дом, семью свою родную.

Потом одну – пешком прошел насквозь Россию,

Потом еще – на животе прополз – другую.

Не мыслил я, и не мечтал вернуться скоро.

Войны великой был большой завал.

Но бушевало страстно думой в сердце море,

Я от любви по городу затосковал.

По тем крутым пригоркам, перекатам,

По перелескам, и коровам на поляне,

По русской печке, маминым ухватам,

По сеновалу и по старой жаркой бане.

Прилягу, было, я в окопе на минутку,

И в памяти всплывают милые картинки.

И слезы навернутся, вроде, не на шутку,

Мне видятся – по мне мои поминки.

Ивана поминали всей семьею вместе,

Молилась мать, принять его просила небо.

А на почетном, самом видном месте

Стоял стакан с ржаной горбушкой хлеба.

И вот она, блеснула залпами Виктория,

Печати славные поставила в картине.

98

99

И в книге лист перевернула свой история.

А где же я? Да нет нигде в помине...

88***

Нас, всех людей, любить легко и просто,

А одного любить конкретно очень трудно.

Мне что пенять, не удался большого роста,

А маленького замечать, признаться, нудно.

Но все-таки, мы – люди, и одни и одиноки,

Свободны ставить сами где угодно точку.

Мы сами выбираем жизненные блоки.

И я люблю одну – девчонку одиночку.

А остальных приемлю, как себе подобных,

И с теми же обязанностями, с тем же правом.

И отношусь к ним уважительно и пробно

Не мудрствуя, как равный – к равным.

89***

У каждой линии в программе – есть пара,

Одну обозначим прямой, другую – дугой.

А отсюда постулат с музыкального бала:

Если есть – одно, то есть и – другое.

Все определяет видимая наружность,

Насколько красивая на лицо Диана.

99

100

Если есть кривая – полуокружность,

То есть и прямая хорда или диаметр.

И человек не один – веселый и угрюмый,

Величина не постоянная разумом и телом.

А что если человек думает одну думу

А делает на деле – совсем другое дело?

90***

Кем быть? что делать? – два вопроса

Встают передо мной на острие ножа.

На инженеров нет пока что спроса,

Так не пойти ли в караулы, в сторожа?

Уволен я из Армии, по возрасту, как надо,

А возраст мой уже – годами пышный.

Мое в строю там было место свято,

А здесь – пенсионер я, здесь я – лишний.

Разлад в душе, в разломе дальность,

Сам говорю себе – ну, не казнись!

И выбирай свою вновь специальность

На всю величину – оставшуюся жизнь.

В семнадцать лет легко, свободно

Нам выбирать, кем хочешь, тем и будь.

А у меня же позади – большие годы,

Считай, наполовину пройден путь.

Бреду по городу в своей Чижовке.

100

101

Иду на Партизанский – мостом.

Как в Армии оцениваю обстановку,

Пока что жизнь стоит вверх дном.

Душа в душе кричит на всю округу,

Припоминая, словом мать и Русь.

Подайте, люди, утопающему руку.

Я наплаву, но за соломинку держусь.

91***

Иду опять в любимый мой Политехнический,

Я в нем давно уже – учился и работал.

И все-таки я признаю, момент критический,

Возьмут ли снова на работу, вот забота.

Тут что ни говори, себя немного жалко,

Права, какие не качай, гнилой металл.

Ведь я – пенсионер и выброшен уже на свалку

Как отработанный в борьбе материал.

Износ ума считается на всю железку.

И не пригоден к эксплуатации живот.

Но как остановить, мотор изношен с треском,

А если остановишь вдруг, то он навек замрет.

Всегда зеленый храм большой науки,

Что значит в сердце с нови молодой,

Прими, мой друг, охваченного вьюгой,

101

102

В свой класс, солдата с белой бородой.

Прошел сначала я по коридорам длинным,

Как исходил когда-то по дорогам Беларусь,

Как словно в юности, давно невинной,

Теперь на «Графику чудес» стучусь.

И тут дороги и скитания кончились отсечно.

Тут пройдет мной последний километр.

Ура! зачислен я,0 лет на пять, не навечно

На графику, я буду добрый геометр.

92**

Трагедия, не сдал экзамен,

Простого не постиг статута.

Не поступили вместе с нами,

Отчислены из института.

Трагедия, свершен проступок,

Не выполнено в срок задание.

Он говорил с ней дерзко, грубо,

И безразличен был к страданию.

Трагедия, что я не плачу,

А вот она страдает горько.

Ты не решил свою задачу,

А он не возмущен ни сколько.

102

103

Трагедия, что ты не смелый,

Что ты застенчивый и неумелый.

Что он, вот, наглый до предела,

Ему же наплевать на наше дело.

Трагедия, что ты молчунка,

А он излишне разговорчив.

И он великий тугодумка,

И он в знакомстве неразборчив..

Трагедия, винят напрасно,

Интриги строят, козни мщенья.

И делают из вас прекрасно

Козла большого отпущенья.

93***

Гроза в Тегеране, в Стамбуле туманы,

А вы в перелетной сидите Одессе.

Погодой разрушены дерзкие планы

На самом носу у шального прогресса.

Укрылись в пучине подводные лодки,

Локаторы щупают мглу дождевую.

Смотрю кинофильмы и слушаю сводки,

И вижу Одессу с полета большую.

Мне кажется, вот, вы проходите парком

В своем сарафане, вся в белом начале.

103

104

А мне почему-то грустно, печально и жарко

Сидеть в Севастополе, ждать на причале.

Мой друг Ришелье, вы виделись с нею?

Неужто так скоро забыли Танику?

Прекрасно вы знали богиню Архею,

Пришлю, от меня подарите гвоздику.

Погода здесь часто меняет картины,

А факелы грозно дымят на Востоке.

Дорожная пыль, кривизна серпантины,

Пусть вас не пугают, не верьте пророкам.

Во всей этой гуще, во всей этой пуще,

Немало ухабов и много пробоин.

Тут каждый кричащий, и каждый зовущий,

Восставший и вставший – восторга достоин.

94***

Обетованная земля

1+++


Это было давно, в старой древности,

Так давно, что никто ничего не помнит.

Это было в до библейские времена.

Но только по библии да раскопкам

Можно судить о тех далеких временах.

104

105

За великие, прошедшие столетия

Родилось и умерло двести поколений.

Старые, до библейские люди вымерли,

Как особый вид людей на земле.

Теперь люди на земле совершенно другие.

Яйцо то же, но содержание в нем иное.

И земля та же, но содержание новое.

За это время земля облетела солнце,

Вокруг него – три тысячи пятьсот раз.

И на самой земле все изменилось.

Земля за это время постарела и поседела.

В те, далекие до библейские времена,

Земля наша была более горячая.

Повсюду бушевали взрывы вулканов.

Повсюду шумели бурные потоки рек

Стояли густые туманы над землей

Летом было жарко, а зимой холодно.

Человеку жить на земле было трудно.

Да и людской род был не многочисленный.

Может, было всего десять миллионов.

И жили они в центре земли, на юге.

Нам трудно вообразить, представить себе,

Что на земле не было цивилизации.

Сегодня легче перечислить, что было,

Чем перечислять, чего не было в помине.

И поэтому мы скажем так, что была

Земля, а на ней лес, вода, воздух,

Вулканы, человек и разные животные.

Еще даже платформы земли двигались,

Менялись местами океаны и земли.

А если не так, то никто не знает, что было.

105

106

2+++

И было жить на земле очень трудно.

Люди ничего на земле не выращивали.

Собирали дикие семена проса и бобов.

Питались дикими пловами и травами,

Да мясом и молоком диких животных.

Люди жили отдельными семьями,

А потом своими родами и племенами.

Пищи для всех людей не хватало,

А одежды, как сейчас, не было совсем.

Укрывались люди шкурами животных.

А вообще, ходили, в чем родились.

Позже носили набедренные повязки.

Не было ни городов, ни деревень.

Не строили дома, хижины или шалаши.

Люди кочевали, блуждали по земле,

В поисках и добыче съестной пищи.

И поэтому отнимали одни племена

У других племен всю пищу и шкуры.

И захватывали людей в полон, в плен.

Женщин превращали в жен и наложниц,

А мужчин обращали в прислугу и рабов.

Нередко мужчин убивали поголовно.

3+++

Сильные племена покоряли слабые,

Разоряли слабых, и уводили их в плен,

В свои места, ореолы, где они обитали.

106

107

Так случилось и с одним племенем.

Такая участь постигла многие племена,

Но о них нам мало, что известно из истории,

Они исчезли с земли бесследно, как дым.

А вот об этом племени осталось в памяти

Библейское повествование, дошло до нас,

Вот о нем я и хочу рассказать в повести.

Со своим художественным вымыслом.

К известному, что описано в Библии,

Я хочу прибавить никому неизвестное,

Свою версию и свое предположение.

Об этом, Библейское племя, не знало.

Так ли было на самом деле, как я напишу,

Для меня не важно, я пишу не историю.

У меня рассказ, художественный вымысел.

Поэтому, нет надобности, оспаривать меня,

И доказывать, что это было не так, а иначе.

4+++

Итак, я начинаю свою повесть, как это было.

Племя это обитало в зоне средиморья,

В пределах сегодняшней Палестины.

И я назову племя временно Обетами.

Там кочующих племен жило очень много.

Там был теплый и жизненный климат.

На Западе было море, богатое рыбой

На Востоке горы, леса, озера и реки.

Даже место называлось Семиречье.

И была там река большая с название Тибр,

107

108

Что означает по-русски красиво – Золото.

А было ли там действительно золото?

Об этом никто не знает, неизвестно нам.

Но там вода была на вес, дороже золота.

Может поэтому реку, и назвали золотом.

А теперь это место – Ближний Восток.

Племена всегда враждовали между собой,

Вели войны, делали набеги и грабежи.

Постоянно отнимали пищу и одежду.

Но пищи было много, рыбы и плодов,

И водилось в горах и райских равнинах

Много разных диких животных и пчел.

Если бы делили поровну, то всем хватило.

Но жадность человеческая неистребима.

И неистребима и людская зависть.

И поэтому на местные племена в ореоле

Нападали и племена из дальних краев.

Еще не было стран и не было городов.

Еще не была изобретена даже лопата.

Но были уже примитивные пики и стрелы.

Земли было, на всей земле, много,

Но жить можно было только на юге.

5+++

К Библейским временам, просвещенным,

Была уже письменность и архитектура.

Люди научились выращивать пшеницу.

Но часто бывали у людей неурожаи, засуха.

Нещадно палило солнце круглый год.

И Обеты покупали зерно у других племен.

108

109

Часто они покупали зерно у племен Ил,

На юге, в богатой и развитой стране,

Которая находилась на великой реке Ил.

В стране Ил солнца было еще больше,

Чем у племен Обетов, торговцев и рыбаков.

В стране Ил была река с плодородными

заливами.

Весной река наносила плодородный ил

На обширные заливные низменности.

И была у них вода для полива полей.

А у Обетов в Палестине воды было мало.

И потому племена Ил никогда не бедствовали.

А зерном торговали, продавали соседям.

6+++

А южнее Ил была еще богатая страна,

Далеко за горами, на той же самой реке Ил.

И звали ту страну, как и народ, Ну,

Что в переводе на русский означает Золото.

А теперь эту страну называю Намибия.

И крупицы золота водой несла река Ил.

Золото мыли в своей реке и племена Ил.

И жили богато, роскошно по тем временам.

7+++

Но все хорошо на земле, пока хорошо.

В Палестине случилось страшное бедствие,

Три года была засуха, неурожаи зерна.

А однажды, в неурожайный голодный год,

109

110

Спасаясь от страшного голода, Обеты

Всем племенем отправились на заработки

В богатую и удивительную страну Ил.

Их там накормили, согрели и приютили.

Обеты выполняли самую тяжелую работу.

Они обрабатывали поля и строили храмы.

А самые умные составляли чертежи, планы,

Занимались морской торговлей с соседями.

И настолько показали себя умелыми людьми

Что стали управлять государством Ил.

И вождь Мобиб был визирем страны Ил.

И даже был главным военноначальником.

А когда Обеты заработали много зерна и золота,

То захотели уйти домой из страны Ил.

Но фараон, правитель Ил, не отпустил их.

Арестовал их и превратил в своих рабов.

7+++

Обеты стали подневольными людьми фараона.

Теперь Обеты не были свободными.

Они не могли вернуться на далекую Родину,

Их охраняли наемники, стража фараона

Обеты проектировали и строили пирамиды

Для многих поколений фараонов страны Ил,

В горах и песках пустыни, вдали от реки.

Они вырубали камни из скал, тесали их,

Перевозили на себе к месту постройки.

Поднимали камни на место в пирамиде

По своим чертежам, технологии и догадкам.

Обеты проявили большое трудолюбие,

110

111

Умение, старание, находчивость и знание.

К этому, они управляли умело страной Ил.

Страна фараона богатела и процветала.

А племя Обетов, к Библейскому времени,

Возглавлял и правил, как и страной Ил,

Умный и хитрый, просвещенный Мобил.

Он воспитан был в семье самого фараона.

Он знал математику, черчение и географию.

А так же знал и умел делать предсказания,

Будет ли урожай, или как пойдет торговля,

И что предсказывают сны самого фараона.

И фараон не желал отпускать Обетов,

Хотя они много раз просили отпустить их.

К этому, Библейскому времени, у Обетов

Сменилось двенадцать поколений людей.

Обеты были в рабстве уже триста лет.

Они всю пустыню вокруг песчаных пирамид

Усыпали своими обетовскими костями.

8+++

Всех Обетов в стране Ил звали Еберами,

Что в переводе на русский язык просто

Означает – Пришелец из чужой страны.

Еберы говорили на своем, непонятном языке,

Вели свой уединенный образ жизни,

Были почитаемыми людьми у населения.

И так сложилось и так случилось за века,

Что и страну Ил стали называть страной Ебер,

Страной – Пришельцев из чужой страны.

И это слово трансформировалось в слово,

111

112

Вошедшее в историю, как слово Египет.

А племя еберов, пришедших из другой страны,

Стали называть, как называют и ныне, Евреями.

Всего лишь красивая трансформация слова Ебер.

И нынешние Евреи давно не те, старые Еберы,

Но теперешние Евреи должны гордиться

Священными словами: Ебер = Египет = Еврей.

Не каждое племя оставляет в истории след,

Великое название страны и своего племени.

Так или нет, со мной не надо спорить.

Это мой выбор моей версии, художественный

Образ для моей повести, его надо уважать.

И не оспаривать глупца, на то я писатель.

Я в повествовании забежал далеко вперед.

Но, позволю себе, продолжить повествование.

Смелая версия имеет право на существование.

Сами-то Евреи до этого не додумались.

Так пусть послушают мою версию легенды.

9+++

Но все хорошо на земле, пока все хорошо.

Случилось и в стране Ил страшное бедствие.

Случился неурожай зерна три года подряд.

По Библейским преданиям история помнит,

Как десять бедствий постигли страну Ил.

Такие страшные болезни, как моровая язва,

Самум – удушливый ветер пустыни,

Засуха, неурожай зерна, падеж скота,

Отсутствие торговли с другими племенами.

112

113

Опустошились благодатные земли реки Ил.

И многие, многие другие бедствия.

Фараон от Мобиба потребовал предсказаний,

Так как страну Ил ждала скорая гибель.

Люди вымирали целыми поселениями.

Много вымерло в те годы и пленников Обетов.

Некому было хоронить усопшие трупы.

Они высыхали в скелеты на каленом песке.

Повсюду валялись на песке белые кости.

Ветер носил в воздухе горячую пыль пустыни,

Невозможно было дышать, смотреть и есть.

И не было воды и не было ночной росы.

Нещадно палило на небе огненное солнце.

– Боги наслали бедствие на страну Ил, –

Предсказал фараону умный Обет Мобиб.

– За что такое мучение, чем прогневили Богов?

За что настигли нас такие смертельные казни?

Это воля Богов или злой умысел врагов? –

Спросил в отчаянии плачущий фараон.

А умный и хитрый Мобиб отвечал украдкой.

– Эти казни насланы на страну Ил за то,

Что фараон не отпускает Обетов на Родину.

Стоит только Обетов отпустить на свободу

И казнь страны и народа Ил закончатся.

10+++

И повелел фараон отпустить Обетов на свободу,

Но звали их в стране Ил не Обетами, а Еберами,

Тоесть, Пришельцами из чужой страны.

Но они ушли из страны Ил уже Евреями.

113

114

Долго они шли, блуждая в пустынях и горах.

Они знали, что там, на севере, жили их предки.

Но где? это известно было только Богам.

И однажды они подошли к соленому морю,

А кругом была пустыня безлюдная и голая.

К этому времени они себя называли Евреями.

Они упали на колени и молили богов спасти их.

Но долго Боги молчали на безоблачном небе.

Вокруг носился Самум – удушливый песок.

Они уже решил засохнуть в жгучих песках,

Но ни за что не возвращаться к фараону.

11+++

Но однажды, они стояли на коленях на песке

На берегу, перед испаряющим влагу морем,

И казалась, в последний раз молили Богов.

И Боги услышали молитвы обреченных на

смерть.

Раздался небывалый грохот, как гром

громовержца,

Он покатился с севера на юг, с облаками пыли.

Шумное море откатило воду высокой волной.

Племя увидело, как вода уходила, обнажая дно.

Рыба билась, трепыхалась на мокрой земле.

И племя Евреев бросилось бежать по дну моря,

И свободно перешло на Синайский полуостров.

Всех больше молился уединенно вождь племени

Как мы назвали его в начале по имени Мобиб.

Теперь его племя называло по-своему Моисей,

Что означало: представитель Богов на земле.

114

115

Слово Бог, в переводе на русский, означало

Тогда по смыслу старший Первосвященник.

И народ племени Евреев полагал и охотно верил,

Что чудо совершил их вождь – пророк Моисей.

А было во что верить, чудес было много.

Первое чудо, племя спаслось от голода в стране

Ил.

Второе чудо, что племя выжило в стране Ил.

Третье чудо, что фараон отпустил племя.

Четвертое чудо, что они море перешли по дну

моря.

Пятое чудо, погибли враги из страны Ил.

Шестое чудо, Евреи обрели Обетованную землю.

Седьмое чудо ... это обретение Родины.

12+++

А до того, как племя Евреев перешло море

Произошло несколько грандиозный событий.

Во-первых, взорвался вулкан на острове

Сандарини в Эгейском море, и вызвал волну,

Которая произвела гигантский отлив моря,

Что обнажило морское дно перед Евреями,

Что Молились на берегу, и просили спасения.

Второе событие, о чем тоже не знали Евреи,

Фараон передумал отпускать Евреев из страны.

Он послал вдогонку шестьсот колесниц.

С войсками, чтобы вернуть Евреев назад.

А в это время, когда колесницы въехали

115

116

На морское дно, пришла волна через два часа

От острова Сандарини, взорванного вулканом,

И утопила все шестьсот колесниц фараона.

Все враги из страны Ил погибли в море.

А Евреи чудом спаслись от нового плена

Так благополучно закончилось спасение Евреев.

Но горе и беды на этом не кончились.

Евреи не знали, где находится их Родина,

Обетованная земля, родина их предков.

Синайская пустыня песчаная, очень большая.

И самое главное обнаженная, не обитаемая.

На ней нет источников воды, ни озер, ни рек.

Моисей, по преданиям, сорок лет водил племя,

Но так и не нашел Обетованной земли предков.

Он остановил свое племя на горе Синай.

Или может у какой-то иной горы в пустыне.

Ходил на вершину горы и просил богов,

Молил Богов приютить кочующее племя

На пригодной для жизни Обетованной земле.

А в знак спасения, вызволения из рабства, Моисей

Заложил у горы двенадцать священных камней,

Пол числу двенадцати поколений соплеменников,

Которые находились в рабстве в стране Ил,

И которая, после ухода Евреев из страны Ил,

Стала носить название их племени – Египет,

А они обрели новое название племени Евреи.

Гордитесь сыны Моисея этим названием.

116

117

13+++

Обрели ли евреи счастье на новой Родине?

Я считаю, что нашли свое вековое счастье.

Они нашли Обетованную землю в Палестине

На лазурном берегу Средиземного моря.

Но покоя и жизни не было на земле нигде.

На еврейские поселения делали набеги соседи.

Особенно долго враждовали с Самарянами.

А спустя тысячу пятьсот лет на этой земле

Родился посланец Бога – Иисус Христос.

Он создал новое Христианское учение,

И по приказу Плиния, римского полководца,

Иисус Христос был распят на Кресте.

Учение распространилось по всему миру.

А вскоре римские захватчики разрушили

Палестину и Обетованную землю Евреев.

И Евреи разбежались по всему белому свету.

И стало с тех пор, и по ныне, еврейское племя,

Кочующее племя с Богом, но без Родины.

И только недавно, в прошлом веке, Евреи

Обрели свою Обетованную Родину.

Но я об этом не пишу, это седьмое чудо

За пределами моей краткой повести.

Я еще раз хочу предупредить критиков,

Что моя повесть не отражает историю.

Это всего лишь художественное произведение,

Наложенное на исторические события,

В писательский вымысел, в поэтической версии.

117

118

И если, что-то не так, да простит меня

всевышний.

Я повинуюсь впредь не делать глупостей.

95***

Черная, как южная ночь, камень гагат,

С блеском, черное зеркало смерти,

С глянцем, как влажный балтийский янтарь.

А на деле – шаба – персицкая ночь.

В Персии ночи черные, звездные,

Как женщины черного южного неба.

Черные очи, но с белками блестящих звезд,

На карем лице гордых невольниц,

И на горящем костре, пылающие угли.

Но шаба фальшива, не дерево и не камень,

И, если без раскрашенной изнанки,

То просто слеза, упавшая с неба в глаза,

И на пышную грудь молодой персиянки.

96***

Трояне с аборигенами основали Рим,

Построили первую в мире республику.

Азиат Кир основал Великую Персию.

Александр Македонский – Македонию.

Дмитрий Донской разбил Моголов

Александр Невский побил Тефтонцев.

Капитан Колумб открыл Новый Свет.

Иван Грозный умиротворил Россию.

118

119

Петр Первый поднял Россию на дыбы.

Екатерина Вторая завоевала Россию.

А что сделали вы, Российские господа?

История – штука с оскалом, злопамятная.

97***

Пора кончать писать, на сердце иней.

Часы на Спасской башне метят полночь.

Счастливый день угас на небе синем.

И усмирились в Черном море волны.

Душа моя полощется травой в прибое.

А разум ветками сосны дремучей дремлет.

Все отошло, и я сдаюсь судам без боя,

И приговор любой, присяжные, приемлю.

Кто не писал, не сотворил уму подарок,

И кто на лбу чернилами не делал вмятин,

Тот чист и светел, в книге нет помарок

И тот без нареканий и без темных пятен.

А я свою – всю испестрил, испачкал книгу

И раздразнил богов земных фемиду.

Но из стихов построил крепость и веригу

И из письма воздвигнул в гору пирамиду.

И может быть я под словесной пирамидой,

С моею шестиугольною простой звездой,

119

120

На лес густой, с прекрасным в свете видом,

Я обрету когда-нибудь навек покой.

Литературно-художественное произведение.

Аннотация.

Трудно передать содержание стихотворений

несколькими фразами. Автор стихов затронул много

тем и вопросов, как злободневных, так и исторических.

И все они о любви к прекрасному и удивительному,: к

родине, к женщине, о мире и дружбе. Стихи

интересные еще тем, что автор разговаривает на языке

читателя доброжелательно и доверительно. Есть

стихотворения о нашем городе Минске, о Немиге и

Чижовке, о жителях города. Автор затрагивает вопросы

истории и делает сравнения с нашим временим. Автор

пишет и о героях Великой Отечественной войны, о

боях, в которых участвовал сам. И многое другое. Надо

читать каждое стихотворение, чтобы стать

соучастником «Мечтателя».

120

121

121

Document Outline

ПРЫЖОК