# УСТЮЖНА

USER

1

Николай Иванович Скатулин


1

2

Н И К О Л А Й С К А Т У Л И Н

Л Ю Б О В Ь И Н Е Н А В И С Т Ь

Мемуары

К н и г а п е р в а я


1

У С Т Ж Ю Н А

Н А Р Е К Е М О Л О Г Е

УнарМ


Минск – 1999

2

3

3

4

– Начало дела – больше половины, – так говорили мои

предки, мой дед Яков Трофимович и мой отец Иван

Яковлевич. Начиная писать свою исповедь, как мемуары, как

автобиографическую повесть, я был сначала преисполнен

надежды, что напишу о себе и окружающем мире правду и

только правду. Но, увы! Я обнаружил почти сразу же, что

глубоко заблуждаюсь. И я осмелился себе сказать, что в этом

мире все ложь. А другого образа, до света правдивого, и быть,

не может. Хотя бы, потому что в каждом из нас сидят два

человека. Я есть то, что хочу, и я есть то, о чем мечтаю. А

если учесть, что я должен делать и что совершаю на самом

деле, и что я всегда хочу выглядеть хорошим, пишу, говорю,

то мне самому становится грустно. Но меня утешает то, что я

пишу, и, стало быть, выражаю себя, какой я есть на самом

деле. А от себя не куда не деться. Так что, получается, все-

таки я есть Николай, невзирая на то, что говорю – одно, а

делаю – другое. Я соглашаюсь, что это странное замечание

самого автора о себе. Я ничего подобного не читал. Пусть

простит меня читатель.

Но тайну моей души, тайну моих мыслей никто,

никогда не узнает. Это неправда. Пустое утверждение. Я

сначала тоже так думал. Мне казалось, что я непостижим. На

самом деле, прочитав десяток страниц моего текста, меня

можно уже читать по буквам. Хотя я не постоянная величина,

я не планета, я просто вспышка света, хотя и мигающая годы.

Вот после такого вступления, я утверждаю, что все события,

буду описывать так, как видел. Но это не значит, что эти

события также видели и другие люди, и также их понимали,

как и я.

Итак, я начинаю писать. Читайте и завидуйте. Верьте и

сомневайтесь. Любите и отвергайте. Спорьте и хвалите. Но

все равно, чтобы вы не сказали, чтобы не подумали, я открыл

дверь, в которую вы, читая написанное мной, войдете. Вы там

увидите мир в виде пространства, в котором я жил. Меня уже

4

5

нет, но мной написанное не исчезнет, время ему не

подвластно. Все, что мной написано, остается жить и после

меня. Я иду в прошлое, но ухожу в будущее на вечные

времена. Живые, я с вами, я перед вами.

Я признаю, что я, Скатулин Николай Иванович,

родился 18.11.1927 года, в селении Верхний Остров,

Устюженского района, Вологодской области, о чем в книге

регистрации актов о рождении 1927 года, ноября месяца, 20

числа, произведена запись за № 59. Регистрация произведена

в Крутецком сельском совете, Устюженского района,

Вологодской области. И прописан я в милиции, квартальной

книге города Устюжны, по улице Левая Набережная, дом №

69, и что я состою на учете в военкомате. При уходе в

Советскую Армию в 1944 году я не выписывался из домовой

книги и в милиции, и я остаюсь прописанным по этому

адресу навсегда. Вот фото реки Мологи и левой стороны

города и наш дом на берегу в самой дали, предпоследний, у

карьера с глиной. На фото видна колокольня Покровской

церкви, а за ней, примерно, наш дом по порядку,

двенадцатый.

Как я написал, так написано в свидетельстве о моем

рождении. А вот в свидетельстве о рождении моей жены,

Тамары Федоровны Созиной, выданное 1 июня 1931 года,

записано, что она родилась в 1928 году, 17 февраля, в городе

Устюжне, Ленинградской области. Получается, что мы

родились в одном городе Устюжне, почти в одно время, но в

разных областях, я – в Вологодской, а Тамара – в

Ленинградской. А в документах путаницы и разночтения не

должно быть. Название места рождения или иного события –

изменить нельзя. Я – женился в Ленинграде, но не в Санкт-

Петербурге. Что записано пером, то не вырубишь топором.

Вот с этой ошибки и начинается моя ошибочная жизнь.

5

6

Вот с этого и начинается моя повесть. Я понимаю, что

я нужен милиции, судье, чтобы меня посадить в тюрьму. Я

нужен военкомату, чтобы отправить меня в армию. Нужен

райкому комсомола, чтобы отчитаться в количестве членов

ВЛКСМ, и Ворошиловских стрелков. Я нужен

спиртоводочному заводу, как кочегар и слесарь. Они все есть

только потому, что я есть. Может быть в принципе, они мне

не нужны. Они меня не рожали, не кормили, не одевали, а

когда я вырос, они все, на все готовенькое, тут как тут. Я им

всем понадобился. Но оказалось, что и они мне все нужны.

Планета без меня неполная.

А впрочем, я готов им всем служить. Я человек

запрограммированный, как любить, так и ненавидеть. У меня

никогда не возникало мысли, чувства и желания быть

непослушным власти. Я никогда не думал ни о себе, ни о

других, я, видимо, от природы не зрелый, или просто дурак. С

одной стороны, это хорошо, с дураков меньше спроса. А с

другой стороны известно, что на дураках возят воду.

Я просто жил, ходил, делал, ел, пил. Может, даже

любил, но не более того, как все. Я признаюсь в своем

мысленном безобразии, в своей полной несостоятельности и

неполноценности. А что, иметь комплекс неполноценности –

это позор? Мой ум зависит не только от меня. Но от

окружающей среды, что я увидел, когда родился. А если

другие люди считают себя умными, порядочными, они

говорят об этом вслух, то от этого они умнее не становятся.

Они может быть правы, или хитрецы, красуются. Кто их

знает? А я даже себя еще не знаю. Кто – я?

Я должен сказать, как оговориться, что все фамилии и

имена, которые я упомяну, подлинные. Это мои люди. Они

хорошие, не то, что я. Они заслуживают упоминания. Они

были в жизни. Они составляли общество, страну, Родину.

Многие были рядовыми, а некоторые отдавали приказы от

имени Родины. Они были такими, какими и должны быть. И я

6

7

был такой же, как и они, многих хуже, а многих лучше.

Думаю, что о хорошем, что писать? Что хорошо, так и ладно,

а вот, что было плохо, то о том следует упомянуть. Такова

наша жизнь. Почитайте мое личное дело офицера, не в счет

семь лет службы красноармейцем и сержантом. В моем

личном деле, кроме пакости, не написано ни одного доброго

слова, за все 26 лет офицерской службы, из 33 лет в Красной

Армии и в Советской Армии. Начальство о подчиненных

боялось говорить хорошо. То ли потому, что оно было такое

же или потому, что условия жизни были очень суровые. Мне

известен и такой факт. Если начальник напишет хорошую

аттестацию, то меня надо выдвигать на вышестоящую

должность. А должности все заняты, так что вместо себя, что

ли поставишь? Вот, если освободится должность, кто-то

уйдет в запас или погибнет, то тогда на меня могут написать

хорошую характеристику, опять же, если в милости у

начальства, на выдвижение.

Итак, вверяю вам, читатель, свою жизнь. Я уже умер и

не подлежу суду. За то, что я плохо делал мне стыдно. Но я

всегда хотел быть хорошим. Я мечтал быть героем. Да, я –

мечтатель. Получилось длинное вступление. А из него вы,

мой дорогой читатель, обо мне уже кое-что узнали. Я

понимаю, что не надо было начинать писать повесть о себе,

начиная с Адама и Евы. Но что интересного, если я не изложу

свой взгляд, свои мысли? А напишу коротко и просто,

пожалуйста: родился, жил, был, умер. Все, короче некуда.

Город Устюжна, где я родился, входил в состав

большого государства по имени СССР или Советский Союз.

При мне матушка упоминала, что я родился в больнице

города Устюжны, а старший брат как-то сказал:

– Коля, да ты родился на хуторе Верхний Остров, в

бане.

7

8

– Ничего себе? В бане? Хорошее место. В бане

моются. Надеюсь, что и меня помыли, как только я родился?

Так вот почему я люблю попариться в баньке с березовым

веничком.

Так ли, нет ли, я не помню. Но мне в обоих случаях

приятно, что я родился, я – неописуемо счастлив. В наших

местах раньше детей рожали, где придется, где заставали

роды роженицу. Случалось в доме, на покосе, на жатве в поле.

Так, я слыхивал. А ожидаемые роды часто принимали в бане.

Баня идеальное место для родов. Черные бани хорошо

топили, мыли, кипятили воду. Даже делали родильное ложе,

сколачивали дощатый щит. На него расстилали полотняную

льняную дерюжку, типа простыни.

А дальше по-всякому, кому как повезет. Роды

принимала бабка повитуха, если оказывалась под рукой такая.

Муж сидел в это время в предбаннике и выполнял команды, а

то не редко и сам принимал роды у своей жены. Как мне

сказывали, к родам было приготовлено все необходимое,

например, тазики, белье для роженицы и ребенка,

марганцовка, и различные травы, настойки. Это я описываю

по рассказам. А вот остальное, что буду описывать, то это я

знаю, помню и вижу.

Наша баня, в которой родилось не одно поколение, и

до сих пор цела. Она с хутора перевезена вместе с домом в

Устюжну, наверно, в 1937 или 1938 году, и стоит во дворе по

улице Левая Набережная, дом 69, кажется теперь набережная

Декабристов, 70. Причем тут декабристы? Бревна в бане

смоловые, продымленные, прожаренные. Они не гниют, им

нет износа. Поскольку еще на корню смолу из них не брали.

Я когда бываю в Устюжне, смотрю на эту баню, как на

свое, на родильное ложе и вспоминаю свое детство. Сколько

раз я в ней мылся и плакал от едкого дыма, задыхаясь

горечью. Посылали подбрасывать дрова в печку. Дым

8

9

выходит через окошечко в две ладошки и через открытую

дверь в предбанник, а у него нет потолка, и уходил на

чердачок. Издали видишь, как из всех щелей валом валит

дым, будто баня горит. Но мыться в такой бане прелесть. От

стен пышет смолистое, запашистое тепло, а от печной кучи

каменья пышет каленым жаром. Если случаются девки около

бани, то поют частушки. И на них любо-дорого смотреть. И я

им подпеваю.


Топится, топится в огороде баня.


Женится, женится мой миленок Ваня.

Не топись, не топись в огороде баня.

Не женись, не женись мой миленок Ваня.

Я хожу и к больнице, когда бываю в Устюжне. Она за

рекой Мологой, почти напротив нашего дома, около

страшного места. Рядом с больницей тюрьма, Казанское

кладбище и военные казармы. Спиртоводочный завод, а

милиция и суд немного подальше, в разные стороны. Во всех

этих теплых и светских заведениях я побывал в свое время.

Так что мне есть, о чем и что рассказать. Они все рядом, в

одном городе. Они были построены еще до революции, но

для меня построены.

В больнице я лечился два раза. Больница из красного

кирпича с большими окнами, высокими потолками и белыми

стенами мне казалась сказочным храмом, сотворенным из-зо

льда. Один раз, лет в пять, лежал я в больнице с матушкой

Екатериной Павловной, по отцу Сорокиной. Стыдно

говорить, завернулся половой членик, шкурка за головку, и

распух. Невозможно было оправиться. По преданию это

сделал старший брат Иван. Будто он завернул одежду

головки. А обратно было уже не развернуть. Он, вероятно,

орудовал вместо доктора. Наверно у меня не текла моча.

9

10

Усыпили малыша, и хирург Судаков, царство ему

небесное, спасибо, все сделал, что надо и как надо. Но

почему-то, как по теперешним научным понятиям, не сделал

обрезание. Я и сейчас вижу себя, как бегу по коридору в

одной рубашонке, а за мной бегут женщины в белых халатах,

ловят и кричат:

– Держи его! Держи его! Лови его!

И представьте себе, я помню, как уснул под наркозом.

Я считал, повторял за матушкой, как вдруг, взорвался потолок

и кирпичи полетели в дырку, через которую было видно синее

небо. И я вылетел через это отверстие и угас.

О другом случае, как я лечился, расскажу потом.

Память выхватывает картины из моего быта и

сохраняет отдельные кадры навечно. Так что я продолжу

рассказ о своем детстве. Итак, я прожил на хуторе с 1927 года

по 19327 или 1938 год. Земля у моего отца Ивана Яковлевича

была собственная. Его отец Яков Трофимович, имел землю по

наследству от своих предков. У моего дедушки Якова и моей

бабушки Ксении, было, пять дочерей и два сына. Жили они в

деревне Перговище. Деревня была от роду земельная,

общинная. Ее жители никогда не были крепостными, но

исправно платили дань. Как мне известно, во времена моего

прадеда Трофима Кузьмича отвозили дань, продуктов целый

обоз, десяток груженых саней, по зимнику, какой-то барыне,

жившей под Санкт-Петербургом. Об этом упоминал мой

старший брат Леонид.

Яков Трофимович, мой дедушка, пять дочерей выдал

замуж с приличным приданым, а сыновьям, моему отцу

Ивану и моему дядюшке Михаилу, отдал землю. Я слыхивал,

что так полагалось по закону, который ограничивал дробление

земли. Сыновья, Иван и Михаил, вышли из земельной

общины во времена правления Ленина в период НЭПа, где-то

после двадцатого года, потому что мой брат Леонид родился

еще на Перговищах в 1922 году. И переехали на хутор,

10

11

отстроились и приобрели кое-какую живность и технику. Так

что у моего отца дом стоял на своей земле, а в триста метрах

дом моего дяди, то же на своей земле. Я это подчеркиваю,

потому что собственность – это вещь неприкосновенная и

неприкасаемая.

Мне повезло родиться на своей земле и стать тем, кем

я стал. Каждый человек должен гордиться местом своего

рождения. Где я родился, это было прекрасное место. Теперь

давно его нет и в помине. Вокруг дома были поля и покосы,

клюквенные и голубиные болота, грибные сосновые,

березовые и дубовые леса. Около дома, под окном –

муторезное озеро, на нем крякали утки. А какие в озере

водились красные караси и лени, можно только отнести к

сказке. Караси шириной в сковородку, отрезали хвост и

голову, а уж потом жарили одного. Украшением являлись

вокруг полей и домом березовые рощи и полосы, на которых

видимо-невидимо зимой собиралось тетерок. Черные кочки

сплошь усыпали березняк. Отец иногда лениво брал

ружьишко и сбивал две-три тетерки на суп и жарковье.

Перед домом, и с другой стороны, перед входом,

стояли толстые березы со скворешниками. Дом наш очень

длинный. К новому дому примыкала зимовка с коридором,

сенями и клетушкой. За ними холодный двор, где всегда

стояли лошади, одна или две. Выйду на мостик, а лошади

смотрят на меня, такими умными глазами, как будто со мной

здороваются, мотают головами, разговаривают, прядут

ушами. За холодным двором теплый коровник из толстых

бревен. Три-четыре коровы и два десятка овец все смотрят на

меня. А на верху громадный чердак во все строение, без

перегородок. На чердаках хранились съестные припасы.

Кадушки с капустой, грибами, с рыжиками и груздями, с

ягодами брусникой и клюквой, с мясом, творогом и солью. А

под крышей, подвешены к стропилам, окороки вяленого мяса.

Все сделано капитально, по-хозяйски и навечно.

11

12

Все это, внутри строительное пространство, я самого

раннего детства осваивал и обживал. Лазил по чердаку, а

подвалы, между стен. Это было постижение окружающего

мира. В доме не было ни одной игрушки, ни одной книжки,

кроме учебников братьев Леонида и Ивана, которые

содержались в холщовых сумках. Правда, была одна игрушка

очень недолго. Матушка на базаре в городе Устюжне купила

мне глиняную свистульку. Я помню мгновение, когда я дул в

свистульку, по переменно затыкая отверстия пальцем, и она

издавала переливистые звуки рожка. Это было на базаре за

длинной сероватой церковью. По одну сторону базар, а по

другую – длинная прямоугольная площадь, на которой были

горки глиняной посуды. А перед площадью посад, слева

хозяйственная лавка, по улочке выход к почте, а справа, на

углу домик, трех сестер учительниц. Дальше выход по улице

к школам и справа к милиции. Так было и так запомнилось. Я

был самый счастливый человек. Бегал вокруг церкви и

свистел. Когда во второй раз родители привезли меня на

базар, то церковь разбирали, мужчины сидели в серой,

запудренной одежде на стенах и ломами ковыряли кирпичи. А

в третий раз, когда приехал, то церкви уже не было, только

серостью поблескивал пол и на нем уже был базар.

Когда я постигал свой дом, возможно года в три, меня

постигло несчастье. Наш дом внутри большой, без

перегородок, как сарай. У стены русская глинобитная печка с

полатями, под которой лестница в погреб, и там, в запечке, мы

спали. Один раз, слушая чтение отца, про Тараса Бульбу, я

захотел спать и пошел самостоятельно на свое место в

запечек. И там я провалился в подвал, лежачая дверь была

открыта. Когда упал, я ощутил себя, у меня проснулось

сознание. Я до сих пор помню это состояние памяти. Я лежал

на песке, пищал и ждал, когда меня поднимут.

12

13

И еще, зимой в морозы по середине пола ставили

жестяную печурку. Подкинут дров, пламя в печке гудит, она

раскаливаеся докрасна. И вот на эту жестяную сковородку я

упал правой щекой, будучи от роду двух-трех лет. Мне

кажется, что я и сегодня вижу свое лицо, хотя я тогда видеть

не мог. У матушки было одно зеркальце 15 на 20 сантиметров,

она его берегла, никому не давала.

Что было, не возможно пересказать. Щека дымилась,

поджарилась до румяности, как рыбина на сковородке и кожа

отвалилась. Рев, крик, слезы, суматоха. Я думаю, что я

потерял сознание на какое-то мгновение. В памяти остались

две вспыхнувшие звезды, мгновение касания печки и

смазывание щеки сметаной и маслом, вероятно льняным. Я

долго лежал перевязанный тряпками, всю зиму и весну. О

какой медицине можно говорить в зеленой и дедовской

глуши. Вряд ли можно ребенка с сожженной щекой зимой

довести до города. Однако вылечили настолько добротно, что

только после сорока лет, на щеке обозначился, ожег, в виде

легкого потемнения, словно загар. Да этой щеке не везет. на

войне, после разрыва немецкой бомбы, каленым осколком

погладило опять правую щеку, т чего активнее стала расти

щетина. Хорошо, что осколок не угодил в лоб, а то бы некому

было писать свои мемуары. И человечество бы многое

проиграло.

Помню, как я вышел на улицу. Меня матушка

отправила к отцу. Слева в сорока метрах баня, а правее –

амбар, на высоком ряже. Мне надо идти над озером к посаду

дяди Миши, чтобы выйти на покосы. Утром рано, в теплую

погоду, светило огромное солнышко, величиной в тележное

колесо. Буквально струились от него лучи, как длинные

желтые веревки. Они упирались мне в лицо и слепили глаза.

Я хватал лучи левой рукой и смеялся. Матушка подала мне

торбочку из цветастого платка и с удивлением посмотрела на

13

14

меня. Но тут же поняла, что я смеюсь от солнечной радости,

потому что смешное солнце играет лучами на моем лице.

– Иди, сыночек, иди родненький. Солнышку

радуешься? Дорогу знаешь? Папа, небось, на покосе

проголодался, и ждет завтрак. Иди, мой, ненаглядный

сыночек. – Матушка пригладила мои волосы, цвета осенней

травы, жесткой и пожелтевшей, с вихрем на виске.

– Ну, ладно, хватит, гладить меня. Я пошел. Ты

придешь? Ты не забыла, что обещала нарвать мне ледуники?

Я хорошо помню, как шел через посад дяди Миши.

Перелез через два забора, высунув в сторону жерди, они

вместо калитки. Мы ходили через его двор и пастбище. Так

была устроена дорога к реке Мологе, через покосы, на кочках

у рыбного ручья. Я поднялся на взгорок, на покосную гриву, и

увидел отца. Он шел широким прокосом ровно и степенно,

как лошадь с тяжелым возом с мешками ржи. И слышно

было, как коса, шипя гадюкой, резала траву:

– Иидджжих, иидджжих...

А плечи отца в мокрой рубахе, словно лемеха плуга,

отворачивали пласты парной земли, вороха зеленой травы.

Увидев меня, отец вторчил косу между кочек и поспешил ко

мне. Вскоре пришла матушка. Я сидел на холстине и слушал,

как скрипели коростели в свои скрижали:

– Дджжжа, джжжи...

Эти звуки несколько созвучно с дойкой коров, когда

струи молока, ударяются в молоко: дджжа, дджжи. Матушка

нашла соты медовиков и накормила меня медом. Такого

духмяного меда я больше никогда не едал, в нем был аромат

изысканных полевых цветов. Медовый дух перехватывал

дыхание. В нем была сладость, горечь, терпкость, запах и

привкус цветов, неба, воздуха, земли и живых существ.

Я брал в руки грабли и пытался на гриве грести

грустящее зеленое сено, как матушка. Грабли двухметровые

и, не наступая на зубья граблей, граблевище било мне по лбу

14

15

или по затылку, учило уму и разуму. Эти грабли делал

дедушка Яков Трофимович. Они были, как игрушка, их

хотелось держать в руках, и что-то ими делать, действовать.

Эти грабли не просто орудие труда, а произведение искусства.

Каждая часть их, колодка, ручка, зубья отделаны до красоты и

изящества, выстроганы, выточены, ровные и симметричные.

В них нет ни одного гвоздя. Мой дедушка был мастеровой

крестьянин, все делал своими руками. Он верал лапти и плел

корзины ягодные, грибные и гуменные. Он и лодки из осин

долбил, распаривал ботники, и кадушки бондарил. В доме все

было сделано руками дедушки: деревянные ложки, миски,

солонки и подовые лопаты, таскать караваи из печи.

Был у нас еще дедушка Гаврила, старший брат Якова,

несчастный человек. Еще, будучи ребенком, в зыбке, как

гласила молва, его уронили и затоптали пьяные мужики в

какой-то праздник. И он остался на всю жизнь глухонемым и

никогда не женился, жить остался с братом. Я помню, как он

мычал и жестикулировал руками и пальцами. Отец мой и

дядя Миша понимали его и умели с ним разговаривать

мимикой лица и жестами рук. Мне стыдно признаться, сейчас

за детские поступки и не позволительные шалости, когда я с

братом Иваном, подсмеивались и дразнили дедушку Гаврила.

Как сейчас вижу, дедушка Гаврила качает в зыбке моего

младшего брата Олега, а я с братом Иваном, он старше меня

на три года, бросаемся с печи в него валенками и сами

прячемся за баррикады их валенок. Дедушка Гаврила грозно

мычал и грозил кулаками. Это был сильный, здоровенный

человек. Он ходил на медведя с рогатиной и побеждал.

Сказывали, что если воз с поклажей, с сеном или дровами,

застрянет в болотной канаве, то он один поднимал повозку, и

выносил на сушу. Два мешка с зерном по пятьдесят

килограмм под мышками носил по лестнице на мельнице.

Был у дедушки Якова и третий брат Иван, но о нем расскажу

потом.

15

16

Два брата, Яков и Гаврила, делали верши, вятеря,

кужи, мережки и ловили рыбу. Они на ботнике вечером

отправлялись на озеро, бывало, брали с собой и меня, и

ставили свои снасти в травяном муторезе, в прогалинах и

протоках. А утром чуть свет привозили корзины красных

карасей в сковородку, и темно-сизых линей в полено. Такие

отопки, что одному ни за что не съесть. Матушка жарила

рыбин в молоке и пекла овсяные блины, настолько тонкие,

что они просвечивали. Отец любил именно такие блины,

макая ими, сложив в трубку, в молочную уху после жарки

рыбин. Рыба и блины по вкусу сладкие, приятные, просто

объедение.

Семейство наше состояло из двух дедов: Гаврила

Трофимовича и Якова Трофимовича, по фамилии, мне

кажется, они были Трофимовы; родителей моих, Ивана

Яковлевича и Екатерины Павловны Скатулиных: и по

старшинству сыновей их, братьев моих Леонида, Ивана,

Николая и Олега. Предки наши, по сохранившимся сведениям

издалека, и давно проживали в деревне Перговищи,

Крутецкого сельсовета, Устюженского района, всевозможных

области: Череповецких, Ленинградских, Вологодских. Это по-

новому административному делению.

А по-старому, почти все называлось иначе. Устюжна

даже бывала Бежецкого уезда. И по писцовой книге, деревня

писалась Перговиша. А хутор Верхний Остров назывался

Пустошью. Остров Верхний, однажды принадлежал

Годуновым, сначала отцу, царю Борису, а потом его сыну

Алексею Никитину. Это было, как записано в писцовой книге,

в 7104 году. Это значит, по первоначальному исчислению, как

помнит человечество, и как установлено по-новому, это было

5508 лет до рождества Христова, то есть до нашей эры. Если

подсчитать, то получается, при вычитании из 7104 годов 5508

лет, по нашему, по новому стилю, запись была произведена в

16

17

1596 году. Так что года люди считали и до Иисуса Христа. В

писцовой книге так и записано, что мои предки жили в это

время, в 1596 году. «Деревня Перговиша, а в ней... – далее

перечисляются имена и фамилии... – Ивановы Васко да

Омелянко...». Я думаю, что это имена моих предков.

Известно, сохранилось в памяти, что в нашем роду были

Иваны не однажды. И фамилии писались по именам. По

схеме нашего родового дерева, который я установил с братом

Леонидом, самый дальний предок был Иван. Если начинать

перечислять с меня, то вырисуется такая картина: Николай,

Иван, Яков, Трофим, Кузьма, Иван, Иван. Эти имена

сохранились в писцовой книге и в памяти живущих потомков.

Известно, что у Кузьмы был еще сын Леонтий, а

дальше сын Андрей. Этого прадеда я хорошо помню. Отец

его всегда называл Леонтевич. Эта ветвь сохранилась. У

дедушки Андрея я помню, были дети: Егор, Александр, Иван,

Марья и Анастасия. Все они, как и мы по новой фамилии

Скатулины. Мне известно, что красноармеец Александр,

погиб в бою с немейко-фашисткими захватчиками 30.07.1941

года, похоронен на станции Неболочи, Новгородской области.

Кажется, Егор был ранен. Об остальных мне мало, что

известно. Я сам был на войне.

Итак, мой прадед Трофим Кузьмич имел троих

сыновей: Гаврила, Ивана и Якова. Иван был рекрутирован в

царскую армию и отслужил в ней 25 лет, как положено, было

служить солдату. Теперь шпана не хочет служить 2 года.

Замечу сразу, чтобы было без обиняков, я срочную службу

отслужил 7 лет, да офицером отслужил 26 лет и дослужился

до полковника. Так что 7 лет ел солдатскую кашу. И каждый

мужчина обязан быть военным, и уметь воевать, а кто не

хочет, то тому места на нашей земле нет. Дезертиры все

подлежат расстрелу. Это к слову мое мнение. Это потому так,

что каждый должен воевать сам за себя. Никто ни за кого не

17

18

обязан воевать даже за деньги. Иван Трофимович отслужил

25 лет, вернулся домой, женился на солдатской вдове, муж

которой не вернулся из армии, на Панковой Варваре, у

которой были дети от первого мужа. А своих детей уже Иван

не имел по возрасту. Судьба.

Меня интересовал мой прадед Трофим. И вот что я

нашел. Трофим, просто Троша, был очень красивый парубок,

как и весь его род. Невысокого роста, коренастый, с

правильными чертами лица, с небольшой мужественной

горбинкой носа, греческого образца. Имел в меру

продолговатое лицо с хитринкой в голубых глазах.

Покладистый характер, доброжелательность к людям

не давали покоя лучшей половине человечества, не только

местным, но и дальним красавицам. Он был бабник, как

гласит молва. Может быть, поэтому долго не женился.

Веселый нрав, рассудительный ум, серьезность в делах,

трудолюбие, зажиточность и независимость его и его семьи

снискали уважение. Его знали все в округе до самого Санкт-

Петербурга. К нему, из-под города Санкт-Петербурга,

наезжала и барыня, зачем, это осталось неизвестно. Может,

как к старосте, может по любовным делам.

В Крутецкой волости Трофима избрали волостным

старостой, и до самой старости он им оставался. По

преданию Трофим был совершенно безграмотным, не умел не

читать, не писать. Но я не очень в это верю. Сидеть за столом

и пописывать бумаги пятьдесят лет, думается, что можно кое-

чему научиться. Хотя говорили, что он бумаги не подписывал,

а ставил крестики. Это опять молва. А может быть, он

прикидывался безграмотным. За подпись надо отвечать, а за

крестик спроса меньше. Я уже упоминал, что жители деревни

Перговиша никогда не были крепостными. И поэтому люди

были собственниками, жили зажиточно. У каждого жителя

была собственная и общинная земля. У Трофима, кроме

18

19

земли, был свой лес и дегтярный заводик. На делянках

корчевали пни и производили деготь, колесную и сапожную

мазь.

Когда дети Трофима подросли, и пора им было

учиться, то отец их, Трофим Кузьмич, распорядился их

судьбой по-своему, не спрашивая ни детей, ни жену Марию.

– Иван, – изрек отец, Трофим Кузьмич, тоном, не

допускающим возражения, – ты пойдешь учиться в школу

грамоте. Трех дураков в семье многовато. Гаврила – дурак, И

Яков – не далеко ушел. Вы оба будете коровам крутить

хвосты. Яков, твое дело управляться с домом. У Ивана орудия

работы будут – бумага и карандаш. А у Якова – вилы и топор.

Мария, готовь сына в школу.

После такого отцовского приговора, Иван запрыгал от

радости, а Яков заплакал горемычными слезами и бросился

бежать через огороды в ригу. Там он дал волю своим

чувствам, рыдая, как над покойником, своей будущей судьбой,

обливая слезами свою загубленную душу. Яков страстно

мечтал, хотел учиться.

– Я все равно выучусь, сам, один, без учителей, –

сказал Яков себе. А то, что сказал отец, то изменить никакими

просьбами не возможно. Трофим в принятии решения был

суров. Начнешь придуриваться, то незамедлительно

получишь чересседельника или супони. Побьет так, что

помнить будешь всю жизнь. У Трошки, говаривали, рука

тяжелая. Если слушаешься его, то он добрейший человек, а

нет, то измутузит до беспамятности. И Яков смирился. А что

же сделаешь? Да и ослушаться батьку большой грех. Может и

поп на проповеди охаять перед всем честным народом. Стыда

не оберешься. От стыда не убежать никуда. Стыдливость,

совестливость, это, что-то вроде неписаного закона, – главная

черта человека, как признак ума.

19

20

– Вот, посмотрите, я сам выучусь, и читать и писать

научусь, – дал себе клятву Яков, вытер слезы кулаком, и,

припрыгивая на одной ноге, полетел домой, довольный своим

решением. И стал Яков сам тайком учиться. Когда брат Иван

приходил домой из школы, и рассказывал, хвастаясь, чему

там учился и что делал, то Яков подслушивал и подглядывал.

Потом эти каракули, в виде букв и цифр, записывал на

гладкой лучине, разрезанной на квадратики и тонкие

пластинки. Эти записи он заучивал и запоминал, а потом

складывал в слоги и слова. Да так успешно учился, что

постиг первичную грамоту, чтения текста и счета чисел,

раньше своего старшего брата Ивана.

Яков показал свои способности, и на работе в

домашнем хозяйстве. Он быстро понял и схватил, что от

правильного ведения хозяйства зависит благосостояние его

семьи. Научился правильно и вовремя пахать, сеять, и

убирать урожай без потерь. Научился рубить лес,

организовывать работу бригад, руководить поденщиками. Он

стал десятником на лесных купеческих и барских нивах,

вырубках леса, и на сплаву леса, перевозке, вязке в плоты и

гонки плотов по реке. Купцы высоко ценили Якова

Трофимовича, как подрядчика на лесосплаве. А лесов в

наших краях, по реке Мологе и притокам, было видимо-

невидимо. Даже при Советской власти, беспощадно

истребляли наш богатырский лес, мулом на тысячу

километров запруживали всю Мологу на все лето, но не

сумели весь погубить.

У Якова Трофимовича на лесосплаве, как и все

рядовые сплавщики, работали сыновья Иван и Михаил. При

этом десятник, как утверждает молва, сыновьям спуску не

давал. Платил по распоряжению купца, как всем, в день пять

20

21

фунтов хлеба, два фунта мяса и 50 копеек. Фунт весил 400

грамм. Каждый работник зарабатывал за сезон по 50 рублей и

более, а корова стоила 10-15 рублей.

У Якова Трофимовича, моего дедушки, была жена, как

я уже упоминал, по имени Ксения, как утверждала молва,

первая красавица в волости. Дедушка был очень красивый,

невысокого роста, но представительный мужчина. Я его

хорошо помню, как сейчас вижу. Это был кряжистый мужик,

с грудью выпуклой широкой, с длинной белой бородой. Моя

сестра утверждает, что я похож на дедушку Якова. Но, не

хвастаясь, скажу, что я, вроде бы, мужчина – ничего, крепкий,

подходящий. И если я похож на дедушку Якова, то я этим

очень горжусь. Я тогда – счастливый человек. Надо всегда

быть самим собой, но не хуже предков.

Так вот, моя бабушка Ксения, я ее не видывал и не

помню, даже по рассказам, нарожала моему дедушке Якову,

много красивых и умных детей, кажется семь или восемь

душ. Вот их имена: Ирина, Марфа, Мария, Степанида, опять

Мария, Иван и Михаил. Две Марии получились по вине

приходского, и погостовского попа. А дело было так. Когда

принесли в церковь крестить пятую девочку, то поп был

сильно пьян, лучше сказать вдымину, с трудом лыко вязал. Он

опустил ребенка в святое крестилище и пошатнулся, едва не

упал, его поддержали, поставили на ноги, а девочка все это

время лежала в купели. И уже захлебывалась, но вот поп

вынял их воды ревущего ребенка, перекрестил, и

скороговоркой, заплетающимся языком пробормотал, как

заученный псалом.

– Крестится раба божья Мария. Аминь! Аллилуйя!

Аллилуйя! – пропел в конце крещения поп, с радостью и

воодушевленностью, как на деревенском празднике за столом.

А родители, Ксения и Яков, наперебой шепчут попу:

21

22

– Батюшка, батюшка, у нас раба божья Мария уже есть

в семье. Разве ты не помнишь? Третья дочка?

– Тьфу, пропасть! Господи, помилуй! Прости, меня

грешника! Свершил прегрешение! Бес попутал! –

Перекрестился поп, посмотрел в потолок со страдальческим

ликом, будто его с иконы бог мазаный перстом щелкнул в лоб.

– Видит Бог, истинный Христос, поздно вы мне

сказывали, уже девица наречена, ничего изменить не могу.

Ангелы ее имя унесли на небо. И там ее имя записано в

святцы на веки вечные. Аминь! – И пошел поп, покачиваясь

за алтарь, видимо, требовалась новая порция причастия,

чтобы замолить грех.

Молись, проси у бога прощение, бог милостив, и он

отпустит все грехи и прегрешения. Девочку Марию вторую

вырвало и, слава богу, осталась жива. Во время войны я

видывал ее в Пестове. Немцы были рядом, кажется в

Будогощах. В свое время военторг из Ленинграда был

эвакуирован в Пестово. Я работал рыбаком с дядей Алексеем

Рябковым на старице. А жена сына, моей тетушки Марии,

работала в магазине военторга завмагом. Я у них иногда

ночевал на горячей лежанке в самом уголке, чтобы никому не

мешать. Они жили весело. Каждый вечер пели песни, а

тетушка Мария меня подкармливала на лежанке в темноте. Я

там был лишний и не имел права выходить из убежища.

Всех тетушек своих, я видывал и хорошо помню их.

Такие красавицы, просто заглядение. Все они вышли замуж.

Отец Яков выдал им хорошее приданое, а сыновьям по

наследству передал землю. Деревня Перговище располагается

на сыпучем песке вдоль старицы и перпендикулярно к реке

Мологе. В деревне одна улица, она упирается в сосновый лес,

молодой сосновый лес и за гумнами. С западной стороны, за

дворами, огородами и за старицей далекий вид на покосы с

олешником, километров на пять, до самого Поддубья, за

22

23

рекой на пригорке. А слева на круче, по сосновому лесу,

дорога в Крутец. Каждый день я туда и обратно совершал этот

путь в школу. Прохожу от дома до реки с километр. Через

реку перевозят родители или старшие братья, а обратно как

придется, иногда жду перевоза часами. Затем до Перговищ

надо идти с километр, да до Крутца больше двух. В общем,

целом набирается, от дома до школы, до пяти километров. А

зимой, чтобы пройти по снегу, родители протаскивают иногда

лошадью сани. Хорошо, что по этой дороге ходил я всего три

года. От Перговищ летом иду поверху, а обратно в тени под

горой по тропинке около болота.

В деревне Перговищи всего пятнадцать жилых домов,

по одну сторону семь и по другую – восемь. В шести домах

жили наши родственники от Кузьмы и Трофима. Это

Васильевы, Панковы, Скатулины, Вениковы и снова Панковы.

Очень дальние родственники Ивановы. Родня в десятом

колене, в глубине веков. Это теперь кругом тебя живут чужие

люди, а раньше – родственники и свои люди. Все люди знали

друг друга в лицо, не забалуешься, и бандитизмом не

займешься. А если что, пойдешь против общества, так голову

на бок свернут. Так бывало не раз. Заворуется мужик,

поймают и голову свернут на бок. Так с кривой шеей и будет

человек воришка весь век доживать. Нет, никакого суда и

тюрьмы.

На 1940 год, все старое поколение жило в деревне, но

большинство из молодежи разъехались по городам и весям,

получив образование или профессии. В том числе

разъехались и дети дедушки Якова. На Перговищах не

осталось ни одной живой души. Но я уже сказал, что мы были

связаны родственными отношениями со многими жителями.

И мои родители ходили в гости. И я каждый день, идя в

школу и из школы, а то и в магазин в Крутец, встречал

23

24

родственников. Начиная от реки, в домах жили следующие

жители деревни: 1. Кудрявцев Федул. 2. Васильевы. 3.

Тормозовы. 4. Панковы. 5. Скатулины, дом Якова

Трофимовича. 6. Ивановы, Степанида с сыном Минькой. 7.

Ивановы В. В. и М. В. 8. Ивановы К. И. 9. Кудрявцевы. 10.

Кудрявцевы В. Ф. 11. Веникова Варвара. 12. Скатулины А. Л.

13. Соловьевы, 14. Панкова Варвара и Иван Трофимович

Скатулин. 15 Генераловы. 16. Скатулин М. Я. Фамилии

жителей хорошо знал мой старший брат Леонид. Он родился

на Перговищах, перед переездом на хутор. На схеме

крестиками отмечены дома, в которых жили наши

родственники, ближние и дальние. Но как я уже упоминал,

что большинство разъехались. Особенно деревня понесла

большие потери во время войны. И я за свою жизнь редко

встречал своих тетушек и дядюшек. Однако, судьба с

некоторыми родственниками меня все-таки свела.

А сейчас расскажу об отце и дядюшке Мише. Оба

брата в период первой мировой войны служили в царской

армии, как и все люди по призыву. Дядя Миша служил в

кавалерии, и во время гражданской войны. Он был в

знаменитой коннице буденнице, в первой конной армии

Буденного. Дядюшка Миша невысокого роста, поджаристый,

с черной густой шевелюрой волос, с маленьким аккуратным

личиком. Шустрый парень, сорви голова. Был случай, как в

один из разъездов в разведке попал плен к белым, где-то на

Украине. После допроса, его раздели до гола, связали руки за

спиной проволокой, и с товарищами посадили в телегу,

повезли к овражной балке на расстрел. Выехали в поле, а тут

навстречу из балки выскочил красный разъезд, сотня

красноармейцев. Началась рубка. Эскадрону белых не до

пленных, не до расстрела. В этой суматохе дядюшка Миша

скатился в овраг и бросился бежать по балке в кусты. К

белым поспела подмога, а красных оказалось меньше, и

24

25

конники ускакали, так же быстро, как и появились. Беляки

опомнились и долго искали пленных вокруг и по дну балки,

да так беглецов и не нашли. Да на войне особенно долго

поисками заниматься и некогда.

Выстрел грянет, ворон кружит. Дядюшка с двумя

приятелями залезли голые в болотную грязь, а лица прикрыли

травой и ветками. Так пролежали весь день до ночи. А в

темноте грязные, голые, как лунатики, долго шли к своим на

север. И утром наткнулись на свой полевой караул. Как

говорят, свой – не свой, на дороге – не стой. Караульный

начальник не поверил россказням обнаженных и как шпионов

поставил к стенке. Но среди красноармейцев нашелся

законник, который не дал расстреливать, а повел голяков в

штаб. Такое было самоуправство. Каждый считал себя

начальником и судьей. Там все выяснилось, за ними

прискакал свой эскадрон. Так и провоевал дядюшка Миша до

конца гражданки, а, придя, домой женился на Ефросинье из

деревни Федоровское, Перского сельсовета. Ефросиния

родила ему дочь Раису и сына Александра. Я вспоминаю, что

мы его звали Шуркой.

Отец мой, Иван Яковлевич, плотный мужчина, выше

среднего роста, с густыми русыми волосами, с прямым носом

с заметной горбинкой, видимо, унаследовал от своих предков.

Мне думается, что в начале тысячелетия, наши предки

пришли из Греции в эти места. И на севере побелели. У отца

продолговатое лицо, обкатанное, без выступов, с простым

открытым взглядом голубых глаз. Есть фото в три четверти в

военной форме. Он был в первую мировую войну солдатом

царской армии. На фото весьма представительный молодой

человек, что называется красавец мужчина. Иван Яковлевич

неплохо пел, прекрасно плясал, хорошо играл на балалайке.

Кстати, дядюшка Миша отлично играл на гармошке. В

общем-то, ребята были, что надо. Иван был ответственный и

25

26

скромный, даже серьезный парень. Но, конечно, в праздники

по пьянке, хорошо умели драться. Как и все мужики в

деревне, силушкой мерялись до синяков и шишек. А иногда

драки заканчивались полным разбоем. Как говорил Вениамин

Викентьевич Волков, механик винзавода, когда я работал на

заводе слесарем, что если в праздник в деревне двоих, троих

не убили мужиков, то это, что за праздник.

Иван не был болтуном, не выскакивал вперед, не

красовался. Немногословный, рассудительный и надежный

мужчина нравился многим. Не случайно мой дедушка, при

разделе земли между сыновьями, остался жить с Иваном, а не

с Михаилом, при этом, взял с собой жить глухонемого брата

Гаврила. Иван Яковлевич, отец мой, служил в царской армии,

воевал на германском фронте. Я читывал, что слово германец

переводится на русский язык, как кричащий. Это было во

времена римской империи. По лесам на севере жили дикие

племена. Они общались между собой криками.

Цивилизованный мир римлян и наделил их кричащими

людьми, тоесть, германцами.

Я не могу с большой точностью утверждать, но мой

отец, вероятно, участвовал в Брусиловском прорыве. У него

было трудно получить информацию, поскольку он был не

более, как пешка, на поле боя. Но по рассказам получалась

многозначная картина. По утверждению отца, вся дивизия –

двенадцать тысяч человек, попала в окружение. Служил он

144 Можайском полку. Их батальон где-то в Польше, а может

на границе с Литвой или Пруссией, но в этом круге, застрял в

болоте. По словам отца, не было патронов, как обычно в

российской армии, перед боем дают по пять патронов на

человека. Не было продовольствия. Один раз пришли кухни,

но в котлах с протухлой пищей. Войска были не управляемые.

Как-то ночью переспали в лесу, что называется гуртом.

Почему-то был приказ дивизии задержаться тут в лесу. Но

26

27

саперный батальон не послушался приказа и ушел ночью, и

избежал плена. Утром полки дивизии беспорядочно вышли в

поле, чтобы найти жилье и пищу. Как известно, самое важное

на войне управление. От неуправляемости и предательства

гибнут огромные, сильные и могущественные армии и

страны, как например, Золотая Орда, Наполеоновская и

Британская империя, и как Царская Россия

и Советский Союз. Управляемость – это и есть могущество и

мощь, единственная сила армии и страны.

Так вот, вышли солдаты огромным стадом в поле, а там

оказались посадки картофеля. Естественно, все бросились

копать картошку. За этим занятием и застали наших солдат

германцы, подготовясь к этому заранее, устроив засаду.

Германцы открыли огонь из пулеметов поверх голов.

Солдатам ничего не оставалось, как залечь в борозды

картофеля, и жевать сырую картошку. Ну, что делать?

Патронов нет, стрелять нечем. Германцы видят, что русские

не отвечают на их огонь, никакого сопротивления не

оказывают, и прекратили свой ураганный огонь. Все замерли.

Зловещая тишина. Ни единого выстрела. Кто-то из солдат

поднял на штыке белую тряпку. Несколько солдат встали на

ноги и винтовки штыками воткнули в землю. Человек десять

отправились за межу поля на переговоры с германцами.

Навстречу им вышло несколько германцев во главе с

офицером. Наш один офицер вскочил, выхватил винтовку и,

держа ее наперевес, пошел в атаку на германцев. Он заколол в

живот двоих германских солдат, но другие германцы его

подняли на штыки. Отец это видел своими глазами.

Германские войска управляемые, у них полный порядок.

Разговаривали недолго. Русские выдвинули только два

условия. Сейчас накормить солдат, а поле войны отправить

пленных в Россию без задержки. Германцы согласились.

Первое требование реальное и германцы выполнили

немедленно. А второе требование их не касалось совсем. Это

27

28

дело правителей. Потому что возвращением пленных будут

заниматься государственные чиновники и политики.

Вот и все. Отвоевал Иван Яковлевич. Его с

товарищами отправили на молочную ферму, которой владела

дородная рыжеволосая фрейлина. На ферме было

военнопленных человек двадцать. Жили они в добротном

сарае. Их охранял с винтовкой один германец, отставной

солдат. Отец мой пас овец и стриг шерсть. Когда овцы болели,

то лечил их вместе с ветеринаром, а баранов кастрировал. Он

в совершенстве овладел профессией лечения животных и

кастрирования. Так что потом, по возвращении домой,

занимался этим делом успешно, хотя и не имел ветеринарного

образования. А у нас в округе ветеринаров и не было. Я

помню, как у соседей или в деревне, отец кастрировал пяток

баранов, и яйца тут же бросали на сковородку и жарили на

закуску. Водка стоила 6 рублей пол-литра. Я тоже ел яйца,

очень вкусное диетическое блюдо. Отец лечил и коров. Это я

видел своими глазами.

Я не могу умолчать, и не вижу ничего в этом плохого,

ходили слухи на моей памяти в детстве, что Ивана

Яковлевича соблазнила или заманила в любовные сети

хозяйка фермы. И будто бы даже пыталась женить его на себе,

так как сама была солдатской вдовой. Но военнопленный не

согласился. Откуда стало известно моей матушке об этой

истории, я не знаю. Видимо, он сам по пьянке проболтался.

Он до армии не знал мою матушку. Иван Яковлевич не

поддался соблазну стать германским бюргером, и вернулся

домой, следуя из плена на крыше вагона. Его жизнь в

Германии стоит отдельного романа. Мать ревновала его и

попрекала германкой, а мне он не стал рассказывать этой

истории.

Но были случаи, когда наши солдаты военнопленные

оставались в Германии. Мне известен уникальный случай. А

28

29

дело было так. Уже после Великой Отечественной войны, у

нас в городе Устюжне в казармах были пленные немцы. Что

такое в переводе означает немец, я не знаю точно, но это

вероятно, нарицательное имя племени. Ну, немец, да и все

тут, может по образу мышления и фашист. Так вот, в 1944

году привезли в Устюжну еще партию пленных немцев или

фашистов. Я не буду утверждать, какое больше подходит к

ним наименование: германец, немец или фашист. Для меня

все они злодеи, и с последним наименованием мой разум

никогда не расстанется. Немцы для меня останутся врагами

навсегда. Фашист – это то же нация.

Так вот среди немцев нашелся пленный, который

довольно сносно говорил по-русски. Однако, будто бы, не был

ни разведчиком, ин фашистом. Советское начальство в лагере

провело следствие. Узнавали, что, не наш ли солдат

притворяется пленным немцем, будучи изменником Родины.

Оказалось, что просто немец и немец, говорит по-русски,

только и всего. Но откуда он и кто он такой все-таки? Стали

копать дальше и выяснили, что и в России по-немецки,

говорят, и это вовсе не значит, что они фашисты. Этот немец

еще в Германии говорил по-немецки и по-русски. Он там

родился. И считался немцем.

– Мой отец, – признался немец спокойно миролюбиво

и доброжелательно, – из деревни Люботово, что недалеко от

Устюжны. Он в первую мировую войну попал в плен, заболел.

Мать моя – немка, вылечила его. Он так и остался в

Германии. Мне отец много рассказывал о своей деревне

Люботово¸ Мишутинского сельсовета. Я люблю слово

Люботово. Мне оно очень нравится. В нем звучит поэзия и

музыка. У нас в семье все говорят по-русски, даже мама. Я

много прочитал русских книг. Свободно пишу и читаю по-

русски. Отец рассказывал, как в детстве пацаны бегали

купаться на реку Мологу. Рассказывал и про деревню

Самойлово и Перю.

29

30

Пленный немец назвал имена и фамилии некоторых

родственников и жителей деревни. Проверили. Все

правильно. Показания все сошлись. В Люботове есть

родственники и нашлись старики, которые знали его отца в

детстве и юности. В деревне думали, что он погиб на войне,

так как пропал безвести. Откуда было им знать, что в

Германии пленные умирали тысячами, а тут нашлась

сострадательная немка, молодая и незамужняя, которая

взялась лечить и ухаживать за пленным. Это целая история и

большой роман. И ничего странного нет в том, что молодой

русский пленный, будучи освобожден от конвоя, влюбился в

спасительницу и женился на ней. Естественно, остался в

Германии, создал семью. Рыжеволосая красавица родила

русскому воину четверых детей.

Вот так случилось, такая превратность судьбы. Теперь

сын его попал в плен в Россию и оказался именно на Родине

отца. Пленный немец, молодой рослый парень, порядочный,

воспитанный, исполнительный и дисциплинированный

человек, как и большинство немцев, приученный к порядку и

законности, быстро нашел попечителей, сначала среди

конвойных, а потом и у начальства. Мне говорил мой

младший брат Олег, что немца расконвоировали. Он свободно

ходил по городу. Горожанам пилил дрова, ремонтировал

заборы вдовушкам, вставлял стекла. Ему не плохо платили за

выполненные работы, подкармливали. Он выжил. Говорят,

что ходил на Родину отца в деревню Люботово. И ни разу не

пытался бежать на свою Родину, в Германию, как это делали

иногда другие военнопленные немцы. Но как показывает

история, только русские пленные из Германии могли убежать,

как народ смелый и бесшабашный до ужаса.

Но мне известен доподлинный случай другого

порядка, которым я не перестаю восхищаться. Моей тетушки

30

31

Марьи, муж Ефим, то есть мой дядя, в германскую войну

попал в плен к германцам. В эту, и в ту, бездарную войну,

половина российской армии была в плену у германцев. Так

вот, мой дорогой дядюшка, шесть раз пытался бежать из

плена, но всякий раз, при побеге его ловили и нещадно били.

Ой, какой это был отчаянный мужик. Только русская земля

может рожать таких бесшабашных людей. На седьмой раз

побег удался, и он добрался до своих войск. Всю Германию

исколесил вдоль и поперек. Три раза германцы приговаривали

его к расстрелу, а он, все три раза, ухитрился убежать из-под

стражи. Ефим в рубашке родился, конечно, в русской. Ефим

был парень красавец. Правильные черты лица, черная

шевелюра волос, усы гусарские, взгляд горячих карих глаз,

был неотразим для девиц. Как мне рассказывали, немки

помогали его побегам, прятали и кормили его. Дядюшку

Ефима я хорошо знал. Красота в нем сочеталась с

необыкновенным доброжелательным характером. Он находил

общий язык с любым человеком. Со всеми девками был он за

своего парня, запанибрата. Усатик с зеркальным отблеском

глаз, с обворожительной улыбкой и доблестной смелостью,

потрясал женские сердца. Конечно, кто кого соблазнял, я не

знаю.

Но подумать только, что немки открывали ему

запорные двери, укрывали у себя, под страхом наказания,

снабжали продуктами на дорогу, рассказывали об

окружающей местности, полицейских гарнизонах, военных

позициях. А Дядюшка Ефим в то время уже сносно говорил

по-немецки. Так что общался с женщинами запросто. А

добрые люди, хотя бы в лице сострадательных женщин, есть

во всех странах. Не было бы добрых, много было бы мертвых.

Но не всегда, из этого правила много исключений. Смотря,

какая война, и кто против кого воюет. Война между армиями

или армии воюют с народом.

31

32

Так вот, два немца пытались бежать из русского плена,

из лагеря в Устюжне. Но я уже сказал, что на Руси, особенно в

период Великой Отечественной войны далеко не убежишь,

когда на многих жителей нашего района пришли похоронки.

Немало вернулось с фронта и искалеченных сыновей и отцов.

Народ был обозлен до предела. И готов убить каждого немца

тут же, на месте. Два немца убежали их лагеря под вечер.

Пошли они на запад в сторону Пестова, на железнодорожную

станцию, по левому берегу реки Мологи. У деревни

Соловцово, в трех километрах от города их застала ночь.

Дело было к осени, ночи прохладные. Немцы нашли в

деревне теплую баню, ну в ней и заночевали. Бабы чуть свет

пошли в баню стирать белье и обнаружили немцев, подняли

шум. Слыхано ли дело, немецкие фашисты, убийцы

находятся в русской бане. Сбежались подростки

шестнадцатилетние, жаждущие повоевать. И отомстить за

братьей и отцов. А мне даже известно, что в деревне, испокон

веков живет народ драчливый, хулиганистый. А тут немцы

сами пришли к ним в дом. И что вы думаете, у детей к

фашистам была такая злоба и ненависть, что пленных

беглецов они растерзали тут же на месте, с благоговения

плачущих вдов и матерей, погибших мужей и сыновей.

Когда обнаружили немецких беглецов, то кто-то

позвонил в милицию, но конвой не успел приехать, подростки

беглецов зарезали, а женщины их предварительно били, чем

попало. Закон был один: убей его, или он тебя убьет. Такие

всюду висели плакаты. Беглецы защищались, некоторым

парням нанесли травмы, но гурьба ребят оцепила их и

свалила. Любовь к Родине и ненависть к врагам – это были

две движущие силы, и они победили в беспощадной и

кровавой войне.

Так вот, я описал, как по слухам отец попал в плен к

германцам, в первую мировую. А вот, как было по рассказу

32

33

отца, хотя, на старости лет, он плохо помнил все события, и о

многом умолчал, а я не настаивал на откровенности. В конце

концов, обнародовать, что-либо из своей жизни дело каждого,

как личное дело. Где-то к концу германской войны 1914 года,

Ивану исполнилось 20 лет. Его одногодки еще за год раньше

его были мобилизованы в армию. Но вот и его взяли. В

маршевые роты, как он выразился, в которые он попал, были

назначены на фронт, но совсем не обученные. Сначала их

отправили в Новгород. Это от Устюжны километров триста.

Там с месяц поучили пехотному делу. Стреляли из винтовок,

бегали в атаку, занимались штыковым боем, типа: длинным –

коли! кротким – коли! бей – прикладом! Вновь испеченных

воинов повезли на Вильно, теперешний Вильнюс. Но много

совершали маршей, и пешком топали на фронт, где сразу

попали под обстрел самолетов. Я понял, что его 144

Можайский полк, не умея и не зная, что делать, разбежался по

ротно под обстрелом и бомбежкой гранат. Как действовать,

при нападении самолетов не учили. Даже не было разговоров

о самолетах. Но вскоре собрались к вечеру, и пошли дальше,

никто не знает, куда и зачем они идут? В результате всяких

перипетий полк в составе дивизии оказался под городом

Шавли, как утверждал отец. Я думаю, что это был город

Шауляй, теперешней Литвы. Полк стоял в обороне у какого-то

Фольварка. Германцы начали наступление, производили

обстрел из пулеметов и артиллерии. В полк прибыл связной с

приказом отступать. Ну, на войне, как обычно солдат и

командиры мало, что знают, а порой ничего не знают. Отец

говорит, что много раз наступали и отступали. Входили в

соприкосновение с противником, постреливали, рыли окопы,

и отступали. Он не мог назвать местность, потому что и тогда

не знал их название.

Последний раз они отступали поспешно и

беспорядочно. Германцы по ним ударили с фланга. Все войска

дивизии перемешались. Нет рот, полков, командиров и

33

34

начальников. Бежали так, что солдаты побросали все,

вещмешки и шинели в скатках. С одними винтовками, без

патронов, вышли к своим артиллерийским позициям. Кое-как

разобрались и заняли оборону, стали рыть окопы.

– Народу, нашего брата солдата, собралось видимо-

невидимо. А германцы опять обошли нас. Чтобы не попасть в

котел, мы опять отступали. Шли дожди, а мы голодные,

грязные, измученные переходами и бестолковостью, с трудом

брели по раскисшей земле. Нет хлеба, нет патронов, ничего

нет, что это за война? Не ели несколько дней. Однажды

пришли кухни. Все бросились с котелками, а пища в котлах

прокисла. И этому беспределу, не видно было конца. Снова

отступали три дня. Всюду была стрельба, особенно справа.

Мы не успевали отступать, как германцы обходили нас.

Остановились на бувуак и заночевали в лесу все полки

дивизии. А саперный батальон, не послушался приказа

ночевать, и ушел в ночь, считая, что происходит окружение

дивизии.

Так оно и получилось. Пока русские спали, германцы

жестко управляли своими войсками, приводили себя в

порядок, обходили русских справа и слева, окружили

дивизию. Можайский 144 полк оказался в лощине. На утро

стали разбираться и только в полдень построились роты и

полки дивизии. И маршем тронулись в путь. Куда? Знало

только начальство, если знало, в чем, по рассказу отца, я

сомневаюсь. 144 полк, пыля ботинками в обмотках, прошел

деревню, вышел в поле, впереди посадки картофеля, вдали

синел лес, может в полукилометре. И вдруг, как из засады,

справа открыли германцы огонь из пулеметов, не по солдатам,

а поверх голов. Все бросились беспорядочно бежать в лес,

залегли и стали окапываться, кто чем, и как мог. Уже

большинство солдат были налегке, давно побросали лопатки,

34

35

шинели и вещмешки. Хорошо, что остались винтовки.

Патроны были кое у кого, по три, пять штук.

Отец мой, Иван Яковлевич, угодил в канаву. У него при

себе была одна винтовка со штыком без патронов. Шинель и

вещмешок бросил еще при первом бегстве отступления.

Германцы продолжали стрелять поверху, не давали подняться.

Один унтер сказал офицеру, поручику, как

видел отец, надо сдаваться. Офицер сорвал погоны с унтера,

отобрал винтовку, и, зарядив одним патроном, выстрелил в

германского пулеметчика, и убил его. Германцы пошли в

атаку с винтовками наперевес, стреляя на ходу. Поручик, наш

русский офицер, не поднимая наших солдат в атаку, один с

винтовкой наперевес пошел в атаку на германцев. Сходу

проколол одного германца штыком насквозь, а два других

германца убили его, заколов штыками и избив прикладами

винтовок на глазах у своих солдат. Вот и все. Отвоевались.

Русский офицер предпочел смерть в бою, чем позор в плену.

Но таких бойцов было немного, а единицы, где же были

остальные? Да они видели всю бессмыслицу военных

действий. Нет, ни управления, ни командования, ни

снабжения. Но солдат должен воевать везде и всегда. Бес

патронная война в одни ворота, убой мужиков. Голодные и

измученные переходами и мытарствами, раздетые и

оборванные, брошенные на произвол судьбы, без задач,

поддержки и прикрытия, 12 тысяч, вся дивизия солдат и

офицеров, сдалась в плен.

Из истории известно, хотя я не историк, что русская

армия разделилась на две армии, и пыталась обойти болото

при наступлении. Этим германцы и воспользовались.

Наступление русских армий Самсонова и Рамменкафта

провалилось. В плен германцам попало более ста тысяч

солдат, и более тридцати тысяч погибло русских солдат.

35

36

Генерал Самсонов застрелился. Он обещал царю разгромить

германцев, но не сумел это сделать.

Отец говорил, что потом их перевезли в город Порхим.

Я не знаю, что это за город. Много верст прошли пешком,

миновали границу, пришли на станцию, погрузились в

вагоны. И привезли пленных в город Тухль или Хухель, в

лагерь. Среди пленных был голод и болезни. Давали по

двести грамм хлеба эрзац, с наполнителем соломенной трухи.

Начались болезни и голод. Каждый день вывозили телегу

трупов из лагеря. А в городе Порхим было еще хуже. Давали

один хлебный кофе и кусочек кирпичного хлеба на пять дней,

который пленные съедали сразу за один прием. Отцу

посчастливилось попасть на ферму, где можно было выжить и

вернуться на Родину, разгромленную, разоренную,

разворованную, разбазаренную, на свою землю, нищую и

убогую кормилицу.

Когда мой отец вернулся домой из плена, ехал на

крыше вагона, многим и этого счастья не досталось, в России

шла гражданская война. В стране был полный хаос и

неразбериха. Красные и белые, анархисты и демократы,

благодетели народа, грабили и убивали его, не с чем, не

считаясь, чтобы только по господствовать, порулить и

поцарствовать. Все благодетели, ради этого, готовы были

отрубить голову России на плахе. Большая часть царской

армии разбежалась, солдаты вернулись домой. Они не хотели

воевать. Но образовывалось много новых и разных армий,

разбойничьих шаек, повстанческих отрядов. Кроме

добровольного вступления в армии, насильно призывали в

армию солдат, то белые, то красные, то синие. Не пойдешь, то

тут же шлепнут, как это и произошло в Устюжне.

В Устюжне, как я слышал в детстве у базарной молвы,

председатель ревкома, некто Ананьев, издал приказ, всем

36

37

солдатам явиться на приписку в Красную армию. Так ли, нет

ли, я за достоверность не ручаюсь. Однако жаждущих солдат

добровольно придти в армию оказалось мало. Тогда Ананьев

выловил семнадцать мужиков, бывших солдат царской армии

и осудил своей властью на расстрел именем реввоенсовета. В

один из дней, видимо, озверев донельзя, вывел

приговоренных под гору, за Казанское кладбище, и самим

арестованным приказал рыть могилу. Бедолаги, еще в форме

царской армии, в гимнастерках, обмотках, без ремней и

фуражек принялись за работу. Я глубоко убежден, что они не

верили, что их расстреляют ни за что, ни про что. А через

пару часов председатель ревкома Ананьев, поставил их на

свежевырытый песок по пять человек, и без всяких повязок и

мешков на головах, бесцеремонно расстрелял. Расстрелял

мужиков ни в чем не повинных и никому ничего не

обязанных. Они присягу новой власти не давали и не были

дезертирами и изменниками. Но на Руси давно повелось, кто

творит беспредел, тот и власть, а от нее защиты нет, не жди от

нее пощады, управы на нее нет, смешает с грязью за не понюх

табаку. И все потому, что нет законов, а наше мужичье –

неорганизованный народ.

Наш народ устюженский терпеливый, податливый и

послушный. Он веками терпит притеснение и унижение. Его

всегда попирали и делали с ним, что хотели. А почему,

какому-то ревкому нельзя понасильничать? Раздавить и

размазать по могилам беззащитных людишек? Кто запретит?

Мероприятие с загубленными душами возымело

действие. Через некоторое время все разбежавшиеся солдаты

явились на призыв. У страха глаза велики. Страх великое

дело. Он ломает волю и у сильного характером человека и

делает послушным его до автоматизма. В том числе, при

оцепенении, страх может заставить нас броситься на пулемет

с завидным геройством. Отец мой на призыв явился вовремя.

37

38

Его отправили в Питер. Некоторое время служил в

комендатуре, на гауптвахте, на Садовой улице.

Потом, по стечению обстоятельств, я, будучи

курсантом военного инженерного училища, был задержан

военным патрулем на Невском проспекте возле Пассажа,

когда проходил с сестрой Анной, за – не отдание воинской

чести, и, находясь во дворе, вспомнил отца. По галерее

второго этажа за решеткой расхаживали часовые. Тюрьма, что

надо. От этой картинки что-то внутри холодело. Лучше быть

под пулями в сражении, чем сидеть за решеткой под

прицелом часовых. На поле боя – я свободен: жить и умереть.

Иван Яковлевич вскоре был демобилизован и вернулся в свою

деревню на Перговищи. Судьба. Хорошо, когда все хорошо

кончается. Я это рассказываю за тем, чтобы мои потомки

знали, что было до меня. А о себе я еще расскажу. История

была и до меня. И будет после меня. Только надо не лениться,

писать ее на бумаге.

Помню в детстве, как разговаривали два братца, Иван

и Михаил, долгими зимними вечерами, при керосиновой

лампе, семилинейке. Они часто сидели на корточках у лавки,

типа скамейки с широченной доской, что можно на ней спать

одному человеку. Видимо, им надоедало сидеть на жесткой

доске, и присаживались на корточки, и дымили во всю

махрой, делая самокрутки из газеты, Ленинская искра, с

красным отпечатком. А я в это время лежал на печке, свесив

голову, и слушал их басни.

– Знаешь, брат? В Питере во время революции никаких

Сталиных не было. Ленин да Бухарин, вот вожди революции.

Этих все знали, даже мы – солдаты. А Сталин – это

самозванец, как Гришка Отрепьев, заслан к нам буржуазией,

мстить за убиенного царя, и за всех беляков.

– Конечно, брат, а как же иначе, только так. Само собой

разумеется. – Соглашался брат Михаил, буденовский конник,

38

39

кавалерист, сорви голова. – Конечно, может и так, – несколько

сглаживал Михаил. – За что боролись, на то и напоролись.

Так нам и надо, шантрапе, голи перекатной, развесили уши и

поверили в посулы, в сказки Ивана дурачка.

– Живем на своей земле, а задавили большевики

налогами. В одних портках хожу, вот смотри, – жаловался

Иван, – веришь ли, мне, брат? Хожу без подштанников.

Заплата на заплате, а давят, как кулаков.

– Иван, какие там кулаки? Дело не в кулаках. Собака

зарыта где-то глубже, и в стороне под корягой. Нас хотят

уничтожить. Отобрать у нас землю. Вот в чем дело.

– Бросить придется эту землю, хоть она у нас и

собственная.

– Что бросать-то? Отнимут и так, за не понюх табаку.

– Миша, Миша, братец ты мой, а как же нам и чем нам

жить?

– Поживем, увидим! Умирать-то будем не сегодня.

Так они беседовали до глубокой ночи. Я на печке

засыпал, свесив голову. Они, браться, выйдя из дому, никогда

не с кем о проклятой судьбе не разговаривали и никому не

жаловались. Осторожные были мужики. Знали, лишнее вслух

говорить нельзя. Тут же шпионы донесут кому надо,

председателю сельсовета Кругликову, что ходит в кожаном

пиджаке и с пистолетом на боку. Прилетит черный ворон, и

загремишь в кутузку, не успеешь мякнуть, прощай мама.

Страх – великая сила. Со страху можно умереть.

Когда братья, Иван и Михаил, вернулись из армии, уже

не из царской, а из Красной Армии, переженились. Жизнь

берет свое изначальное, а тут подоспел НЭП. Новая

экономическая политика дала возможность оживиться

деревне. Многим трудовым мужикам встать на ноги,

накормить, обуть и одеть свою многодетную семью. Женился

39

40

Иван Яковлевич где-то в двадцатом году на Екатерине

Павловне Сорокиной. Она родилась в деревне Кузьминское,

Перского сельсовета. Я указываю принадлежность

населенных пунктов по административному делению,

принятому в 1927 году. Моя матушка из зажиточной семьи,

богатого крестьянского села. Семья имела свою землю и

трудилась до пота на лице. Кроме того, Сорокины из

поколения в поколение занимались торговлей, и были

почтарями, даже при советах. Когда матушка выходила

замуж, то получила большое приданое. Я видел

собственными глазами, кроме верхней одежды, с лисьими и

цигейковыми воротниками, в доме стояли два больших

сундука, желтый и красный, обитый железом в клеточку.

Сундуки были набиты всяческим дорогим добром и

барахлом, типа ткаными ручниками. Я проходил все детство и

юность в перешитой одежде матушки, перекрашенной

анилиновыми красками, из приданных юбок и сарафанов.

Краски на рубахах и штанах линяли и превращались в пегие,

одежда выглядела камуфляжной, как саперные

маскировочные халаты во время войны. Бывало, под дождем

краска текла по животу черными ручейками.

А сама-то, моя матушка, Екатерина Павловна, чудо

женщина, во всех отношениях, такой женщины поискать. Моя

матушка трудолюбивая, терпеливая и красивая, с

продолговатым лицом, чуть курносенькая, с пачкой прямых

светлых волос, с взглядом глаз, голубых угольков. У нее

светились глаза, как солнышко в капельке росы. Насколько

мне известно, из базарных источников, моя матушка, до

замужества имела жениха. И судя по пьяным разговорам отца,

возможно, имела гражданского ухажера.

Сохранилась фотография, на которой она сидит на

стуле, около стоящего кавалера. Матушка молодая, красивая,

со счастливым лицом сидит на стуле, а молодой человек стоит

40

41

рядом, в военной форме, высокий, статный, здоровый и

мужественный красавец. Такого не любить женщина не

может. Когда и где они фотографировались мне не известно.

Почему он в военной форме? Он в отпуску? В командировке?

Но шли войны, и я слыхивал, что он погиб на войне. Матушка

хранила эту карточку, и я видывал, как она смотрела на нее, а

потом прижимала к груди. Да. Судьба. Не был бы он убит, то

меня бы не было на свете. А от этого мне грустно.

Но теперь у матушки был муж, и тоже под стать

первому кавалеру. Иван не только красивый мужчина, но

задорный, работящий, на все руки мастер, и до самозабвения

любящий ее. И она любила его. Матушка ласково и нежно

называла его Ваня. Даже ушедшую свою жену на вечный

покой, он любил. Перед своей кончиной, после смерти второй

жены, в добром здравии, он просил свою дочь Галину, у

которой он жил последнее время, похоронить его рядом с

Катенькой, а не со второй женой, Дорой Максимовной, с

которой он прожил лет пятнадцать. Катенька сначала родила

Ивану дочь Зою, но она прожила не долго. Время было

голодное и холодное в деревне, и в стране. Затем, как я уже

говорил, Катенька родила Ване четырех сыновей: Леонида,

Ивана, Николая – меня, и Олега. Трое первых, как раз

подросли к новой мировой войне. Леонид родился на

Перговищах, мы – трое на хуторе, а Галина – в Устюжне.

Так вот, два брата, Иван и Михаил, переехали на хутор

на землю своего отца Якова. Легко сказать переехали. В

народе говорят, что переехать, это все равно, что сгореть. На

новом месте надо обстроиться не временно, а навсегда. Надо

землей кормиться, трудясь на земле. Временщики – это власть

имущая. Для временщиков власть – есть кормушка. Она

властвует не долго, но много наворовывает, что хватает потом

на всю оставшуюся жизнь. А мужики обустраиваются на

41

42

одном месте навсегда и кормятся своим трудом.

Строительство новых построек заняло у отца много лет. И

потребовало напряжения всех физических и духовных сил, не

только от отца, но и от матушки.

Все свалилось на них: строительство дома, двора,

гумна, сараев. А так же все на их плечах – пахота, скотина,

дети, морозные зимы, болезни, налоги, продажа урожая,

покупка инвентаря. Да еще тысячи текучих ежедневных дел.

Голяком на улицу не выйдешь. Нужна одежда, обувь, а

денежного заработка нет никакого. Отец бросал все хозяйство

на плечи жены с кучей детишек и скотины, и уходил на

заработки, ехал на заготовки леса зимой, на сплав гонок

весной, плотов из бревен по Мологе на Волгу. А кто дома?

Мал-мала меньше, все сопляки, да два старика. И вот же,

какой жилистый русский народ, да смертельно выносливый,

ему все нипочем, выживет. А тут же ко всему, его своя

собственная власть еще и разоряет, подобно Мамаю. От такой

тяжелой нагрузки и трактор бы сломался, лошадь сдохла, а

мужик живет и кормит дармоедскую власть, а порой и

процветает.

Подумать только, матушка с отцом пилила лес в лесу

на постройки, катала, трелевала бревна. А когда отец рубил

срубы на дом, сенцы, двор, амбар, гумно, то вдвоем на

покатинах, с помощью веревок накатывали бревна на стенки.

Матушка бежит к печке, готовит еду, кормит ребенка грудью,

другому ребенку – сует кусок хлеба, А тут раздается крик,

мужа Ванечки.

– Катенька, Катюша, помоги, одному бревно не

поднять. Иди сюда, бери за веревки, надо катить.

Потом Катенька бежит доить коров, на скорую руку в

деревянном корыте стирает белье, полощет на озере. И опять

крик:

– Катенька, помоги, одному бревно не поднять, кишки

вылезают наружу.

42

43

А теперь Катенька бежит топить баню, носит на

коромысле воду, охапками дрова. Бежит с гуменной корзиной

за сеном. Пашет пашню на Серке – одна. Копает специальной

копалкой картошку. Бежит за грибами в лес, на болото

собирать клюкву. Носит опять большой живот с новым

ребенком. Рожает в бане одна. Нет ни врачей, ни лекарства.

Кругом поля, леса, болота, небо да вода. Не на кого

рассчитывать, только на себя.

И никогда никому Скатулины Иваны и Екатерины не

были должны, как теперь вся страна, самая богатая в мире,

опутана долгами и врагами – всему миру должна. Диву

даешься, откуда берутся такие бездарные, злоумышленные и

враждебные для своего народа правители земли русской?

Почему на Руси хозяйничают, то викинги, то татары, то

немцы, то поляки, то грузины, то евреи? А то темные

самозванцы, типа Ульи, Джуги, Бери, Хрущи, Брежни, Ельцы,

Чубчи, Мойши, и прочие, и прочие шведы, как говаривал

Маяковский.

Идет Ефросиния, просто тетя Фрося, дядюшки Миши

жена, невысокая толстушка, востроглазая. Зрачки так и

бегают, и на ее лице всегда блуждает таинственная улыбка.

Хитрая баба. Мимо рта не пронесет кусок хлеба.

– Катя, а Катя, пойдем завтра за клюквой, уже поспела.

Да и заготовители приехали, копейку заработаем.

– Пойдем, Фросенька, обязательно пойдем.

Утром надо вставать чуть свет, подоить коров, сбегать

на горбок за грибами, сварить завтрак, обед и ужин, все в

одной печке сразу, а тут за подол хватают дети со слезами.

– Мама, я есть хочу, давай каши.

– Мама, а мне давай хлеба и молока.

– Мама, Ванька дерется, дал мне подзатыльник.

43

44

Не успела матушка повернуться, как дети уже на улице

раздетые и босые в стужу, бегают по снежным проталинам.

– Ты что, Колька, подлец, делаешь? Бегаешь босым по

снегу и ледяным проталинам, простудишься, сдохнешь.

Марш – домой, пока я тебя не выдрала веником. Вот погоди,

отец придет домой, задаст тебе жару.

– А в чем мне бегать? Вот Ванька и мои штаны отнял у

меня. У меня одна рубаха и та, смотри, рваная, пузо

выскочило.

Колька – это я, а Ванька, мой старший брат. Может,

мне было лет шесть, а ему десять. Я родился в 1927 году, а он

в 1924 году. Я должен признаться, что до самой войны с ним

скандалил, пока в 1941 году он не ушел добровольцем в

армию. Он погиб на войне, я все время плачу по нему. Он был

старше меня, но я с ним соперничал и дрался. Наверно,

отвоевывал свое место в жизни.

А когда приходит весна, еще пуще труднее на хуторе

жить. Вода заливает в половодье все вокруг, что можно

залить. Все постройки, покосы, поля и леса стоят в воде.

Вода стоит вокруг дома глубиной в метр и более. Хорошо, что

слабое течение, река проходит стороной, а то бы унесло

постройки. Наша лодка, а ее называли, то судном, то

ботником, носом упиралась в лестницу коридора и сеней. До

ближайшей суши, Горбка и Ям, километр. Скотина там на

весь весенний разлив. Родители живут там, на Горбке и в

Ямах, и тут, дома, живем мы.

Вода, кругом вода. Когда матушка затопит печку

смольем, то валит из трубы черный дым. И наш дом видится

издали дрейфующим кораблем, севшим на мель. Конечно,

половодье приносит родителям массу хлопот, а детям этот

разлив море по колено. Чуть отвернуться родители, а мы уже

бредем без штанов в житницу. Она небольшая и на ней я

44

45

чувствую себя пиратом на корабле. Отец в это время, как

правило, занят заготовкой дров в плотах и пригонкой

торфяной пучины на поле для удобрения. На это дело у него

приготовлены новые сапоги, смазанные густо дегтем, пахучей

ароматной смолой, типа ихтиолки. Эти запахом пропитан весь

дом.

Отец плывет на ботнике на поворот реки Мологи

вверх, к притоку речушки Колодни, в самом конце Рогатого

озера. И там багром, с крутого берега, ловит бревна в

плывущем ледоходе. Я с ним бывал там. О, какой ледоход!

Вот силища, так силища. Все кругом ревет и стонет, гремит и

грохочет. Льды несутся, как сумасшедшие, лезут друг на

друга, ломаются, крошатся, встают на дыбы с треском и

гулом по всей льдине, вздыбливаются в горы, сооружая

заторы. Порой вода на метры прибывает за две минуты,

затапливая берега, и вдруг уходит, как вылитая из ведра,

прямо на глазах. Чудеса, да и только. Вот где, чувствуется

могущество природы. Отец ловко выхватывает багром

бревно, жердину или доску из ледяной жвачки, зацепив

крюком, дергает на себя и по скользкому льду через бугор

берега перебрасывает в озеро.

А бывало и так, ох, и отчаянный же отец мужчина,

вдали от берега несет хорошее бревно, отец прыгает на

несущиеся льдины, и даже на спрессованную жвачку, бежит

по ним, цепляет багром бревно и волочит на берег. Бывало, он

реку перебегал по несущимся льдинам. А моя душа замирает

от страха и восхищения. И мне так же хочется попрыгать и

померяться силами с этой неуемной и необузданной стихией.

Но нельзя. Батька сказал, чтобы стоял на берегу, и на лед не

наступал ногой. И точка. Так и должно быть.

Потом отец всю добычу связывает веревками в плоты,

цепляет за судно и буксирует к самому дому под окно, где

будет пилить дрова. Когда этот промысел кончается, тогда

45

46

отец едет на судне с пилой за пучиной. Пучина – это трава с

торфом, она плавает в озере, видимо, со временем нарастает.

Я тоже с ним ездил за пучиной. Он выходит и бродит по

колено в воде, она зыбится и порой прорывается, но он ловко

на ней маневрирует, отпиливает сотку или две, и буксирует на

огород или в поле, где надо удобрить землю, или ко двору, на

подстилку коровам. Получится из торфа, на подстилке, к

следующей весне добротный навоз. Мужик, хитрый мужик,

постоянно заботится о гумусном слое на пахотной земле, и о

повышении урожайности. Он не может жить одним годом,

съел сегодня гумус, а завтра трава не расти, как в колхозе. Все

кругом колхозное, все кругом мое. И все – ничье. Что

положишь, что посеешь, то и пожнешь, то и поешь. Все мы

дети с возрастом активно участвовали во многих делах и

поездках. А как же? Помощники батьки. Будущая надежда

России, кормильцы и защитники постигали жизнь и учились

жить.

Первый раз я себя увидел очень маленьким. Помню

себя, проснулось сознание, когда упал на раскаленную печку

щекой и был закутан тряпками. Мгновение, раз, как нажатие

на включатель, вспышка света, и я осознаю себя. Я – есть.

Было еще подобное несколько раз. Я вижу и сейчас, того

ребенка сегодняшними глазами, когда двоюродная сестра Рая,

и еще с ней другие дети, взяла меня с собой на клюквенное

болото. На болоте торфяные кочки с кустарником, травой,

мхом и гоноболью выше моего роста. Рая и дети отошли от

меня за кочки, а я собирал ягоды гоноболь, крупные, сизые,

сладкие. Так у нас звали голубику. И вдруг, повернувшись от

кочки, я увидел перед собой животное похожее на собаку,

небольшую и рыжую, со стоячими ушами и пушистым

хвостом. Я тот час же сообразил, что это не наша собака, по

имени Катыш. Это была лиса. Она смотрела на меня, как

будто хотела съесть, большущими глазищами, свалив голову

46

47

немного набок. Я помню, как со страха закричал, нет, скорее

завопил на все болото со страху и от ужаса. А лиса, видимо,

тоже со страху от рева, перемахнула соседнюю кочку и была

такова. Сбежались дети, слезы у меня катились ручьем.

Думаю, что это был мой первый испуг, который остался в

памяти. И полагаю, что это скачок пробуждения сознания,

детского разума, очень полезная вещь для ребенка.

И теперь мне кажется, что если ребенок в детстве не

получает, в экстремальных условиях, доз страха или ужаса, то

его мозг может оказаться не разбуженным. Каша в котелке так

и останется не сваренной, серое вещество на какое-то время,

а может и навсегда, останется дебильным. Неужели для

пробуждения разума нужны экстремальные условия и

ситуации? Это мне интересно бы знать и этот вопрос

занимает меня? Я это назвал: «Экстрем разума». Думаю, что

он имеет основание быть.

Но в тоже время помню, вот такой случай. Мне было,

лет пять, не больше. Я сижу в судне на носу и гребу воду

коротким веслом с мулявкой. Отец, закинув сеть, болтает

воду шестом, загоняет рыбу в сеть. Я, может быть, не столько

помогаю, сколько мешаю, однако отец терпит и поощряет

меня.

– Так, так, греби, греби, сынок. – Подает отец команды.

– Теперь в дно опирай весло. Толкай нос. Толкай

сильнее. – И это я помню и вижу так отчетливо, как будто

сейчас держу весло в руках. Никакого экстрема не было. А

ясное сознание возникало.

А вообще на меня часто сваливались различные беды,

мне кажется, что значительно больше, чем для других детей.

Почему? не знаю. Видимо, мне просто не везет. Или я

родился дебильным человеком. Не награжден от роду

колоколом, предвестником, что такое хорошо и что такое

плохо? Где опасность и где беда? Не предусматривал

47

48

будущую беду, не видел последствия. И вообще, кажется, что

я думным местом не думал. А экстрем обрушивался на меня

гильотиной.

Однажды весной была еще большая вода, долго

задержалась, медленно спадала. Хотя от дома и с полей ушла,

но была на кочках, на покосе. Ударили морозы, образовался

тонкий лед, по которому можно было ходить, вероятно, на

первое мая. Мои братья Леонид и Иван, двоюродные

Александр и Раиса, утром пошли в школу в Крутец. на

праздник, так мне кажется. Я увязался за ними, еще был

очень мал и в школу не ходил. Когда по льду прошли кочки,

низину, залитую водой и замерзшую, вышли на берег реки

Мологи к лодкам, братья меня не посадили в лодку и

отправили домой.

– Мы тебя не возьмем в школу, еще мал, иди домой. –

И я заплакал и один по льду пошел домой. Но сами они были

тоже не велики. Леониду было лет десять-двенадцать, а Ивану

– восемь-десять. Они уехали за реку, а я поплакал-поплакал,

да и пошел старой дорогой по льду. Когда мы шли, то лед под

ногами братьев трещал, они разбегались, а тут я один шел и

не обращал внимания на трескотню, да и залевил здорово к

ручью, где бежала проточная вода, а лед был там совсем

тонким. И вот я повалился под лед. Я помню, вспыхнуло

сознание, как лед разошелся под ногами, поднимаясь

стеклянными осколками, с трещинами, и я медленно стал

погружаться в воду, начала по пояс, а потом я ухнул с

головой. Барахтаясь, я высунул из воды голову, увидел небо и

закричал, захлебываясь:

– Спасите! Помогите! Тону! А... а... а... папа, мама,

помогите, тону! – Размахивал руками, хватался за лед, а он

ломался. И вот, носком сапога встал на кочку. Вода до

подбородка, запрокинув голову можно дышать. Не знаю,

долго ли, много ли кричал, только вдруг увидел дядюшку

48

49

Мишу, в полукилометре от себя. Он к сеновалу пришел с

гуменной корзиной за сеном. Будь он дома, а мои родители

еще дальше, никто бы меня не услыхал. Мне пришлось бы

утонуть или замерзнуть во льду.

Так вот, Дядюшка Миша сбегал за моим отцом

Иваном. Я видел, как они бегали. По дороге ко мне схватили у

сарая ботничок на плечи и бегом принесли его на гриву, сухое

место. И от гривы шли по льду, держась за борта, а как лед

провалился, то использовали его, как ледокол. К этому

времени я выбрался на лед и стоял на четвереньках. Лед

трещал, опускался, образовался наслуз, я полз, видимо, не в

ту сторону, к ручью. Я боялся шелохнуться, уже не раз

проваливался. И все время кричал, звал на помощь, как

испорченная пластинка патефона.

– Помогите! папа, мама, спасите!

– Колечка, Колюша, подержись, не двигайся. – Они

видели, как я несколько раз уходил под лед. Боялись, что не

успеют подплыть, как я в последний раз уйду под воду.

– Сейчас подъедем, держись, Коляшка. – Как они меня

только не называли, а сами бешено ломали судном, веслами и

ногами лед. Когда подъехали, то я провалился в последний

раз, булькнулся с головой и вынырнул. Отец выхватил меня

из воды за шкирку, за воротник. Так счастливо закончилось

мое подледное купание.

Не знаю, болел ли я или нет. Но помню, как лежал на

печке под шубой, и меня поили чаем с водкой. Я задыхался

парами спирта и кашлял. И что удивительно, что отец не бил

и матушка подзатыльника не дала. А отец был не только

добрый, но и суровый, серьезный мужчина, у него много не

забалуешься. Бывало, шпандырем попадало по мягкому

месту. Шпандырь – это ремень двойной до колена.

Однажды шил у нас сапоги матушкин брат Максим из

деревни Кузьминское. Он был мастер шить сапоги.

49

50

Поступали многие так. Один мастер тачает сапоги, другой –

катает валенки, а третий – шорничает шубы, четвертый –

портной, шьет одежду, а отец лечил животных, кастрировал

бычков и баранов. Так что было полное разделение труда. И

только землю каждый пахал сам. Так вот, у Максима был

аршин, металлический и раздвижной. Это фантастическая

игрушка с таинственными цифрами. Все время, когда

позволял дядя Максим, я играл с аршином, да так и заиграл

его. И сам забыл точно, где положил или спрятал его. Потом

оказалось, что я вышел на улицу и положил аршин под

камень, что был под углом переднего дома. Дом стоял на

камнях, никакого сплошного фундамента не было.

Спохватились, куда делся аршин-малалай? Пропал, как в воду

канул. Конечно, долго искали. И не нашли. Тогда пристали ко

мне, как к постоянному обладателю аршина.

– Колюшка, – посмотрел на меня отец строго и

назидательно, с орудием пытки в руках, – ты взял аршин?

Говори! Куда его дел? Где ты его спрятал?

Мне было жалко расставаться с этой чудодейственной

игрушкой, которую ты раздвигаешь, а она показывает цифры.

Да к тому же я забыл куда положил. Братья были в школе. С

них спроса нет. Почему-то сначала я сказал, что бросил его в

болотную лягу. Это низина, окруженная лесом, залитая водой

с весны, пока не ушла вода, выглядевшая в виде озерка.

Грабили багром, граблями, бродили в сапогах, но ничего не

нашли. Тогда в ход пустили шпандырь, ремень, которым

Максим к коленку прижимал голенище, когда тачал дратвой

шев на икре голенища, будущего сапога. Два раза по спине

шпандырем и вернулась память, нашелся аршин. С тех пор я

хорошо знаю, что такое аршин, металлическая раздвижная

линейка, длиной 71 сантиметр.

Помню, как с матушкой Екатериной Павловной и

тетушкой Ефросинией ходил за клюквой на большое болото.

50

51

Это километров пять на север за деревню Рябиновка. Там

клюкву не собирают по ягодке, а теребят горстями, кочки

буквально усыпаны бордовыми ягодами, с одного бока. Там

большое озеро, мне казалось, что не видно противоположного

берега. А у воды, у самого берега, по черному торфянику, а

дальше мшистому, бегали кулики и бегасики. Этакие верткие

пестрые птички на длинных тонких ногах. Голова крутится,

вертится, раз, два, три, туда, сюда. Смотрят на меня, будто

манят к себе, прыгают, крыльям машут, бьются, вьются прямо

под ногами. И я с палкой за ними стал охотиться. И я

провалился по пояс в грязь. Не зря говорят, что свинья всегда

найдет грязь. Конечно, это больше относится к пьяницам, но

и к весьма любопытным мальчишкам.

Теперь меня из болота тащила матушка вместе с

тетушкой, подавая палки. Я держался за них, а они меня

тащили. Мало того, что натерпелся страха, так матушка

оттаскала за ухо, а тетушка подзатыльник дала. Конечно, я

чувствовал, что таскали, и подзатыльник давали условно,

никакой боли не делали. После чего матушка заставила

собирать ягоды. Я их наелся и нащелкался до рвоты. Главное

было наказание, что меня не отпускали от себя ни на шаг.

Запомнилось, что ели на обед домашнего печения пахучий

хлеб со свежими огурцами, с привкусом и связкой воска, от

пчелиных сот. А запах хлебного, тростникового и озонового

вкуса, может быть от первозданного болота, перехватывал

дыхание.

Клюкву сдали по дороге, как только вышли из болота.

На дороге стояла телега с новыми корзинами и рядом

большущие весы, с доской, на которой поместится мешок.

Взвесили ягоды и тут же выдали деньги, думается, что-то

около пятерки. Очень большие деньги. Так что домой пошли

налегке. Шли весело, после жаркого дня, в сумерках при

прохладе. Шли быстро, и я припрыгивал на одной ноге. А

51

52

один раз помню, что ягоды не сдавали, а нас встретил отец и

дядюшка Миша, чтобы донести ягоды домой. Носильщики.

В деревне Рябиновка я был еще один раз. Это было

сказочное одиночное путешествие по джунглям, как перл, как

жемчужина. И я стал без сомнения Перен, то есть,

выдающийся мальчик, в прямом и переносном смысле слова.

Послала меня в эту деревню матушка, в крайний дом, что-то

отнести, принести или передать какую-то информацию, я

сейчас не помню. Я шел в буквальном смысле слова туда, не

зная куда, а по дороге еще забыл, зачем шел. Я очень был мал.

И удивляюсь, как мог совершить такое путешествие.

Матушка наказала, чтобы я шел по берегу речушки Колодни,

по тропочке, а не по проселочной дороге, которая проходила

по высокой круче над песчаной речкой, в сосновом, дубовом

и дремучем лесу.

– Коленька, помни, что я сказала. Не смей отходить от

реки, заблудишься и потеряешься.

Вероятно, от нашего дома до деревни Рябиновка

километров пять. Сначала от дома шел по берегу нашего

Рогатого озера, и, обогнув, Горбок, под столетними дубами,

вышел на Колодню. Горбком звали высоченную гору, по

форме гигантского ледокола, с носом впереди, плоской

палубой на верху. По одну сторону – озеро, а по другую –

речка, а впереди река Молога. И нос этого ледокола сто

метров не доходил до реки Мологи. И чудилось, что этот

корабль стоит в затоне у причала. Реку Колодню звали так,

потому, что в ней лежала масса дубовых колод, может по

пятьсот лет. Дубы черные, как гигантские головешки. При

ударе по ней, топор отскакивал, как от камня с зазубринами.

И на месте блестела зеркальная зарубка.

Иду я, конечно, шел вприпрыжку, прыг да скок. И где-

то по середине пути наткнулся на не виданное сооружение

инопланетян. Река Колодня была перекрыта домом со стенами

из бревен. А в одном месте на пол со стены хлещет вода и

52

53

катится по полу. А в другом месте вращается колесо из досок,

большущее пребольшущее, как колесница царя небесного,

Давида строителя. Я понял, что это мельница. Слыхивал от

матушки не раз, что она ездила на мельницу Егорушки

Пискуна. Меня занимало, почему матушка произносила

ласково Егорушка, а не просто Егор? И почему у Егорушки не

фамилия, а нарицательная обзываловка Пискун? Так друг

друга дразнят только мальчишки и девчонки, типа: заика,

хныкало, ябедник, рева корова, плакса и пискля, пискун Так

его называла только матушка, и мне казалось, что он дальний

родственник Сорокиным, где-то в пятом, десятом колене на

киселе.

Когда я подошел поближе к мельнице, признаюсь, с

открытым ртом, от удивления, то увидел человека у дома на

берегу, который примыкал к дому на воде. Совместно эти

космические строения создавали сказку о чуде, лешего и

водяного. У старика на голове и на лице копна седых сбитых

волос. Это водяной леший был одет в серую холщовую

большую рубищу косоворотку и заношенные до черноты

широченные крестьянские штаны. Он был старый, очень

старый, лицо около глаз белое, но похожее на сморчок.

Старик чудовищно высокого роста, но скрюченный спиной,

как говорят, в три погибели, с опущенными да колен

длинными и раскинутыми в стороны руками, с отведением

локтей от боков. Он не шел, а брел медленно, как лесной

богатырь, смахивая на бурого медведя. Что-то было в нем

такое, чего можно испугаться, или подумать, что это не

земное существо. За стариком плелась пестрая корова с

кривыми рогами, мотая головой, и звучно хлопая ушами.

Когда я увидел сооружения, то удивился, а когда

предстал передо мной Егорушка Пискун, то испугался,

остановился, и хотел дать деру домой со всех ног. Но матушка

предупредила, чтобы я ничего не боялся. Я хотел, было,

подняться в гору, чтобы обойти это не земное место, но

53

54

старик вел себя мирно. Он прошел между посадками

картошки, ботвы морковной и огуречной и через минуту

вернулся назад, пришпилив корову на деревянную тычку.

– Ты чей, будешь? – Пропищал он, повернув голову

набок

– Я? Да я, не знаю. Папа Иван, а мама Катя. Дедушка

Яков. Дядя Миша. Тетя Фрося. Есть тетки: Степанида,

Матрена и Марья...– Я, видимо, собрался перечислять всех

родственников, кого знал, как их звали по именам.

– Знаю, знаю, говори громче, я плохо слышу.

Мельница, шум воды, грохот жерновов, да одиночество

сделали меня глухим. Да и стар я, видишь, какой я древний?

Жду смерти, да не дождусь. – Старик еще больше сгорбился,

входя в дом, открыв невысокую дверь, как в бане. Я шел за

ним, переступив высокий порог, боялся дышать или

остановиться. В доме с низким потолком я увидел два окна,

большая печка справа, впереди под окном дощатый стол и две

скамейки, а у стены широкая лавка для спанья. И все, и

больше ничего, за что мог зацепиться глаз. Этого всего я не

запоминал, сфотографировали мои глаза и оставили в памяти

картинку навсегда.

Егорушка больше ничего, не говоря, поставил на стол

чугунок с картошкой с шестка печки. Помолился, помахав

ручищей перед носом, перед пустым углом, сел на скамейку, и

стал он есть не чищеную картошку, без соли и хлеба. Каждую

картофелину раскусывал надвое, хотя она была меньше

куриного яйца. Хлеба у старика и быть не должно, как и у

нас. Земля была уже сдана в колхоз, зерна у крестьян не было,

и мельница не молола.

А я хотел ошалело есть, что пожирал Егорушку

глазами, у меня потекли слюни, и свело скулы. А потом

потекли слезы по моим грязным щекам, и я кулаком

размазывал их по всей мордочке, что до сих пор чувствую

ссыхающиеся наросты грязи. А Егорушка Пискун, ни много,

54

55

ни мало, не обращал на меня никакого внимания, будто меня

и нет в доме. Спокойно доел картофель и вышел вон. Я

слышал, как он скреб костлявыми пальцами по дну

зажаренного чугунка. И все-таки подбежал к чугунку,

заглянул и сунул руку, но он был пуст, как было пустое мое

брюхо, как была пустая моя голова. И я тоже вышел на улицу,

старика не увидел и устремился налегке с пустым животом в

Рябиновку. У голодного ребенка тело легкое, только немного

трясутся ноги. А так, ничего, жить можно.

Помню, как я увидел, перед крайним домом в

Рябиновке, светлым и большим, стояло несколько рябин,

увешанных красными ягодами, кистями с ладошку.

Некоторые ветки свешивались почти до земли. Я

остановился, как вкопанный, стал хватать кисти. Трясущими

ручонками обрывал ягоды и набивал полный рот, давя их

зубами и губами, так что брызги летели во все стороны. О,

о ... о, о, какой вкус, какой аромат и запах, аж в животе

булькало. Когда я бежал домой, то все еще доставал из-за

пазухи и поглощал желто-красные гроздья. Наконец я

объелся, что мне трудно было открыть рот, терпкость и

вязкость сомкнула челюсти.

Я вернулся домой живым и здоровым, и стал Переном,

выдающимся победителем, как над собой – своего тела, так

и над природой – своего духа. Совершилось познание мира,

голода, вкуса, цвета, запаха, любви и ненависти. До этого я

знал и понимал в малой мере только дом. А теперь я вышел

на улицу, на природу в одиночку и она оказалась больше, чем

все то, что я знал о ней. Я сходил на покос, на болото, в

Рябиновку, и знание об окружающем мире расширилось. И

обнаружилось, что непознанное увеличивается настолько, что

познать все невозможно. И я не знаю, почему-то меня это

обескуражило настолько, что я заплакал, а потом успокоился,

и во мне проснулось любопытство, а что там за горой, а что

55

56

там за лесом, а что там, на небе, а что такое земля? А

поскольку ответов не было, то теперь испугало меня. Мне

показалась бессмыслицей моя жизнь, что я с братьями хожу

на Перговище. Они идут дальше, в школу в Крутец, а я

остаюсь сдавать молоко тетке, которая меряет и сливает

молоко в бидон.

– Скажи родителям, что общая жирность 5,2. А молока

десять литров. Не забудешь? На, я тебе запишу на бумажке

жирность молока.

Что такое жирность? Молоко ведь не вода? Что они

сами не могут делать молоко? Что у них нет коров? Но

вскоре, я обо всем забывал, и не отягощенный дурацкими

заботами, на одной ноге вприпрыжку, бежал домой. Садился в

лодку, переплывал реку Мологу. И был таков.

Я помню, что отец сдавал в сельсовет мясо, обычно

бычка или баранов, молоко, масло и платил деньги. Говорили,

что налог, а что такое налог, я не понимал. Иногда его

называли татарской данью. А это было вообще выше моего

разума. Дань татарам надо платить. Но у нас нет ни каких

татар? Однако, татары мнились, что-то в виде силы

страшного бедствия, которая разрушает и уничтожает саму

жизнь. Мы сдавали всю эту продукцию, а сами жили в

нищете. Отца я помню только в залатанной одежде, на его

штанах и рубахах заплата на заплате. А я всегда бегал

босиком, чистейший босяк, никогда не было обуви, ходил в

тиковых портках, и такой же рубахе. И не знал, что такое

трусы и подштанники. И вообще, потом я полагал, что

трусики придумали богачи для забавы, а нищие – для

экономии материала. И почему мы нищие? И почему мы

платим дань? Кому? За что?

А отец был нищий. Но у отца была своя молотилка,

веялка, соломорезка, плуги, бороны, телега, сани, дровни. А у

матушки была швейная машинка «Зингер». Кроме того, были

два судна, две лодки, одно – на реке, а другое – на озере. Все

56

57

это богатство стоило больших денег и тяжелого труда. Но без

этого богатства, нельзя было жить. Это орудия производства.

Отец с матушкой работали день и ночь, а семья жила бедно,

но приносили доход государству, сдавала исправно налоги,

боясь описи имущества и распродажи с молотка, штрафов и

сгона с земли. Оставшуюся продукцию, отец с матушкой

продавали в Пестове и в Устюжне. А сушеные грибы, на

нитках, как бусы из белых шляпок, отец с дядюшкой Мишей

возил в Ленинград. А матушка сдавала за деньги клюкву.

Две трети, своего труда, мои родители, отдавали в виде

налогов, татарам в качестве дани. Такое у меня осталось в

памяти.

А как-то случилась новая беда, осенью напали на нас

волки, громадная стая. Она уничтожала все живое на своем

пути миграции. Конечно, беде способствовала беспечность. В

эту ночь овцы ночевали на улице около дома, как всегда в

теплую погоду. А у соседей Вересовых и корова была на

улице. И ее волки заломали.

Отец недосчитался двадцать овец, больше половины

своего стада. Утром чуть свет отец вышел на улицу, и у

дверей увидел, лежит задавленная овца. Рассказывал потом,

что от увиденного его повергло в шок, присел, чуть не упал в

обморок. Он долго стоял и смотрел на овцу, не понимая, что

же произошло? Почему овца мертвая? И только как к вечеру

выяснилось, что все овцы были только задавлены, и ни одна

не едена. Весь день отец собирал убитых овец по всей округе,

в радиусе трех километров. Волки отлавливали

разбежавшихся овец и давили. Помню, одну овечку отец

нашел на реке Колодне, стоящую в воде на мелководье, и

принес ее на руках уже к обеду. Это более двух километров от

дома. Видимо, молодой волк побоялся войти в воду за

добычей, а овечка застыла в страхе, и простояла в воде около

суток. Отец овечку принес на руках, она сама идти не могла.

57

58

Это было страшное бедствие, как нашествие татар, которое

опустошало Русь три столетия. А тут волки за одну ночь

сделали нашу семью совершенно нищей. Одно беда – не

бывает одна.

А тут произошли еще два события. Одно – весной,

другое – осенью. Пришел ко мне в гости приятель, пацан с

дальнего хутора, одногодок, Колька Рябков. Я с ним залез на

чердак двора, где лежало сено в одном углу, а в другом

валялись кое-где клочья, остатки неподобранного сена. С

собой мы прихватили две горсти табака самосада, из корыта,

в котором отец рубил стебли табака, газету Ленинскую искру,

с красным заголовком, коробок спичек, с экспортной,

желтоватой наклейкой, на непонятном языке. Ну и принялись

курить. Колька с малых лет был уже заядлый курильщик.

Папиросы крутили толщиной в мужицкий палец. Чадили так,

что дым стоял коромыслом. Дым валил через косок фронтона,

через окно и щели, будто на чердаке пожар.

А отец, отпахав, приехал на обед. Он в холодном

лошадином дворе распряг конягу, повесил сбрую, почуял

запах и увидел дым, идущий с чердака. Он обеспокоился,

шутка ли, где-то пожар, поднялся по лестницам на чердак.

Глядь, ба, да там два мужичонка курят напропалую, как

заправдошние кочегары.

– Что вы, мерзавцы, делаете? – взревел в бешенстве

Иван Яковлевич. – Курите! Пожар устраиваете! Я сейчас вам

задам порку по первое число. Ах вы, – мерзавцы, на всю

жизнь запомните, как курить, да пожоги устраивать.

Поднялся наверх он не с пустыми руками, с

черезсетельником, широченным ремнем. Мы бежать от него

пытались на передний дом, но он загородил дорогу, встав у

лестницы. Да тут и поймал моего приятеля Кольку.

– А ты, не уйдешь, – погрозил он мне

черезсетельником, сверкнув белками в полутемноте. – Тебя, я

58

59

так же поймаю, как и Кольку. И во вторую очередь отлуплю,

что маму кричать будешь. Век помнить будешь, и детям

закажешь.

Ну, бил он Кольку на моих глазах классно. То, что я

видел, – это было уже наказанием страшнее наказания. Такой

парки я не видывал и не увижу никогда. Держал он Кольку за

шиворот рубахи левой рукой и бил ремнем наотмашь. Колька

извивался, как висячая змея, гнусавил, пищал, ревел,

обливался слезами, а конец ремня гвоздил его спину и

седалище в красные рубцы. Потом Иван Яковлевич

остановился, устал от праведных трудов. Колька

воспользовался моментом и вырвался из его рук. Он кубарем

скатился по лестнице вниз. Колька никогда больше к нам не

приходил. Он избегал встреч с Иваном Яковлевичем до самой

своей смерти. Потом тетушка Фрося рассказывала, что видела

Кольку под окном у своего дома.

– Не знаю. Не пойму, что это Колька, думаю, за нашим

двором рубаху задирает, да штаны опускает. Что все

осматривает себя да щупает. Мне показалось, что Колька весь

в красных ссадинах да синих подтеках. Кто-то его хорошо

побил. Но я, подумала, что ваш Колюшка не мог его так

избить. А другие братья в школе. Что-то случилось, а что не

пойму?

И вот, до меня очередь дошла экзекуции, но запал у

Ивана Яковлевича уже пропал, а может, увидел страх в моих

глазах и сердце дрогнуло. А вдруг умру не от побоев, а от

страха. Пока он Кольку бил все приговаривал да рыпел, как на

цепи собака. Он к тому же после пахоты устал, да и есть,

видимо, хотел. И тут он как-то сник, у него тряслись руки. Он

раза четыре огрел меня чересседельником и сел на лестнице.

– Как ты не понимаешь, шкет несчастный, дурья твоя

голова, ты же сжег бы дом. И сам бы сгорел. Сено сухое, от

искорки вспыхнет моментально. Не успел бы убежать, кругом

59

60

сушняк, и все сухое, как порох. Дурак ты, все-таки, Колюшка.

Курильщика привел. Ему шесть лет, а он уже зеленый.

Колька Рябков в принципе мой единственный детский

и юношеский приятель. Вместе мы ходили в школу в Крутец

в один класс. Вместе работали во время войны в Устюжне на

спиртоводочном заводе слесарями. После табака спирт у него

стал вторым хобби. Ремень чересседельника не помог

отвыкнуть от табака заядлому курильщику. Колька во время

войны служил на северном флоте. Его раньше меня взяли в

армии на три месяца. Я в это время сидел в тюрьме. Тут

дороги наши разошлись навсегда. Я больше Кольку никогда

не видывал. А я, когда вышел из тюрьмы, через три месяца,

сидел за побег с работы, то сразу попал на фронт. И вот,

остался живой, и ушел после войны в военное училище, а

Колька вернулся на завод механиком, спился и искурился, и

вскоре умер. Судьба играет человеком, а человек играет

судьбой. Мне очень жаль приятеля. Война разлучила нас

навек и не свела при жизни. Превратная судьба у человека.

Всю свою жизнь, окружающий мир, я познаю

синяками, шишками да оплеухами. Я больше всего учусь на

своих ошибках, неудачах, на опыте, свой невеселой жизни.

Иногда урок шел в прок. Я падал и поднимался уже другим

человеком. Человек не постоянная величина, я повторю это

много раз. Я считаю, что у человека есть время упасть. И есть

время встать на ноги. Только эту возможность ему надо дать.

А он, разумное существо, должен ее использовать. Я всегда

думаю о молодых людях, которых отправляют в тюрьмы

безбожно за пустяковые мелочи, а порой ни за что. Тюрьма

полезна только тогда, когда человек сидит в одиночной

камере, не в камерной шараге, которая является школой

животных качеств для человека. Надо отменить все статьи в

уголовном кодексе до трех лет, а остальные статьи понизить

60

61

на три ступени. Но у правителей на это не хватает ума. Они

озабочены своими стульями.

Второе происшествие произошло осенью. Отец

разбудил все семейство среди ночи. Спали мы в пологах, кто в

сенях, кто в клетушке, кладовке. Почему-то небо было

светлое. Пол освещался, на бревнах играли струйные блики,

то мигали пятна. Отец объяснил, что где-то пожар. Мы

подбежали к окну. Зарево такое, что будто горит все небо.

– Видимо, горит какая-то деревня, – произнес

беспокойно отец, заглядывая тоже в окно, – но, какая? Черт

его знает. Может, горит Перя, может – Люботово, а может –

Самойлово. – До утра родители не ложились, обсуждали да

гадали, что горит? А утром дядюшка Миша пришел и сказал,

что сгорели наши хуторяне Рябковы, мой приятель Колька

курильщик. Дядюшка утречком отправился глушить рыбу по

закраинам льда на реке Мологе. Представьте, намерз лед у

берегов, на мелководье рыба стоит, видно через молодой

прозрачный лед, удар колотушкой и рыбина глохнет. Так

дядюшка дошел до погорельцев. Тем более, что он чувствовал

носом, тянуло гарью. Колькин дом на берегу реки, в

курортном местечке, между заливным лугом и дремучим

сосновым бором.

Матушка подоила коров, и мы всей семьей

отправились на пожарище. Сгорели все хозяйственные

постройки, они были под одной крышей, вдали от дома. Я

хорошо помню эту деревянную конструкцию. Она очень

длинная, метров пятьдесят. Впереди на юг домик, очень

уютный, Я иногда там играл, а хозяева в нем жили до того,

как построили новый дом. К сгоревшему дому примыкали

кладовки, затем курятник, овечник, коровник, двор для коня,

и сеновал. Все это под одной крышей. Однажды, когда мне

было, может года три, я вышел из домика, и тут на меня напал

61

62

петух, такой гренадер, большой и разноцветный, с

серповидным из перьев хвостом, и в ладошку красными

сережками. Мои руки и лицо поклевал в кровь. Орал я

здорово и плакал горючими слезами, от боли и от страха. А

потом схватил камень, да в бок петуху как шарахнул, он тут

же и присел, повалясь набок.

– Ябков, а Ябков, смот-ии, куица-то къядется, –

улыбаясь сквозь слезы, закричал я, торжествуя победу. И,

припрыгивая на одной ноге, побежал домой.

Сгорели все петухи и курицы, овцы, коровы, телята и

лошадь. Человек после пожара становился нищим. Но народ

наш могучий, не давал соседу пропасть, вот так, за здорово

живешь. И подаст милостыню, и помощь материальную

окажет. Отец мой телочку подарил тут же утром. Дядюшка

Миша привел пару овец суягненных. А зимой, все хуторские

мужчины вместе, заготовили лес, вывезли и срубили

громадный холодный и теплый двор.

А что послужило причиной пожара, так и не узнали.

Сами ли подожгли, не осторожным обращением с огнем в

старой избушке, где у Рябкова была столярная мастерская?

Или, как поговаривали, возможно, подожгли случайно беглые

каторжники, ночевали в сене, неосторожно курили. Может,

был и умысел. Кто знает?

Мимо нашего хутора ежегодно, особенно летом и

осенью, пробегали сбежавшие заключенные, из мест не столь

отдаленных, из лагерей и тюрем, которых было большое

количество. Местное население имело распоряжение,

обязательно ловить их, или докладывать властям о беглецах.

Кроме беглых, в нашем районе, никто ничего не воровал.

Понятия не имели запирать двери на ночь. А днем, если

уходили надолго, то иногда ставили в дверях палку. У нас

амбар и житница всегда были открыты. В новом доме, в

шкафу стояли припасы. Приходи и бери, что хочешь. Хлеб,

62

63

сметана, молоко, творог в шкафу, а вяленая рыба и мясо на

чердаке, висят под крышей вяленые целые ножные окорока.

– Кто-то был на чердаке, – ворчал отец, – полноги

отрезал.

– А в шкафу, – добавляла матушка, – двух караваев

недостает. Ребята, кто из вас взял. Поди, опять собрались на

рыбалку или за грибами?

– Не брали мы, – бубнил Леонид или Иван, – зачем нам

столько хлеба и мяса? Спросите у беглых. Вот на Горбке

костер жгли. Наверно, ночевали.

А как-то мимо хутора Рябкова Алексея Алексеевича,

под осень уже, пробежал мужчина. Заметила его жена

Маргарита Васильевна, Колькина мать. Она копала картофель

на поле. И тотчас сообщила мужу, который вечно занимался

пчелами, возился с ульями.

– Алексей, вон к нашему дому побег беглец с мешком.

Дядя Алексей схватил ружье и бегом за ним.

Местность он знал лучше, чем беглец, поэтому опередил его и

выскочил ему наперерез за стогами сена на гриве. Беглец

спускался в низину. И как старый служака, воевал в

германскую и гражданскую войну, скомандовал по-военному:

– Стой! Стрелять буду! Стой, сукин сын! – прибавил

он. – Стрелять буду! – Да, где там, беглец не дурак, на этот

раз, вторую промашку не сделал, как первую, прошел на виду

у хуторян. Беглец повернулся, погрозил кулаком, и бросился

бежать, что есть духу. Дядя пальнул два раза из своей

двустволки, разве, что для острастки. Беглец бросил мешок и

убежал. Разве что пуля могла догнать. А ружье стреляло на

шестьдесят шагов, а до беглеца двести. Беглец ушел, что

называется, дал деру, а дядька Алексей схватил трофей

довольно богатый. В мешке оказалась одежда верхняя и

нижняя. Вероятно, беглец собирал по дороге одежду, где она

сушилась, и что плохо лежало, без запоров, как у нас на

хуторе. Плюшевую куртку потом дочка Нина носила. Ну, как

63

64

раз ей в пору размер, и украшение для нее что надо.

Новенькая, как будто из магазина. Было много белья, платьев,

полотенцев.

Но, повторюсь, кто поджог Рябкова, осталось тайной за

семью печатями. Может беглецы, а может и свои курильщики.

У Рябкова было четыре курильщика. Разумеется, ребята

курили втихаря, тайком от родителей, а это может явиться

основным фактором пожара.

Время летит, как поэтически писал Маяковский,

телеграфной строкой. Я уже хожу в школу. О ней я еще много

напишу. А тут в половодье еще случилась одна беда, для меня

очень большая. В школе мне парень одноклассник вывихнул

правую руку в локте. А дело было так. Я тогда учился во

втором классе. В Крутце две школы стояли на краю деревни

по дороге на Перговищи и Избищи. А третья школа стояла в

центре деревни, двухэтажная, квадратная, под горой, в низине

у впадины. Обычно на переменах ученики играли в лапту или

стучали мячом о стенку. А в эту перемену мальчишки играли

на горе. И вот прозвенел звонок. Все побежали с горы, и я

тоже побежал на урок. А сзади на меня, прыгнул на спину

мне, здоровенный парнище, обхватив мне шею руками. Этот

ярцевский бегемот, из деревни Ярцево, я фамилию не помню,

повалил меня, сбил меня с ног . Я упал лицом вниз на живот и

грудь, а бугай лег на меня и с маху своим коленом надавил на

локоть. Моя рука в суставе вывернулась в обратную сторону.

Я слышал, как хрустнуло. Я потерял сознание. А бугай

сбежал из школы. Я его больше никогда не видывал, мы

уехали в город, на новое местожительство. Ученики подняли

меня и привели к школе. В основном тащила меня Клавка

Кедрова, девчонка крупного телосложения, рыжеватая, тоже

из деревни Ярцева.

64

65

Тут из школы выбежала учительница Людмила

Ивановна. Она привела меня на второй этаж в коридор и руку

привязала к стенке веревкой. Я так сидел часа три, стонал

отболи и от обиды плакал. И даже периодически выл по-

волчьи, пока пришла сельская подвода, и меня отвезли на

реку Мологу, к сплавному бараку, недалеко от нашего дома.

Уже вечером отец положил меня в судно на сено и повез в

больницу в Устюжну, километров за двадцать. Проснулся я с

рассветом, слышу, как шумит вода за бортом, весло на корме

у отца в руках скребет о борт. Открываю глаза, а их не

открыть. Хватаю рукой, а рука не поднимается. Пищу от

страха и боли.

– Что Коля, больно? Потерпи, сынок. Скоро в Устюжну

приедем, вода бойкая.

– Папа, я ничего не вижу. Папа, глаза не открыть.

Больно.

Я плачу и кричу. Отец останавливает судно, ткнув

носом в берег, где-то между деревнями Софронцево и

Соловцово.

– Да у тебя глаза залило желтым гноем. Батюшки ты

светы, какая беда. Одна беда не бывает одна, – сокрушается

отец. – Что случилось? Батюшки светы! Наклонись, вот так, я

промою водой.

Промыл он мне глаза, вырывая засохший гной вместе с

ресницами. Я увидел свет и обрадовался. Это был у меня

страшенный конъюнктивит, видимо, развился после

занесения грязными руками микробов, и на основе

ослабления организма, нервного стресса, связанного с

вывихом руки. Правду говорят, что рядом с одной бедой ходит

другая. Я не помню, как мне вправляли сустав, но остался в

памяти процесс усыпления, как и в первый раз. Что-то мягкое

и мокрое положили на лицо и заставили считать.

65

66

– Один, два, три, четыре, пять... – И вдруг вижу, как

треснул потолок, разверзся на летящие кирпичи и куски, и я

в дырке увидел синеватый свет. И в расширяющуюся

громадную дыру, уже с красными отблесками, полетел вверх

и я сам легко, как перышко. И с большой скоростью, пролетев

в дыре, выпорхнул в голубое небо, полетел туда вверх, и,

вспыхнув, погас. И меня не стало. Я просто исчез. Я вижу

через дырку, что меня нет, но тут и сознание мое погасло.

В больнице я пролежал долго. Как-то приехал ко мне

отец. На руке у меня были еще доски и бинты. Я плакал. А

отец уговаривал меня, и гладил мою голову, своей огромной

шершавой ручищей, с мозолями. Он оставил мне пять рублей

через знакомых в городе.

– Я больше не приеду. Тебя скоро отпустят домой. Ты

сам придешь домой, немаленький. Выйдешь из больницы, и

от кладбища прямо по главной улице пойдешь в центр и за

кинотеатр, налево. А там, ты тоже знаешь, направо за

чертовым мостиком, за церковь, зайдешь к своему другу

Ване, сыну Ивана Ивановича. Тетка тебе отдаст деньги пять

рублей. Зайдешь в магазин, что захочешь, то и покупай. Купи

себе конфет, печения и еще чего там. Потом прямо от

чертового мостика пойдешь на перевоз, на паром через реку

Мологу. Как переедешь, то сразу и иди налево по

берегу, вверх течения реки. Понял? Да ты же знаешь! Как

город кончится, там начнется деревня Соловцово. Ты все

время иди берегом. В лес и на дорогу не выходи. На дороге

много развилок, ты можешь заблудиться. А там пересечешь

реку Кабожу, справа деревня Софронцово, и придешь на

Перю. С Пери дорогу найдешь, пять километров до дома.

Только иди по опушке леса, не ходи на пойму. Понял? Ну, все.

Ждем тебя дома. Я уеду в Пестово. У меня много дел. Сам

знаешь, как трудно зарабатывать деньги.

66

67

Вот такое длинное объяснение делал отец,

рассказывая, как я должен идти домой, эти пустяковые

двадцать километров. Когда я вышел из больницы, то было

уже красное лето. Весь город утопал в зелени. Радостно

светило солнышко. Бархатный ветерок гулял по улице. Даже

булыжники на мостовой чистые, как вымытые. Я наверно

впервые, так ощутимо осознал природу, как-то близко увидел

ее, какая она есть, а она – увидела меня. И я понял, что я

неотъемлемая часть природы. Вот я прошел мимо

многоэтажного белого здания школы, дошел до здания

монастыря. Обратил внимание на блестящие купола, у нас к

Крутце крашеные в бордовый цвет. Белые кирпичные стены,

черная железная ограда очень понравились. А слева сквер,

мне показался большим лесом. Зачем это в городе лес

огораживают забором? Я шел до этого по деревянному

настилу, тротуару, а у монастыря тротуар из каменных плит.

Это диво. Это чудо. Пешеходная дорога деревянная, а

лошадиная из камней. У нас дороги просто по земле, езди, где

хочешь и куда хочешь.

На крылечке под навесом прочитал, что это

Устюженский краеведческий музей. Открыл тяжелую дверь и

зашел внутрь. Заплатил десять копеек, у меня была мелочь. И

поразился всем увиденным. Осталась в памяти метровая

толщина стен, и в банке, закупоренные, в жидкости

плавающие, четыре ребенка. Если бы они не были похожи на

детей, то я бы не поверил, что это люди, и не запомнил бы на

всю жизнь. Люди такие маленькие, как игрушечные куклы.

Такого не должно быть, но есть. Чудеса в решете.

Получив, у Ваниной матери пять рублей, такое великое

богатство, что меня радовало до слез, я отправился в магазин,

в Продмаг, что на углу, на первом этаже, над подвалом, на

втором этаже суд, как я потом познакомился. Через суд при

67

68

моей жизни до армии проходило или просеивалось, чуть ли

не все население района. И куда в свое время я тоже приду

добровольно и по глупости. В Продмаге пахло изумительно

леденцами, печением и еще не объяснимо чем-то приятным

мятным. Город не только по виду, но и по запаху отличался от

нашего хутора. В магазине я купил шариковых конфет,

облитых шоколадом, по четыре рубля за кило. Я купил на два

рубля и на рубль леденцов и отправился, припрыгивая на

одной ноге на перевоз, с узелком из матушкиного платка,

прямо вниз по булыжникам к реке.

С тех пор я помню каждую улицу, закоулочек, куда я

заглянул, по которой шел. Большой паром, на котором

помещалось с десяток повозок с лошадьми, тащили по тросу.

Паром – это баржа с полом, будкой на корме и рулем. А по

середине столб, которым удерживается паром на тросу,

перекинутым через реку. На пароме стояли три телеги с

лошадьми. Тянули трос мужчины и женщины палками со

щелями, как ртом, в котором помещался трос. Тянули трос

руками и желающие пассажиры, упираясь ногами в пол

парома, и паром плыл. Это весь процесс для меня был

потрясающим открытием. Трос тянул, он висит на месте, а

паром плывет. Как просто и гениально.

– А почему, дяденька, трос палкой тянете, с этим ртом,

а не руками, как я. Что так легче?

– Так удобнее, сподручнее, и об трос не ранятся руки.

Осторожно, сынок, иногда на тросу попадаются порванные

проволочки. На-ка, попробуй тянуть за палку.

И я хватаюсь за ручку и тяну, что есть силы. Я все-таки

ребенок. И поговорка для меня, что заставь дурака богу

молиться, он расшибет лоб, не годится. Закон жизни, что

ребенок отдается порученному делу с азартом и полностью.

68

69

– Да ты не торопись, не вылезай из кожи вон. Силы

надо расходовать разумно, чтобы хватило их перетащить

паром на другой берег. Потихоньку тяни и тяни.

– Понял, дяденька. Для меня самое интересное, что

ногами толкаем палубу, и паром двигается, мы плывем.

– Правильно ты понимаешь. Догадливый ты парень. А

чей ты будешь? Я что-то не узнаю тебя?

– Я, дяденька, сын Ивана Яковлевича Скатулина.

– Ах, вот оно как. Знаю, знаю. Но он же живет на

хуторе. Это далеко от сюда. Ты что, один?

– Я из больницы, дяденька, выписался. Иду домой.

– Один? А ты не заблудишься?

– Нет, дяденька, Я уже большой. Хоху во второй класс.

И дорогу домой знаю. По реке пойду и приду домой.

– Тогда хорошо. Пойдем причалим паром. Счастливо.

Передавай отцу привет от паромщика Павла безного.

Я заворожено смотрел на паромщика, на его

деревянную ногу. От коленка и до пола у него была

деревянная ступа. Но вот поехала телега, и я побежал с

парома.

И опять со мной беда. Только я повернул на пойму по

берегу, по так называемой Левой Набережной, тут дома

далеко от реки, как пяток пацанов напали на меня с кулаками.

Их атака была столь быстрая и стремительная, так и

неожиданная, что я не сразу смог сделать ответный выпад.

Толкают, бьют кулаками, за что и почему не знаю и не

понимаю. Но вот я пришел в себя, как русский богатырь,

ударил боксовым кулаком три раза под дых, да пару раз

лягнул ногой, не боясь их ударов и тумаков, и они дрогнули.

Один пацан свалился с ног. И тогда я прорвал цепь

нападавших, напоследок еще лягнув ногой кому-то в лицо, и

дал деру со всех ног. А бегать я был молодец.

69

70

Чтобы камень летел, его надо бросить. Дают, – бери, а

бьют – беги, вспомнил я дедовскую присказку. Так ли, нет ли?

Не знаю. Пацаны остались далеко позади. Они тоже не

ожидали от меня такой прыти, а может быть, были рады, что

дело так хорошо завершилось. Конфеты у меня они не

отняли, хотя и рвали узелок из моих рук. Но я крепко держал

свое богатство. Я хорошо запомнил некоторые лица пацанов.

Забегая вперед, отмечу, что я с ними еще встречусь, и опять в

бою, уже в школе. Гора с горой не сходится, а человек с

человеком встречается.

Я посчитал, что я победил и с гордостью шагал своей

дорогой. Придя на Перю, на высоком берегу я зашел к

бакенщику в будку. В будке сидел за козловым столом старик,

с морщинистым лицом, в валенках, в полотняной рубахе

навыпуск и в шапке из овчины. Он меня сразу узнал, что я

сын Ивана и Катерины.

– Как же, как же, Катерина-то из нашей деревни. Вот

ты какой, вфыдался, видывал я тебя. Славный парень, что

надо. Парубок выйдет из тебя, что надо. Богатырь, что надо.

Весь в Сорокиных да Скатулиных, что надо. Твое племя

мужиков, что надо.

Мне очень понравилась его одобрительные слова, что

надо. Я мотал головой, как лошадь, довольная угощением,

куском хлеба. Он мне не давал открыть рот. Да собственно

мне, нечего было и говорить. А он, видимо, намолчался,

одиноко, днями глядя на реку да на небо. А тут такая

возможность покалякать.

– Значит, идешь домой? Как тебе лучше дойти до

дома? Через Кузминское, Федоровское и Яковлевское? Или

идти лучше по реке? Катерина всегда ходила через

Федоровское. Но эта тебе дорога дальняя. Иди по реке, вот по

опушке леса, не по пойме, а по пригорку. Река в этом месте

дает дуговой крюк, где-то километров восемь.

70

71

Старик передохнул, посмотрел в окно, почесал

затылок. И как положено пустомеле Емеле, продолжал свою

речь.

– Идти через деревни тоже не близко. Иди вдоль

соснового леса, оставляя пойму с излучиной реки слева.

Скоренько добежишь, что надо. Я вижу, что ты парень

шустрый, что надо. Раз-два, на одной ноге, прыг-скок, и дома,

что надо.

Я так и поступил. Хотя должен сказать, что когда

бежал мимо церкви и кладбища, и когда углубился в лес,

стало жутковато, охватил страх, на спине забегали мурашки.

Я выбежал на опушку леса. Кругом не одного живого

человека, одни души покойников, из страшных сказок, бегают

по лесу, на красном закате солнышка. Над зеленеющей

поймой плывет белесое марево, а длинные тени от редких

сосен, упали мне под ноги навстречу, и как пики великанов

упирались в глаза. Из поймы ветер дохнул теплом.

Да, надо торопиться, солнышко клонится к закату,

краснея, как лицо стыдливой красной девицы. Страшнее

всего бегать по лесу озерки и заболоченные старицы.

Одиночество в мире леса и лугов пугает, и гонит меня бежать

со всех ног, припрыгивая на оной ноге. Я всю дорогу бегу.

Собственно, никакой дороги нет, не проселочной колеи, ни

тропинки. Бегу по пригорку, на котором крупный лес

отделяется от лугов отдельными кустами, выше меня ростом.

А пуганая ворона и куста боится. А я кто или что? Ребенок.

Почему человек боится? Видимо, потому что сознает

бессознательно страх. Работает инстинг самосохранения. И я

это помню. Значит, у меня было сознание.

Я бывал в лесу, как лесной житель, и не всегда боялся

леса. Бывал на кладбище, когда хоронили дедушку Якова.

Бегал между могил и не испытывал никакого страха. Страх,

скорее всего, чувство защиты, инстинг спасения жизни.

71

72

Я прибежал домой, а солнце еще не коснулось

горизонта. Оно было большое, красное, заметно катилось в

вечерней поджаристой дымке, как нарисованное над

пригорками и лесными вершинами. Я не знал, что такое вера,

хотя бы в Бога, в предзнаменование, в людей, в родителей, в

учителей, в сказки, во власть, но эта вечерняя картина и

состояние моих чувств, на что-то намекали, на какую-то веру.

Но я не мог понять на что намек, что это такое и зачем?

Угасал день. Я стал другим человеком. От чего появилось

такое чувство? Но я недолго грустил. Мне было радостно от

сознания того, что я дома. Я разделил, оставшиеся конфеты

между братьями и родителями. И, поев, на скорую руку,

убежал играть в лапту, где собрались все хуторские дети.

Занятия в школе уже закончились. Во-первых,

наступили летние каникулы. А во-вторых, пока я был в

больнице, сгорела наша двухэтажная школа. Последние дни

дети учились в деревне Поддубье. А это два раза надо

переезжать реку Мологу. Я не пошел, потому что это

физически неосуществимо. А поскольку я очень много

пропустил, то меня не аттестовали. И я остался на второй год.

Но, не смотря на это, помню, как меня пригласили в новую

школу и вручили пионерский галстук с металлическим

зажимом, на котором был оттиск пионерского костра с

красной эмалью. Это было здорово. Я гордился и был

счастливым человеком. Рядом с новой школой была старая

школа, где с тыла жила моя вторая учительница Людмила

Ивановна с директором школы Хабачевым. Первая его жена,

Анна Ивановна, сестра Людмилы Ивановны, умерла.

Сейчас замечу, что к третьей сестре, Лидии Ивановне,

я еще поеду учиться в городе. В первом классе я учился у

Ксении Ивановны Поляковой. А во втором классе у

Людмилы Ивановны. Я был не лучшим учеником, с

характером своевольного и туповатого мальчика. Я не

72

73

собираюсь лакировать свою персону, какого я себя помню,

такого и буду рисовать. Тем более, что я сейчас не отвечаю за

свои поступки в детстве. Так вот, наверно, Людмила

Ивановна была рада от меня избавиться. И я, – уехал в

город.

Но бывают же чудеса в решете. Опережу события в

повествовании. После войны, я приезжаю в отпуск в

Устюжну, живой, в чине лейтенанта, и меня встречает, моя

дорогая учительница Людмила Ивановна. Я увидел ее на

лодочном перевозе. Людмила Ивановна, как увидела меня, так

и присела.

– Боже мой, Коля, неужто это ты? Живой, лейтенант,

офицер. Коленька, милый мой ученик, кто бы мог подумать,

лейтенант? Дай я тебя отниму и расцелую, мальчик мой. Из

всех учеников, я тебя вижу первого, оставшегося в живых.

Боже мой, мой ученик лейтенант, вернулся с войны, живой и

здоровый.

Как я уже сказал, что я был не лучший ученик. Не раз

мне Людмила Ивановна читала нотации.

– Почему ты хулиганишь? Почему и за что ты побил

Васю? Говори? Я скажу твоему отцу. Он тебя побьет.

Но она не сообщала родителям, видимо, из своих

педагогических соображений. А только грозила. А я,

набычившись, молчал, не поднимая глаз от земли. Но я могу

утверждать, что я первым не нападал. Я всегда защищался

упорно и беспощадно и часто оказывался победителем. И

хоть убей, слова от меня не добьешься. Я не стану

ябедничать.

Однажды, к нам на хутор пришли люди. Среди них

был председатель сельского совета Кругликов, в кожаной

куртке, с пистолетом на боку. Всех назвать не могу, не помню.

Но был, кажется, директор школы Хабачев, Людмила

73

74

Ивановна, милиционер и понятые, как их называли. Они

произвели обыск в нашем доме.

Матушка


Екатерина

Павловна, с распущенными волосами, с большими

открытыми глазами, завернув руки в передник, стояла молча

у печки, будто прикрывая собой варево в печке. Затем люди

обыскали житницу, баню, сарай, гумно, а так же осмотрели

тщательно вокруг всю территорию, а по ляге, высохшему

озерку, прошли два раза. Что-то искали, а что, я не знаю? Но

из отрывков речей можно было уловить не более, как догадки.

Дело будто бы в том, что мой брат Иван, садовая голова, в

школе совершил преступление, которое состояло в

замазывании чернилами портрета Ежова, наркома НКВД. Я

видывал, как портрет грозного мужчины в военной форме, в

ежовых рукавицах, висел в классе на стене.

Я понял, что Иван был оставлен после уроков. Учитель

задал задание и ушел к себе домой, жил за стенкой, он часто

делал так. Естественно, мой брат мучался дурью. До этого

прошли слухи, не первый раз, что Народный комиссар

Внутренних дел, враг народа. Но команды снимать портрет

или замазывать чернилами, как делали это не раз в учебниках,

еще не было. Иван решил самостоятельно ликвидировать

образ преступника, как уже делал не раз. Я это подчеркиваю.

Без команды ничего делать было нельзя. Как всегда. А вдруг

ты замажешь самого вождя, Иосифа Виссарионовича

Сталина. Недоверие и предупреждение, значило, что все люди

предрасположены к преступлениям против власти. Время

было жесткое и суровое. Вправе спросить, а когда время

мягкое и сладкое? Одно слово против власти, начиная, с

председателя сельсовета, и ты – покойник. Врагов народа

надо выявлять вовремя и уничтожать. Мне было интересно и

страшно наблюдать за обыском.

При обыске никаких улик, или намеков на

сопротивление власти, не нашли. Да и что можно найти у

разоренного мужика налогами? В так называемом доме, хоть

74

75

шаром покати: печь, полати, стол, три скамьи, две железные

кровати, божница да лохань. И все. И считалось, что мы жили

хорошо, не ходили померу с торбами. Но в доме всегда был

хлеб, матушка пекла круглые караваи, была сметана, рыба и

мясо.

Отец и матушка в это время уже работали

бакенщиками на реке. Им платили на двоих сто пятьдесят

шесть рублей в месяц. А это были большие деньги.

Килограмм хлеба и сахара стоили в пределах рубля. Пол-

литра водки – шесть рублей. А работа на реке была для отца

легкая и интересная, даже с некоторыми работами управлялся

я. Задача состояла в том, что в навигационный период, когда

ходят пароходы, обозначать русло реки. Устанавливали на

мелководье вешки, с камнем и веткой вереса, покрашенные в

цвета: красный – опасный, а белый – смелый, как кричали

дети. По реке Мологе активно ходили пароходы,

пассажирские – колесные, буксиры – винтовые. Рулевые и

рулили между вешками, чтобы не сесть на мель. А на ночь

отец зажигал фонари, тоже цветные, и ставил их на плавучие

конусы. Это треугольник из бревен с дощатой пирамидой.

Бывало, я один ездил в лодке вечером, ставил и зажигал

шесть фонарей, начиная сверху, от Перговищ и до наших

песочков.

Как-то около Перговищ, на песке я увидел спящего

мужчину. Мне думается, что это был Кудрявцев. Я причалил

судно, вышел к нему, окрикнул, дышит, живой, надо

поговорить, а он продолжает храпеть. Рядом стоит восьмушка

махорки с красной печаткой, газета и спички. Я соблазнился,

хотя не курящий, как Колька Рябков, но закурил его махорки.

Баловство, конечно. Кудрявцев спит. Я отсыпал в ладонь

махорки и уехал на лодке дальше ставить фонари. Никогда я

больше его не встречал в жизни. А память осталась. Люди

исчезают, или переселяются в другой мир. Так же случится и

75

76

со мной, но мне интересно, как жили мои предки? К моему

глубокому сожалению, они не оставили для меня ни одного

письма. Вот я и пишу сейчас для того, чтобы потомки знали,

как я жил, как мы жили. Это мое длинное письмо потомкам. Я

не хочу бессловесно исчезнуть с этой жизни, с этой

прекрасной земли. Я хочу, чтобы мои потомки знали, что я

был.

Я хорошо помню, как в последний год нашей земли,

вся наша семья копнила сено, на гриве за полем. Дедушка

Яков уже умер, а Гаврила – еще раньше. Так что земля наша у

нас была наследственная. Отец землей очень дорожил. Нет

ничего дороже земли. Она кормилица и была хорошо

ухожена. Осенью я должен был пойти в школу. Мальчик я был

возрастной, здоровый, переросток. Родители на сенокосе

поощряли меня похвалами.

– О, какой ты здоровый, большой уже. В школу нынче

пойдешь. Какую копну сена наворочал. Молодец сынок.

Работящим будешь мужиком. Родителям хорошая подмога.

Вырастешь, будешь крестьянином, зажиточным хозяином, как

все наши предки.

На что отец рассчитывал, я не знаю. Как покажет

время, он здорово заблуждался в трех соснах. Он не верил в

бога, но верил в сказки. Он был мужицкий философ. И,

конечно, не понимал, что жизнь состоит из постоянного

передела собственности. Передела быта отдельного человека,

семьи, страны, мира, сфер влияния. Не понимал, что жизнь

состоит из захвата, разрушения, уничтожения, а также

созидания, построения и перестроения. На костях пепелища

возводятся дворцы и храмы. Государства приходят в расцвет и

упадок. Все течет, все меняется. Кто был никем, тот

становится всем, а кто был всем, тот становится прахом. Вот

какова жизнь. Но народ об этом не знает. И не должен знать.

Он содержится нарочно в темноте и неведении, это дает

76

77

возможность народом управлять, держать его в узде, и его

эксплуатировать. На умном, все знающем мужике, – далеко не

уедешь, а на дураке – можно возить воду.

Как он мог говорить и пророчить, строить

предсказания, что я буду хозяином, когда по земле Русской

катилась коллективизация. Было горячее время передела

собственности. Уже знали, что отбирают все: землю,

лошадей, коров, куриц, дома. И женщины будут общие. При

этом, мужики скалили зубы.

– Да ну вас. Вам бы, мужикам, лишь бы подол задрать,

– говорила матушка. – Вон у меня ухват с дубовой ручкой.

Морду разукрашу так, что отправишься прямехонько на

кладбище в отпевальню. Или ноги переломаю, не

возрадуешься, на дубовых костылях будешь ходить.

– Нет бабы, теперь такое время. А милиция-то на что.

Она, вас, бабы, приведет к общественному использованию,

привсенародно, под одним одеялом. И то, как Гришка,

отделал свою бабу у магазина привсенародно за бутылку

водки, это вам наглядное пособие. Вот цирк-то был,

бесплатный, что надо. Общественное пользование бесплатно,

неужто это, бабы, вам плохо? Выбирай на ночь любого

мужика, на милую душу, и тешься до утра.

– Вот хорошо-то, – хихикала молодка Степанида. – Уж

я себе красавца выберу на загляденье, не то, что мой

замухрышка. Не Богу – свечка, не Черту – кочерга.

Помню, как долгими зимними вечерами мужчины

собирались у нас или соседей, и обсуждали по-есенински,

свою не легкую жизнь, корявыми, немытыми словами. Уже

про урожаи не говорили. Речи были только про политику, про

раскулачивание, про колхозы, про головокружение от успехов,

про любовь и ненависть.

Иногда отец читал при керосиновой лампе,

семилинейке, сначала газету, а потом Гоголя, про Тараса

77

78

Бульбу. Я эту книгу никогда не читал, но до сих пор помню

эпизоды из прекрасной повести, как изменил сын, как

полюбил панночку, как Тарас потерял люльку и, пылая и горя,

ненавистью к ляхам, поплатился жизнью.

– А не достанется ляхам моя люлька. – Повернул коня,

поднял люльку, а его тут и схватили ляхи.

Я переживал очень за Тараса Бульбу и гордился, что

есть на земле такие гордые и храбрые люди. А люлька-то

ляхам все-таки не досталась.

Пока бедствие коллективизации, возврат к худшей

общине, катилось стороной, мы питались хорошо, не было

никаких проблем. Но вот и до нас дошла очередь. Правда,

раскулачивать Ивана Яковлевича было невозможно. Он даже

не был середняком, но Кругликов, председатель сельсовета

изрек грозно и повелительно:

– Стоп! Ванька! Частная, хищная морда. Все сдать в

колхоз на Перговищи, и самому переехать на жительство туда

же. Не послушаешься, отправлю на Соловки. А может и

дальше, вон – туда, – он махнул рукой на восход солнца. – В

Сибирь пойдешь, пешком! – И похлопал правой рукой по

кобуре нагана. – Видал?!

Что было на душе и на лице у моих родителей, не

пересказать, от боли можно умереть. Это элементарное

нашествие татар. Это еще большее бедствие, после нападения

волков на нашу скотину. Если можно было бы провалиться

сквозь землю, то хуторяне избрали бы подземное царство.

Собрали бы свои манатки и рухнули на тот свет. Но земля их

не принимала, а только уходила из-под их ног. Если можно

было бы куда-нибудь уйти, то ушли бы. Но невозможно

сделать ни того, ни другого. Хуторяне, да, как и другие

граждане, принадлежали Кругликову, человеку с пистолетом

на боку. Люди практически были лишены всех человеческих

прав, как при крепостном бесправии. Они ждали выселения

или расстрела. Но у них хватило ума молчать. Если бы одно

78

79

слово вякнули, так и загремели бы. А молчание для русского

человека, как броневой щит. Только за ним можно спрятаться

или отсидеться. Хотя один раз у отца был диалог с

Кругликовым, уже после того, как я отвел с братом Леонидом,

молодую серую лошадь на Перговище. Брат сдал бесплатно

коня, а мне дал уздечку отнести домой. А кому нужна уздечка

без лошади? Но ее не положено было сдавать, и ее не брали.

– Делайте, что хотите, – взволнованно молвил отец. –

Я рабочий, бакенщик. Я изломал себя, переезжая на хутор по

разрешению Ленина. Обратно переехать в деревню, у меня

нет сил.

– Ты Ленина не трогай. Перевезем тебя сами, товарищ

колхозник, куда надо, и когда надо.

– Я заявлений не писал на вступление в колхоз. И не

напишу, вот, хоть сейчас расстреливайте. – И Иван Яковлевич

встал с лавки, разговор происходил в доме, поднял руки

вверх, и встал у стенки.

– Пойдешь, как миленький-любименький, еще как

пойдешь. Не пойдешь, то пожалеешь. Я тебя в тюрьме заживо

сгною, кулацкая твоя душонка.

– Коли я кулак, то кто же бедняк? Вон, руки в мозолях,

не гнуться, как дубовая кора. А на коленках и на заднем месте

одни заплаты и те, изношены давно, смотри – дырки

Но кто виноват, что отобрали землю? Разве Кругликов?

Разве большевики? А разве Ленин или Сталин? Это пешки

истории. И есть ли вообще виновные? Это ход истории.

Человеческим обществом управляют экономические законы.

И стихия, как буря, как ураган. Возможно. И если так, то

главный экономический закон, закон законов, постоянное

перераспределение собственности. И опять главное,

перераспределение в чью пользу, в чьих интересах? Тут надо

согласиться с Марксом, что общество состоит из классов и

различных прослоек. Собственность может принадлежать

79

80

народу, мелкой буржуазии, и классу крупного капитала. А

сможет принадлежать тем и другим. Я пока не буду

раскрывать значения слов. Эта тема очень большая и требует

особого внимания и рассмотрения. А я политическими

трактатами не занимаюсь.Спасло то, что хуторяне были

бакенщиками. Служили в Северо-Западном речном

пароходстве. Были, как-никак, рабочими. Но Кругликов не

переставал угрожать Ивану Яковлевичу

– Я тебя все равно достану. Выверну матку твою

наизнанку. Отпускную справку никогда не дам. А без

отпускной справки ты никуда не денешься. Тут на хуторе так

и сдохнешь, полуголодным кулаком, и совершенно без

портков.

Началось настоящее бедствие. Нет ничего: картошки,

молока, мяса, хлеба. В это время я поголодал хорошо. Бывало,

черемухой с косточками набивал живот до рвоты. Но

выручило своих рабочих пароходство. Помню на

белоснежном пароходике, типа большого катера, приехал

начальник участка Чижиков. Он привез на месяц паек хлеб,

комбижир, сахар и какие-то крупы. Точно, было пшено,

желтое прежелтое. Такое красивое. Я его видел впервые. Хлеб

полубелый, в буханках, черствый, рассыпчатый, навалили на

брезент, как поленницу дров. Вот уж мы поели хлеба с

комбижиром, от пуза, сколько влезло. Сколько мы не ели, но

часть хлеба все-таки сгнила, заплесневела. Я удивляюсь,

почему родители не высушили хлеб на сухари? Не знаю.

Хлеб открыто, кто хочешь, покупай – бери, не

продавали. Потом пароходство бакенщиков, опять же через

Чижикова, прикрепило нас на получение хлеба, в сельпо

деревни Крутца, как учителей и администрацию. Мы ходили

за хлебом каждый день четыре километра. Давали нам на всю

семью из шести человек большую буханку. Килограмм хлеба

стоил около рубля. Теперь жить было можно. Но по-

прежнему не разрешалось, на заброшенной земле, что-либо

80

81

сеять, производить посадку огородины, разводить скотину.

Пахота зарастала бурьяном и кустарником. В конце концов,

пахотная земля так и погибла. На ней сейчас шумит сосновый

лес, как говорил мне брат Леонид.

Но одной буханкой хлеба не проживешь. Отец ловил

рыбу. Обычно ботали сетями вдвоем, булькали ботом, шестом

в тони. Заниматься рыбалкой было сподручно, так как работа

на реке, а рыбы было много. Я управлял судном, а отец

бросал сеть. Попадалась плотва, щука, окунь, подлещики и

даже лещи. Лещей надо было сначала высматривать, склонив

голову за борт судна, которое потихоньку несет по плесу, а мы

просматриваем воду до дна. Ищем камни, валуны или коряги,

завалившиеся в реку дубы столетия назад вместе с сучьями.

Дуб, пролежавший в воде столетия, становится мореным,

черным, как каменный уголь с блеском, настолько крепким,

что не рубит топор. Кольки Рябкова отец делал из таких дубов

шкафы и столы. Меня, мальчишку, занимал вопрос, что

сейчас по берегам рек нет дубняка, а в воде на дне реки,

вымытые и торчащие из земли, всюду попадаются дубы.

Откуда они взялись?

Вот такой дуб-корягу, на глубине в три метра, окинули

мы однажды сетями. Отец стал ботать, булькать, а лещи, по

сковородке шириной, в полтора локтя, всплывают плашмя на

поверхность воды, лежат белые, как стадо овец,

неповоротливые. И уходят. Они хитрые, видят сеть. И

всплывают.

– Бей, их веслом-то! Бей! Ну, сильнее, бей! – Отец мой

в это время входит в азарт или в раж, бегает по судну,

булькает ботом, бьет по воде. Он в азарте, настоящий рыбак и

охотник. Брызни и водяная пыль, нас охватывают с ног до

головы. В лодке полсудна воды. После такого побоища

хорошо, если был улов, пяток лещей килограмм по пять. А

полсотни штук уходят через верх сетки. Бросаем рыбалку и

81

82

едем домой. Матушка забирает рыбу, килограмм двадцать, и

уносит продавать по селам, обычно в Федоровское и

Яковлевское. У них рыбы гнет, их деревни далеко от реки.

Матушка рыбу меняет на картошку, огурцы и капусту. А три

года назад вся огородина была своя, излишки скармливали

скотине. И картофель отец всю зиму возил в город, на своем

коньке горбунке, кормил городской народ.

Братья сеяли пшеницу

И возили в град столицу,

Знать, столица та была,

Недалече от села.


Но наша столица от нас далеко. И мы о ней не знаем

ничего.

– Вот оно как бывает. Мудро написал Ершов. Кривая

жизни с загогулинами выписывает такие кренделя, что хоть

стой, хоть падай.

Хутор был центром производства продуктов питания

человека. А теперь мы стали люмпенами, деклассированным

элементом, слоем людей, порвавшими связь с производством

сельскохозяйственной продукции. Кругом земля пустая,

заброшенная. А мои предки на ней кормились около пятисот

лет, как мне стало известно, начиная со времен Бориса

Годунова. Дальше, где мои предки жили, в глубине веков, я не

знаю. Мои родители аккуратно платили налоги государству, а

теперь стали платить кукиш. Так кто выиграл? Отец не

понимал, что выиграл тот, кому выгоден передел

собственности экономически и политически. Сталин стал

хозяином земли русской, полноправным владельцем земли и

народа. Правильно это или хорошо это? Надо ли было

возвращаться к общине? Не мне судить. Я не хочу на этом

ломать свои зубы, хотя бы только потому, что мой голос или

мнение не имеет никакого значения. И не стоит заводить

82

83

пустой разговор. Моя задача написать, как это было, и что

испытывала моя шкура.

Кругликов не разрешил вспахать ни одной грядки,

запретил держать скотину. Напоследок сказал, отвечая на

вопрос Ивана Яковлевича:

– У меня семья. Чем нам жить? Как нам жить?

– А вот так! Или идите в колхоз и переезжайте на

Перговище. Или питайтесь святым духом. У вас воздуха

много. Повезло вам, что рабочие, а то, я вас, упек бы на

Колыму.

– Но ведь и там люди живут. Там увеличится

население, а здесь уменьшится, земля опустеет. Что от этого

толку? Кому выгодно?

– Живут. Живет кошка и собака, да жизнь не одинака.

А вот отсюда с хутора, я вас живьем не выпущу, пока я жив.

Не получите отпускной справки, а стало быть не получите

паспорта. А без документов вас и на земле нет.

Особенно трудно было жить зимой. Рыбу ловить

трудно, чтобы сменять на картошку и хлеб. К тому же,

бакенщикам зимой несколько месяцев зарплату не платили,

нет навигации. Река замерзла, пароходы не ходят, делать

нечего. Правда, платили за месяц ремонта инвентаря и за

месяц на сборах обучения. А в остальное время живи, как

хочешь. Я все это знал, и иногда было стыдно просить у

матушки кусок хлеба или картошину.

Раньше на моей памяти в магазинах обуви не было,

или ее не покупали, не на что. Кожу выделывали сами, и сами

шили сапоги, как я уже рассказывал про шпандырь. Валенки

тоже валяли сами. А теперь нет ни кожи, ни шерсти. Дожили

до ручки, не хлеба, не мучки. Будучи в городе, отец добывал

кожу у приятеля, директора салотопки, Ивана Ивановича.

Однажды я был с отцом в городе. Мы встретились с этим

приятелем в пивной, и обычно у него ночевали. Встретились

в пивной, что возле аптеки, в одноэтажном кирпичном

83

84

здании. Это был некто Иван Иванович. Они пли пиво, а мне

купили бутылку лимонада. Такую вкусную воду я пил

впервые, и ее вкус на моем языке остался на всю жизнь. И

вода называлась лимонад.

Иван Иванович был начальником салотопки, под

которой подразумевалось место, куда свозились павшие

животные со всего района. Животные были все на учете. И

каждая скотина стоила дороже, чем человек. Умер человек,

его хоронят, никто ни перед кем не отчитывается. За

погибшую скотину, как нечего делать, схлопочешь – тюрягу,

или Беломорканал. В то время копали Беломорский канал. На

этой салотопке обдирали шкуры, а туши закапывали и

частично съедали рабочие и приятели.

У него отец покупал шкуры и выделывал на болоте

кожу, в лесной чаще, в специальной кадушке и в яме, как

медвежьей берлоге, где-то в километре от дома. Туда

Кругликову не дойти даже с собаками. Часть выделанной

кожи, отец отдавал Ивану Ивановичу, а другую расходовал

сам. Шил себе, жене и старшим детям сапоги. А еще часть

кожи продавал на рынке в нарезанном виде: подметки,

стельки, союзки, головки, голяшки. Продажа происходила,

как выражались, втихаря, из-под полы, то есть, тайком от

милиции. Мизерные доходы от продажи кожи были зимой

единственным средством существования. А кожу выделывать

запрещалось.

Но однажды матушку поймали милиционеры при

продаже кожи в городе Устюжна. С этого и началось семейное

шествие по милициям и тюрьмам. Привели матушку,

простоту деревенскую, в милицию, в это же здание, в котором

она находится и сейчас, против школы, раздели, обыскали,

все отобрали, оставшуюся кожу и деньги, составили протокол

и подали в суд. А матушку до суда отпустили. Успела за ночь

матушка придти домой, как на утро, Кругликов с командой

84

85

пришел с обыском. Он искал все время повод упечь Ивана

Яковлевича на каторгу. Тут он злорадствовал, как истый

артист на сцене, в сумасшедшей драме. К счастью отца,

искатели приключения, ничего не нашли, подпадающего под

уголовный кодекс, кроме кучи голодных ребят на печи, со

сверкающими глазами.

– Вон, сколько щенков развел, враг народа. Кулачье

несчастное, вцепились зубами в тело матушки России. И

сосете кровушку, – изрек благородно на прощание Кругликов.

Это он так окрестил будущих защитников Родины, матушки

России. Это я, оказывается, с голодными глазами на печи –

есть щенок и враг народа, сосу кровушку России. Такое не

забывается. Но отец у нас благородный человек, он не

воспитал в нас, своих сыновьях, мстительности и жестокости.

Конечно, он, да и не только он, не могли

предположить, не хотели, что эти щенки, и есть защитники

России. И в будущей войне они костьми лягут на пути

германского зверя. И не хотели знать, что из этих щенков и

состоит вся Россия. Что это не щенки, а сыны России. При

этом главное, что Россия им всегда – Матушка Россия.

Как я уже говорил, кожевенный завод был в болоте и

там же выделанные шкуры. Мужики, ведь они, тоже, не

всегда дураки. Мужики – народ с хитрецой и главное

живущой. Если власть не дает кормиться землей, то народ

кормится природой, лесом, озерами и реками. У нас на зиму

всегда были кадушки с солеными грибами, с пареной

брусникой, замороженной клюквой. А также заготовлены

сушеные грибы и вяленая рыба.

И все перипетии жизни проходят через мое сердце и

через мой разум. Жизнь с детства учит любить и ненавидеть.

Как тут не заплакать? Состоялся суд над матушкой. На суде

матушка взяла на себя всю вину, если можно назвать ее

желание выжить, виной, что она выделывала кожи сама. В

общем, государственную преступницу осудили, приговорили

85

86

ее к шести месяцам принудительных работ, по месту

жительства, с вычетом из зарплаты двадцать пять процентов в

пользу государства. Это по-божески. Матушка срок наказания

отбывает все-таки дома.

Кожу никто не имел права выделывать. А если у кого

была скотина, то должен ее резать на бойне и там сдавать

кожу государству, и часть мяса в счет мясных поставок,

налога. И никого не интересовало, в чем ты ходишь, как

живешь? Но люди, все-таки, ходят в сапогах, ну, летом в

лаптях. А раз хотят в сапогах, значит, все воруют, все

нарушают волчьи законы, значит, все преступники. Вот одно

из главных правил, держать вожжи управления в железных

руках, ежовые рукавицы управления, сделать всех людей в

государстве преступниками, обязанными должниками. А для

этого надо у народа отобрать все, все средства

существования, включая тело и душу.

Я и раньше, при своей собственности, ходил разутый и

раздетый. Зиму сидел на печке, а выходил на улицу в

отцовских валенках, с матушкой за сеном или за водой на

колодец, за дровами, в баню, а теперь у меня не было ничего,

голое пузо. Весной бегал по проталинам босиком. Болел,

конечно, но был закален, хворобы с ног меня не валили.

Однако, через годы, на моих легких, рентгеном были

обнаружены каверзы, чахоточные рубцы. Ничто не пропадает

даром. И врач удивилась.

– Вы что, не болели никогда чахоткой? У вас не было

туберкулеза? Не может такого быть? Каверзы на что?

Отбывала матушка наказание, принудительные работы,

насильственные работы, буквально вскоре, как только мы

переехали в город Устюжну на постоянное место жительства,

на катовальне местной промартели. Катала валенки в

примитивной мастерской по восемь, десять часов, без обеда.

Эта работа была равна каторге в глубине Сибирских руд.

86

87

Зарабатывала на каторжной работе до ста рублей в месяц. Из

них высчитывали двадцать пять процентов, да удерживали

двадцать пять процентов налог. В общем, бедную женщину, а

стало быть, и нас сыновей, обчищали именем закона, что

надо, как липку, до одного цветка. Я часто ходил в

катовальню, носил матушке еду. В пару было не видно

работников, в середине пола стояла лужа, а под ногами

хрустел купорос. А рабочие, склонясь над лавками, по

гребенкам смыкали заготовки валенок. Или метровыми

кривыми гребенками на катке катали заготовку по лавке.

Потом, когда закрыли катовальню на лето, матушку

отправили дорабатывать принудительные работы на

кирпичный завод, заниматься вскрышными работами,

отвозить верхний слой песка на тачке. Это не лошадиная, а

бульдозерная работа. Надо самой лопатой на тачку погрузить

песок. Потом откатить тачку к яме в отвал, за пятьдесят

метров по доске. Но беломоровцы, вернувшиеся

заключенные, все равно пели, грязной тачкой – рук не пачкой.

Это дело перекурим, как-нибудь. Норма выработки, в

зависимости от расстояния от пяти до шести кубов в день.

Попробуй норму не выполнить, не зачтут рабочий день.

Матушка приходила домой и плакала, стонала, как у нее

болят руки и ноги, а спины она не чувствовала. Но никто, ни

чем, помочь ей не мог. Я приходил иногда к ней, насыпал

тачку песка, откатить не мог. Но это детская забава, а не

помощь. Она зарабатывала два, три рубля в день. А из

заработка половину вычитывали. Хлеб стоил девяносто

копеек, а сахар рубль десять. Сколько было у матушки в душе

и в уме любви и ненависти, никто не знает.

А ведь между человеком и властью не пустое

пространство, не только деньги, права, обязанности и

наказание. И я смею утверждать, что именно между

человеком и властью стоят, прежде всего, памятники, любовь

и ненависть, как движущие орала общества, а не только

87

88

между одним человеком и другим человеком, в семье или

коллективе. Так что в человеческом обществе все

пространство заполнено любовью и ненавистью.

Я раньше чувствовал, но не мог сформулировать

пятьдесят лет, два важнейших закона. Человеческим

обществом в стране и в мире управляет закон постоянного

перераспределения собственности. И второй закон, в

человеческом обществе все пространство всегда заполнено

любовью и ненавистью.

Я немного с рассказом забежал вперед. Мои мемуары

несколько получаются сумбурными, как сама жизнь. Но я и не

думаю рассказывать о себе все по порядку. Это не интересно

даже мне. Свой рассказ я веду к слову, о чем подумал, о том и

написал. Жизнь свою надо устраивать так, чтобы интересно

было жить. Но нам не дают делать то, что мы хотим. А

правильно это или нет, это вопрос другой. При этом, я должен

считаться и с интересами общества, быть послушным

гражданином. Так что палка всегда имеет два конца.

До переезда в город нам надо было еще дожить. Вся

трудность состояла в том, что Кругликов не давал справку,

разрешение на выезд к новому месту жительства. Большевики

восстановили крепостное право на человека, отмененное в

1861 году, под разными лозунгами, задачами и соусами. Но

запах, и вкус оставался неизменно крепостническим. Видимо,

большевики, во главе со Сталиным, были вынуждены это

делать. Просто так ничего не делается. Но я это не очень

понимаю. История бывает такой, какой она должна быть. И

никак иначе. А мы по человечески думаем, что она может

быть иной. Спросим, могло ли не быть революции, или какой

либо войны? Не могло. Все, что было, все должно быть. И

точка. Наш разум не соглашается. Но это не имеет значения.

88

89

Так вот, матушка не работала, не отбывала наказание.

Мы выехать с хутора не могли, не было справок открепления,

матушке страшно грозила милиция, что под конвоем отправит

на принудительные работы, на лесозаготовки в Карелию ил на

Кадуй. А это хуже смерти. Отец предлагал милиции себя,

вместо жены. Он поедет куда угодно и отработает

принудительные работы за свою жену. Не брали. Отвечали,

что не имеют права. Но случилось чудо. Все, брат, течет, все

меняется. Худа, без добра, не бывает. Кругликова взяли,

вернее, мобилизовали в Красную армию. Забрили под

гребенку и все тут. Отправили на войну с японцами, то ли на

озеро Хасан, то ли на Халхин-Гол. И там Кругликова убили.

Но тогда об этом никто не знал, а мои родители, и вообще все,

молчали, не радовались чужому горю. У нас это не принято,

такая мужицкая натура. Лучше горевать самому, чем видеть

страдание других.

Теперь дальнейшие события развивались очень просто.

Председателем сельского совета стал довольно близкий

Ивану Яковлевичу, покладистый человек, вникающий в чужие

беды. Кажется, отец хорошо с ним выпил, как и раньше

бывало на праздниках, а мой отец и сам был выпить не

против чарочку другую, хотя перепадало не часто. Новый

председатель справку, как разрешение на выезд, выдал без

всяких обиняков. И пошутил:

– Вот тебе вольная. Ты больше не крепостной, хотя я

слыхивал, что твои предки никогда не были крепостными,

даже при царях. Считай, повезло, что... – он не договорил, что

убили Кругликова.

Хочется еще раз напомнить, что царь, от латинского

слова Цезарь, в 1861 году освободил крестьян от крепостного

права, не наделив их землей, как пишут историки. А

большевики во главе с Иосифом Сталиным, то есть

Джугашвили, отобрали частную землю и ввели крепостное

право на крестьян, приписав их к колхозам навечно.

89

90

– Чтобы им перевернуться в гробу. И не дна бы им не

покрышки, – говаривали мужики.

Таким образом, радетели и благодетели народа отняли

землю и закрепостили народ. Это же, ужас! Не слыханное

варварство. Перераспределили собственность в пользу

государства, главным помещиком собственником которого,

стал Иосиф Сталин. И народ не возражал. Но кто его, и их,

благодетелей народа, просил таким образом радеть? Народ

закрепостили, а потом его землю бросили, пахотную землю,

кормилицу, бросили на произвол природе. Не подумали, что

бурьян и кустарник, для корма человека не годится. Впрочем,

это мужицкие, глупые рассуждения, как и те, что мужик

нужен кому-то, как рабочая скотина. История храмы возводит

из тесанных камней.

Моя матушка происходила из деревни Кузьминское,

Перского сельсовета. Я далеких предков не знаю. Мы – не

помнящие Иваны. Даже ее родителей никогда не видывал. Я

раза два бывал в Кузьминском у Сорокиных. Там жили

матушкины братья Лева, Андриан и Максим. Сорокины были

магазинщиками и почтарями. Андриан и после революции

оставался продавцом в лавке, а дядя почтарем. Теперь

Андриан торговал государственными товарами.

Участь у Андриана оказалась весьма печальная, и во

многом по своей воле. Он был холостяком, очень статным и

красивым мужчиной. Андриан сделал как-то необдуманный

поступок Матушкин Брат Лева, женился в Пестове, и служил

милиционером на железной дороге. А родственники по жене

Моревы, надумали и уехали на Северный Кавказ, куда-то под

Нальчик. Имущество продали, а Андриану отдали по дешевке

платяной шкаф. Он его купил, а Моревы уехали восвояси.

Где-то, я не знаю, купили дом и преспокойно зажили. Но

случился там всем известный голод. Муж Морихи, так

нарицательно звали жену, остался там, сторожить дом, а жена

90

91

и дети вернулись в Пестово к родственникам. В последствии

стало известно, что Морев, карауля свое добро и свой дом,

умер с голоду. Его жена, Мориха, потребовала шкаф у

Андриана вернуть ей. Что было дальше, точно не известно,

осталась легенда, правда ли, нет ли, не знаю. Андриан не

отдал шкаф, а мориха затаила обиду и однажды отравила его,

скорее всего серной кислотой по пьянке. Женщина была

мстительная и беспощадная. Поговаривали, что в какой-то

праздник, какую-то красотку, из-за кавалера, облила серной

кислой из окна. Да так, что никто не видел, как она это

сделала. Сожгла пол-лица, сделала девушку уродом. И та,

потом, бедняга повесилась. А Мориха из воды вышла сухой,

ничего не могли доказать. Так что, эта баба Мориха, была

баба, оторви да брось. Держись от нее подальше.

Так вот, как-то Андриан, по-родственному, был у брата

Льва в гостях в Пестове. И их в гости пригласила Мориха.

Естественно, погуляли, повеселились хорошо. А в это время

Мориха и подсунула Андриану стаканчик с отравой. Он

выпил залпом и, конечно, окочурился. Все родственники и

гости слышали, как Андриан, упав на колени перед Морихой,

ткнулся лицом в подол между колен, и подняв голову, с

мутными глазами молвил:

– Что ж ты, Мориха, сделала со мной. Отравила меня

серной кислотой. За что? Что я тебе плохого сделал?

И опять Андриан ткнулся в подол и замолк навсегда, а

она, гладила его чудесный светловолосый чуб и ласково

приговаривала:

– Судьба, Андрианушка, судьба. Не послушался

сварливую бабу, а зря. Вот видишь, как все вышло, чем

кончилось. Ты прости меня, Андрианушка, злую бабу. Я

любила тебя.

Так ли, нет ли, не знаю. Установить истину

невозможно. Тем более, брат Андриана, матушкин брат Лева,

милиционер железнодорожной станции Пестово, был тут, мог

91

92

это дело замазать, или возбудить. А бабские языки злые,

могут наговорить всякую напраслину и чушь. И то сказать,

ведь мог же, мой дядюшка Андриан, умереть от болезни,

выпив лишнее? Мог. Только вопрос остается, почему же он

обвинил ее, а она причитала над ним. Да и кто знает, какие у

них были отношения. Разве можно исключить любовь и

ненависть? Ревность, с заряженным ружьем, всегда на Руси,

стоит между мужчиной и женщиной. Кто заряжает винтовку,

тот и нажимает на спусковой крючок. А ты разбирайся. Но

слов из песни не выкинешь, что Мориха сказала, то сказала. А

я по дядюшке Андриану плачу. Мое детское сердце пробито

пулей отравы. В моем сердце любовь и ненависть.


Когда я с матушкой возвращался из Кузьминского, то

мы шли через густой лес и Гусиное болото. И там, на гриве, в

туманной утренней дымке, я увидел прекрасное чудо. Стая

журавлей жировала на голубичной полянке, прогуливалась

чинно, как детвора в парке. Она ночевала, а утром, чуть свет,

кормилась травой и ягодами. Мы остановились за кустами и

зачарованно смотрели на живую картину. Мне кажется, что я

журавлей и сейчас вижу в воображении. Журавли серые,

галантные, поджарые, на высоких тонких ногах, с длинными

шеями и клювами, мне казались пришельцами с другой

планеты. Картина экзотически потрясающая. Я как-то

пытался написать картину маслом, но ничего не вышло. Не

хватило воображения и мастерства. Каждый журавушка на

болоте, как я наблюдал, был занят собой, находился в свой,

трудно передаваемой позе. Один на одной ноге, клювом вниз,

другой – вверх, третий – вытягивал шею. А другие птицы

покачивали распростертыми крыльями, готовясь к полету. А

некоторые, как часовые с винтовками, стояли ровно и смирно.

Они, будто бы, приглядывались, к играющим, на восходе

солнечным лучам, которые, то переливались, то бежали, то

замирали на лесной чащобе. А другие журавли поводили

92

93

головами, было понятно, что они прислушиваются к тишине,

всматриваются в туман, который медленно, прозрачными

ватными хлопьями и клубами плавал, покачиваясь на

воздушных волнах. И между журавлями и мной было, что-то

трудно объяснимое, что составляет вечную тайну души и

разума. Может быть, несказанную поэзию сотворения мира.

Журавли жили своей жизнью, отличной от моей

жизни, но они являлись частью человеческого совершенства,

моего я, моего существования. Без людей нет журавлей на

земле, и если журавлей нет, то нет и людей. В это мгновение,

я и журавли, были одним целым. Я был в одной тиковой

рубашонке, рваных штанишках и босой. Холодная роса

обжигала ноги. Я сначала переминался с ноги на ногу, грея

ногу под коленком. Но потом нагрел траву, и мне не хотелось

переступать и двигаться с места. Матушка тоже была босая.

Я, было, хотел кашлянуть, но матушка прижала мою голову к

подолу и прошептала:

– Не надо, сынок, потерпи, птиц испугаем. Туман еще.

Птицам невозможно взлететь. Им нужен разбег, а в тумане

заденут за макушки кустов, упадут, поранятся. Ведь это

птицы, божьи твари. Пойдем потихоньку. Пусть они

пожируют.

– Ладно, пойдем мама. Они едят, а я тоже есть хочу.

– Скоро будем дома. Вот теперь ты видел, какие

большие и красивые бывают птицы.

– Они что-то едят, выбирают на земле?

– Да, они едят траву и клюкву. Может еще что-то,

вырастешь большой, захочешь, то узнаешь.

Это был наглядный урок ко всему живому на земле.

Всю дорогу, пока мы бежали впритруску, я делился с

матушкой впечатлениями, и допрашивал ее, задавая вопросы,

как, почему, зачем, откуда, и куда? Матушка отвечала, что

знала, как умела. Она несла, из своего бывшего дома, в мешке

93

94

немного яблок. Аромат яблок сводил мои скулы, я глотал

слюну. У Сорокиных всегда был сад. Я насколько помню,

впервые попробовал яблоки из этого сада. У дядюшки

Максима был сын Коля. Он весь летний сезон жил в саду за

домом, охранял сад, от разбойного нападения мальчишек. У

него была построена небольшая будка, как настоящий домик.

И я восхищался им. Внутри стены были обклеены газетами. В

домике кровать, стол, скамейка, полка с книгами. Я любил

сидеть в этом чудном домике. Дети любят жить в маленьких

домиках. Игра в настоящие игрушки – особое свойство души

ребенка. Вот было бы хорошо, если бы взрослые это

понимали. Я должен упомянуть, что этого Колю, моего

двоюродного брата, я больше никогда не видел. Куда он

делся, не знаю. Его в деревне не было. Видимо, как все уехал

в Ленинград в ФЗУ. После войны я слыхивал, что он погиб на

войне. В книге памяти Устюженского района его фамилии нет.

Тысячи юношей Устюженского района призывались другими

военкоматами, и их в книге памяти нет. А в ней отмечено, что

погибло девять красноармейцев под фамилией Сорокиных.

Но если он призван в Красную армию не Устюженским

военкоматом, то его в списках и не должно быть. Перед

войной уехали из Устюженского района тысячи юношей в

ФЗО.

А тем временем жизнь на хуторе шла своей разумной

дорогой. Никто не знал, когда отец получил справку о

вольности, свободного человека, ни домашние, ни хуторяне.

Даже брату, дядюшке Мише, и своей жене Екатерине

Павловне, моей матушке, отец не сказал. Может по уговору с

председателем, а может, боялся сглазить, как бы кто не

отобрал эту спасительную справку. Он уехал в Устюжню на

своем излюбленном ботнике, это его сегодняшний

автомобиль. За несколько дней, он выхлопотал в горсовете

участок земли в городе для постройки дома. Участок

94

95

составлял двадцать одну сотку, целое богатство, на улице

Левой Набережной, под номером 69. Участок на самом берегу

реки, для Ивана Яковлевича – водяного жителя, лучшего

ничего придумать нельзя. Участок на краю города,

предпоследний, перед домом Ивана Михайловича Васке,

финна, выселенного с финской границы. За Васке, дальше по

реке Мологе, карьер глины, кирпичный завод, затем

гончарный. А там Шишкина нива и песочки. Дача Шишкина,

какого-то богача, была на берегу реки перед деревней

Кротынь. Отсюда название. Я все это пространство изучил и

прошел пешком. Я еще видывал это дачный дом. А как-то я

побывал там, но там уже нет даже камней.

Место в городе отцу досталось замечательное. И вот, я

хорошо помню, отец привез домой и показал цветной рисунок

фасада нашего дама на миллиметровой бумаге. Такую

картинку я увидел впервые в жизни и потом хвастался. Я

завидовал архитектору. Мне так же хотелось делать чертежи

самому.

– Заплатил, вот за этот фасад, десять рублей

архитектору. Вот такой мы построим в городе дом, и заживем

припеваючи. У нас теперь земли двадцать одна сотка. Все

будет, и картошка и овощи. В школе будете учиться недалеко

от дома. Не надо будет бегать в Крутец за четыре километра.

Радуйтесь, дети мои.

Последний раз он ушел в город пешком, а приехал в

июне на лошади, которая была запряжена в телегу. Мерина

Сивку он купил, чтобы перевести дом на реку, сплавить по

воде в Устюжну, там вывести и собрать на участке. Эта

новость облетела всю округу, а для нас была великим

праздником. Соседи по хутору тоже поехали в город и

выхлопотали себе участки и справки получили, разрешающие

выехать с хутора. Я мальчишка и то чувствовал, что

политическая и жизненная атмосфера как-то изменилась,

смягчился климат перед грозой. Финская война дышала нам в

95

96

затылок, а давно ли были озеро Хасан и Халхин-Гол? Об этом

чуть попозже.

– Ну, собирайтесь, – как-то поутру сказал весело отец,

– будем разбирать дом, возить на реку и сплачивать в плоты.

Мой старший брат Леонид учился в Устюжне в

Педагогическом училище. Он приехал домой на каникулы. Он

был большой, уже мужчина. Как он плавал по саженки, это

заглядение, не торопясь, переплывал реку в самом широком

месте. Он в эту войну воевал с немцами, остался живой, до

сих пор живет в Москве, а на лето уезжает в Устюжну, и

плавает ежедневно в реке Мологе. И я завидую ему. Это он

научил меня плавать по команде отца. Как-то утром рано, в

очень нежную погоду, когда воздух состоит из кисейного

марева, я пошел с братьями Леонидом и Иваном купаться на

песочки. Ниже песочков стояли гонки с косяками из бревен,

большие плоты, но я барахтался на песочке, на мели. А братья

ныряли с гонок. И вдруг на той стороне реки, поднимаясь

вверх по течению, на судне мы увидели отца. Он

видимо ехал в Пестово, судно было груженое картофелем по

борта ватерлинии.

– Леня, а Леня, – кричал отец с той стороны реки, –

Колюшку-то сбросьте в воду с гонок. Пусть сам плывет к

берегу. Не утонет, куда он денется? Выплывет и научится

плавать.

Не долго думая, мои дорогие братья, так и поступили.

Поймали меня и с гонки, раскачав за ноги и за руки, сбросили

в воду. Я ревел, кричал, отбивался, кусался, но ничего не

помогло спастись. Вынырнул, немного захлебнувшись, я по-

собачьи стал молотить руками по воде. Выплыл и научился

плавать. Вот такой урок я получил по плаванью, который тоже

к какой-то мере разбудил сознание. Может, появилась

извилина в мозгу. Я увидел себя в деле. Психика моя не

пострадала. Во мне не вспыхнуло не любви, ни ненависти. Я

96

97

ни на кого не обиделся. Я был рад. Теперь я заходил в воду по

пояс и плыл. Эта моя способность, как уменье плавать,

окрыляла меня. И вдохновляла на новые подвижки.

Мы всей семьей более полмесяца работали на разборке

дома, перевозке его на реку. На реке сплотили в плоты, косяки

и образовали гонку, погрузили скарб и поплыли. Итак,

наступила торжественная минута. Мы – Скатулины: Иван

Яковлевич, Екатерина Павловна, Леонид, Иван, Николай – это

я, Олег, отплыли по реке Мологе, оставив навсегда исконную

землю наших предков, неизвестных и известных до седьмого

колена. Да, пусть будут священны их могилы, а наши уже

никогда не будут с ними рядом, на Крутецком кладбище.

Видит Бог, мы это сделали не по своей воле. Нас это сделать

заставила судьба, которая фактически была спроектирована

властью. Но будем считать, что эту злую шутку сыграла с

нами судьба. А кому это надо и зачем, мне не известно до сих

пор. А ведь те, кто затеял, управлять судьбами людей, скоро

умрут или кончат на дыбе. Но зачем им наша горькая судьба,

жизнь или смерть? Ведь у них своя судьба, а у нас своя. Но

они жаждут править душами людей.

Стояло дерево, плодоносило, украшало пейзаж.

Сколько тварей вокруг кормилось, и на – тебе, срубили

безжалостно тупым топором. А почему, этот кто-то, волен,

делать с нами, что захочет? Ленин ли, Сталин ли, Ананьев,

Кругликов? Кто – они? Разве я их просил спасать меня от

меня? Почему русский человек не распоряжается жизнью

сам? Я чувствую, что опять начинаю мужицкие разговоры

типа, какие виды на урожай, да почем пшеница? Ненависть к

Богам на Олимпе, любовь к земле – это что? Что это я

сокрушаюсь? На всей планете людьми правят люди. И это

надо принимать, как должное. Перевороты, развороты,

перетряски, переделы, перекройки, перераспределения,

переустройства – это и есть совершенствование жизни.

97

98

Но несмотря ни на что, я был счастлив. В город

Устюжну по весне отец сплавил житницу и баню, на участке

поставил и посадил картофель. За предыдущие лет шесть

отец впервые посадил свой картофель на двадцати сотках.

Это великое богатство. Теперь нам не страшны никакие

потрясения, я это уже понимал. Переживем голод и холод.

Когда оба дома вывезли на реку, сплотили в косяки и

соединили в гонку, скарб уложили, чтобы не подмочить, был

уже июль. Теплынь, красное лето. Мы все в последний раз

пришли на разрушенное крестьянское гнездо, проститься с

отчим домом и землей предков. Можно смеяться, но мы все

плакали. На месте дома стояла русская глинобитная печь на

столбах. Из трубы струился последний раз и последний дым.

Матушка пекла блины до последней минуты, и в этот день

рано утром, когда мы собрались уезжать. Дранка с крыши,

обломки жердей, палок – все было собрано в кучи, На месте

дома обнаженная земля, отпечаток жилища. Какое печальное

зрелище. Люди покинули не проклятую землю, бежали не от

нашествия врагов или чумы. Нет, уходя, привели в порядок

покидаемое место, кланяясь земле, и оставляя ей свою

любовь. Отец не суеверный человек. Он перед бывшим

входом в дом почти напротив печки встал на колени.

– Становитесь на колени и вы! Все! – Не громко, но

твердо произнес он. – Мать, ты что остолбенела? Прощай

земля наша, кормилица. Не помни нас лихом. Не по своей

воле покидаем тебя. Мы лелеяли тебя, как и наши предки. Ты

нас вскормила и вспоила. Нас насильно согнали, отняли тебя

у нас. Все! Аминь! Прости! Пошли! – Отец командовал, как

будто стрелял из ружья: Бах! Бах! Бах! Бах! Да, конечно, нам

никогда не вернуться назад, на эту обетованную землю наших

предков.

– Простят ли нас предки и потомки? Я не верующий,

но если ты, Бог, есть, то прости и помилуй нас грешных. – Не

98

99

унимался отец, идя торопливо, последний раз по наезженной

дороге. – Мы оставляем тебя. Оставляем здесь боль и муки.

Может там, на новом месте, повезет больше. Ну, последний

раз поклонимся.

И отец расправил плечи, было согнутые в корыто,

повернулся молодецки, сверкнул голубыми зрачками на

солнце, махнул рукой, как рубаки машут саблями.

– Пошли! Пошли! Пошли!

Я больше никогда не слыхивал, чтобы он заводил

разговор о земле или вспоминал хутор. Но я полагаю, что

бывал много раз, по крайней мере, у хутора. Он ездил на

своем коньке ботнике за дровами и постоянно рыбачил. Я

мимо проходил только один раз.

Помню, плыли на гонке по речке мы здорово, было в

ней косяков с десяток. Впереди, как и положено, на гонке,

был руль, который представлял из себя восьми метровое

бревно, выделанное в виде гигантского весла, поставленное

на ряж в гнездо, так что лопасть чуть-чуть перевешивала и

сохраняла весовой баланс. Я, мальчишка, легко брал руками

за рукоятку и греб, точно, как в лодке, направляя гонку по

руслу реки. Я гордился работой рулевого и мнил себя

капитаном, открывателем дальних неведомых земель. У

каждого мужчины был шест в руках с багром на конце. На

бойком месте, в узком русле, между островами, гонка

стремительно летит, только успевай управлять. Не успеешь,

наскочишь на берег, на камень, на остров и тогда беда. Гонку

может разорвать и разбить вдребезги, что не соберешь по

бревну. А мы не можем потерять ни одного бревна. У нас

бревна меченые.

99

100

Мы плыли в июле, вода уже была небольшая. Стояло

сухое сенокосное лето. На песчаных перекатах гонка

застревала, и мы бродили по пояс в воде и направляли гонку.

А перед деревней Перя, пришлось гонку расчаливать и по

руслу пропускать по плоту. Стало мелко, пароходы не ходили

уже давно. Отец говорил, что такого спада воды в реке он не

помнит. И все потому, что вырубили леса по берегам реки и ее

притокам. Колодня и Кать, речные притоки, превратились в

ручейки. А когда-то на них стояли водяные мельницы, все

лето мололи зерно крестьян.

Плыли от хутора до города по реке два дня. По пути

встречали рыбаков. Водилось столько рыбу, что хватало всем,

желающим прокормиться. Для Ивана Яковлевича, все люди

живущие на реке, были своими в доску. Вся округа на сто

километров его знала и доверительно с ним разговаривала,

весело и зазорно, шумно приветствуя друг друга. Мужчины

приставали к гонке и беседовали с отцом. И всегда все

разговоры шли про наши беды и чаяния, о чем пишут газеты,

и прогнозировали, что сейчас худо, а будет еще хуже.

– Здорово, Иван Яковлевич! Привет тебе нижайший,

дружище, привет! Как дела? Что новенького?

– Здорово Кузьма Кузьмич! Видишь? В бега

направился. Еще немного и стал бы цыганом. Вот так-то,

братишка, дела. Кобыла была, подкову потеряла, да и

захромала.

– Согнали, значит, с землицы, ха-ха-ха, вот дают

живоглоты. Куда теперь? В Сибирь, что ли поплыл? Ха-ха-ха,

далековато. Ермака там уже нет давно. Теперь там только

сосланные да каторжники.

– А что сделаешь? Судьба. Бревно викой не перебьешь.

Как сказал Лермонт, большой человек:

Прощай, немытая Рассея,

Страна рабов, страна господ,

100

101

И вы, мундиры голубые,

И вам послушный, весь народ.

– Ха-ха-ха. Может так, а может, и нет. Без России-то

как? Наплачешься. Россия-то, она – одна. Другой нет, и не

будет никогда.

– Знаю, Кузьма Кузьмич, от нее не убежишь. Сам на

своей шкуре испытал. Бывал у германцев в плену.

– Так-то оно, так. Но тебя, вот согнали, с твоей

России? Согнали! А куда теперь податься? В Сибирь или в

Америку.

– Ну, что же поделать? Давай закурим.

Отец просит меня принести его курево, кисет, бумагу и

спички. Его курево в брезентовой будке, там спрятаны

шмотки от дождя. Газета на закрутки цигарок «Вперед».

Ленинская искра давно не выходит в свет. Отец переменил

тему разговора.

– Как урожай нынче, Кузьма Кузьмич?

– Как? Да все так же. Никак. Колхоз напрасное дышло

еле дышит. Что может уродить? Еще видишь засуха.

Старомодная община. Все твое и все чужое. А так, сам

знаешь, что положишь, то и пожнешь. Пятый год колхоз, а

навоза на поле не клали не одного вилка. Коров в колхозе

мало. А от своей буренки, что можно дать? Два воза, на свой

огород только. Без коровушки, брат, ноги протянешь. Ты

выжил, потому что был бакенщиком, да рыбу ловил, а то бы

тю-тю, отправился к праотцам.

Ночь мы простояли у берега. Гонку причалили на

канат. Интересно. Когда останавливали, то я с колом на

веревке выскочил на берег, и запахал кол, сначала раз, потом –

второй. А отец кричал:

– Сарынь, на – тычку! Так, хорошо! Сарынь, на –

тычку! Сарынь!

101

102

И я старался изо всей силы нажимать на кол. А

несметная сила орала колом землю. Гонку несло ошалело.

– Сарынь, на – тычку! Так, еще!

И вот неуемная сила угомонилась. Гонку поднесло к

берегу. Я здорово запахал кол в землю, почти по привязь

веревки. И пошел гоголем, торжествуя победу над стихией.

Гонка плотами оперлась о берег. Матушка готовила еду на

плоту. Отец заранее, как настоящий гонщик, положил на плот

доски, насыпал песка и развел костер, поставил треногу с

повешенным котелком, а на камень сковородку. Спали под

открытым небом. Я долго лежал с открытыми глазами. Но не

о чем не думал. Я не умел думать. Я был бессмысленным. Во

мне работал только подражательный инстинкт.

Приплыли мы в Устюжну, вероятно, где-то двадцатого

июля 1937 или 1938 года. Гонки причалили напротив нашего

участка, который на горе относительно уреза воды в ста

метрах. Бревна обоих домов выкатали на берег, чтобы

обсыхали. А потом отец перевез их на участок. А собирали

дом в основном отец с матушкой. Опять, как прежде, бревна

катали по лагам веревками на стены. Я в сборке дома не

участвовал. А несколько раз ездил на Сивке за мхом по

Орельской дороге. Мне потом было суждено уйти по ней,

чтобы не вернуться по ней назад никогда. Ах, дорога, дорога,

как ты мне дорога.

Лошадь была с норовом. Один раз натаскал я мха на

болоте, погрузил в телегу и тронулся в путь. Сел на облучок

телеги, дернул вожжи, Сивко пошел, но метров через

пятьдесят остановился. И стоит, как вкопанный столб в

дорогу. Я дергаю вожжи, понукаю, кричу, а Сивко только

головой прядет, задними ногами лягает, косо на меня смотрит,

а сам с места не трогается. Я хожу вокруг него, глажу,

уговариваю, а он только косит на меня глазища. Выломал я

102

103

лозу, сел на телегу, хлещу по крупу, а Сивко все равно не

движется с места. Я сел на облучок и заплакал. Не знаю, что

делать. Дело к вечеру уже, темнеет, а вокруг ни души, гнилое

болото с чахлыми сосенками. И вдруг из-за лошади вышел

мужчина.

– Ну, что? Мужичок с ноготок. Падина тебя не

слушается. Ничего, не плачь, мы ее сейчас обуздаем.

Он подошел к голове коняги, и что-то там стал делать.

Лошадь запрягал я сам. Конечно, мне в голову не пришло

удила вставить ей в рот. Я об этом даже не знал. А потому

уздечка была на шее коня, и начало вожжей болталось у шеи

коня, не у рта.

– Лошадь-то, молодой человек, не загнуздана. Я

потому она не слушается, не идет, неуправляемая. Небось,

сам запрягал?

Мужчина быстренько зануздал коня и, подойдя к заду,

шлепнул по крупу ладошкой.

– Но, падина, пошла, пошла. Счастливо, мужичок с

ноготок.

Лошадь тронулась с места, натянув постромки,

напрягая задние ноги, телега заскрипела.

– Погоняй, погоняй! Смелее. Ну, ну, до свиданья.

– Спасибо дяденька, спасибо.

Вот тебе и урок. Это я потом, когда стал немного

соображать, понял, что нужно всегда находить точку, чтобы

управлять, к ней привязывать ниточку и дергать когда это

нужно. Так управляют люди, сидящие на Олимпе, только там

много точек, загнуздков и вожжей.

Вот такой я. Мог плакать, бояться лошади, а по

возрасту отрок. Осенью, первого сентября я пошел в школу в

третий класс. Учеба мне давалась очень тяжело. Я теперь

103

104

думаю потому, что многое не поддавалось моей логике. Мой

ум не мог вообразить и усвоить картину, не отражающую быт,

меня окружающий.

Начальная школа единственная на левой стороне

города и реки. Она на самом берегу, двухэтажная, деревянная,

просторная, если сравнить с нашим домом. В ней четыре

классных комнаты и спортивный зал. Входное крылечко с

берега. Под окном палисадник с большими кустами сирени.

От нашего дома метров шестьсот-семьсот, меньше километра.

Если по местности, то за Покровской церковью и за ручьем.

Перед школой до ручья поле метров сто, на нем

спортплощадки и поленницы дров на зиму. Наш третий класс

находился слева, при входе в коридор первая дверь. В классе

два ряда длинных черных столов по четыре штуки. Моя парта

справа первая от входа. Меня встретила новая учительница

Лидия Ивановна. Это была уже женщина в возрасте, довольно

солидная, невысокого роста. И самое, пожалуй, важное, что

она удивительно похожая на мою прежнюю учительницу

Людмилу Ивановну. Я потом узнал от ее самой, что она

сестра.

Со мной рядом справа сидит девочка в коричневом

платьице, кареглазая, смуглая, как загорелая, миниатюрная, с

прямыми темными волосами до плеч. У нее с носа на щеки

сбежали веснушки, в светло-коричневых крапинках, будто

кто-то с кисточки брызнул краской. Взгляд у этой девочки

зоркий, бойкий, любопытный, цепкий с остановкой в моих

глазах. Немного худенькая, но очень красивая девчонка. И

надо же, я это все заметил. В третьем классе хватило ума это

заметить. Она мне очень понравилась. Забегая вперед, скажу,

что это Тамара Федоровна Созина, из соседнего квартала, с

улицы Коммунаров, дом номер 123.

104

105

Вот она, улица Коммунаров, и дом справа, в котором

жила девочка Тамара в коричневом платьице, с веснушками,

сбегавшими с носа на щеки. Эта девочка Тамара, будущая моя

жена, первая и единственная. Кто бы знал, что бывают такие

чудеса. Но вот такое чудо со мной случилось. В классе было

много красивых девочек, не то, что в Крутецкой школе, о

которой у меня ничего не осталось в памяти. Здесь в классе

были еще такие красивые девочки, как Мила Гусева, Нина

Преснякова, Галя Крестьянинова, Ананьева и другие.

Я познакомился с ребятами: Коротковыми,

Ананьевыми, Горшковыми, Новожиловыми Колей и Васей.

Ребят было много из верховья, что по реке выше перевоза. И

среди них были те, которые когда-то, несколько лет назад,

нападали на меня, когда я шел из больницы домой. Не скажу,

что я их полностью узнал, но лица мне показались очень

знакомыми, ясно, что мы где-то, когда-то встречались, в чем я

убедился буквально на третий день.

А дело было так. Только я вышел из школы и

направился домой по спортплощадке, как меня ударили

сумкой по голове. Я еще один, не обзавелся друзьями, ни с

кем из мальчишек не был знаком. Я – новичок. По соседству с

домом у меня уже были товарищи. Через два дома

Шестиперов Костя, а с гончарного завода Горбуновы Коля и

Саша. Но они учатся за рекой. Нападение произошло по

сговору братьев Новожиловых. Как я понял, они помнили

старые тумаки и решили немедленно отомстить. Четверо

мальчишек, начали меня шпынять, чем попало и куда попало.

У меня, к моему счастью, сумка была в левой руке, как щит, а

в правой – толстая ученическая пластмассовая ручка с пером

и заостренным концом. Матушка мне подарила желтоватую

ручку с пеналом на новый учебный год. И вот, я не побежал, а

как начал шпынять этой ручкой, острым концом, зажатым в

105

106

кулак, что пацаны, получив, по несколько ударов, что

брызнула кровь, разбежались. Удары приходились по рукам и

по лицу. А что пацаны лупили меня сумками, мне было не

больно, а обидно. Братья Новожиловы были мгновенно в

крови. Побежали, а я их даже гнал, бежал за ними и бил

нещадно их.

А вот и хозяйка дома с улицы Коммунаров, Тамара,

которая тоже наблюдала за моей битвой с Новожиловыми.

Много учеников наблюдало – это, Мамаево побоище. А я

повернулся и победно, как герой, пошевствовал домой. Жаль,

что не было колесницы, а то бы я восседал на ней, как Цезарь,

с победой въезжавший в Рим, после победы над Троей. Так-

то, мол, надо драться. Пусть наших героев знают. Если на

тебя напали, то бой надо вести беспощадный, решительный,

что есть сил и средств. Ко мне подошли Коротковы, два

брата, Саша и Вова, и другие их приятели с Покровской

стороны. Они наперебой поздравляли меня с победой. Они

восхищались моей отвагой. Я стал большим и значащим

парнем. И так случилось, что я дрался в этот раз, в

предпоследний раз в жизни.

У Коротковых была очень большая семья,

многодетная. Мать у них очень красивая и изящная дама,

может, несколько полноватая, Екатерина, а отец щупленький

мужичишко. Раньше запрещалось делать аборты. Иосиф

Сталин был не только вождь, но и прагматик, признавал

истиной то, что дает практические, полезные результаты. Он

знал, что понадобятся солдаты для войны, десятки миллионов

русских воинов.

А детей Коротков наделал целое пехотное отделение.

Все парни и только одна девочка, а может больше. Слыхивал,

что один, старший сын, подводник, погиб на Балтике. Знал я

106

107

Михаила, Анатолия, Александра, Владимира. А младших и

последних девчонок не знаю. Михаил пришел с войны с

оторванной левой ногой, а при глушении рыбы, гранатой

оторвал еще себе и правую руку. Очень хороший парень,

умняга. Человек со светлой головой и сильной волей. Будучи

так искалеченным, работал механиком на заводе, водил

автомобиль, а потом учился в институте и был директором

рыбозавода. Я много раз ему ремонтировал и пристегивал на

ногу и на руку протезы, пока сам не ушел в Красную армию.

У него жил Коля Могутов, раненый в ногу и работал с ним

вместе на заводе. Я с ними дружил.

Слыхал, что Анатолий стал лейтенантом на войне и

пал смертью храбрых под Берлином. А в книге памяти

написано, что погиб 13.3.1945 года в Восточной Пруссии, в

пяти километрах от города Цинтен. Он старше меня на три

года. Мне он нравился. Во-первых, очень красивый был

парень, на лицо белый, светловолосый. И главное, он –

человек, светского поведения, аккуратен, скромен, умен. И

вот, он убит, возможно, не целованный девушками. А Сашку,

потом, моего школьного товарища, тоже убили.

В общем, ребята были отважные. Сашка и Вовка,

после школьного боя, меня тут же пригласили в свою

компанию. Сашка повел меня домой. Они жили на улице

Коммунаров, в казенном, двух этажном кирпичном доме, у

Покровской церкви. Интересно для меня, что мать Екатерина,

приняла меня, приятеля сыновей, как дорогого гостя. Усадила

за стол обедать, и большой любовью ухаживала за мной. Я с

искренней любовью вспоминаю эту семью и очень скорблю,

что судьба так безжалостно распорядилась с ее ребятами.

Так случилось, что мне по приезду в город, пришлось

завоевывать место под солнцем гремучими кулаками. Сначала

среди школьников, а потом среди заводских ребят. Но потом

война всех разметала нас по планете, и мы никогда больше не

встретились. Правда, после войны, я встретил единственного

107

108

школьного товарища Леньку Мартынова. Он служил на

северном флоте матросом, кажется в Ваенге, а я воевал и

служил около города Петсамо и Киркенеса, в Коле, в

Нагорном, на Мысу Мишукова.


К зиме, к снегу, отец собрал дом и покрыл крышу

дранкой. Он опять работал бакенщиком на городском участке

реки. Это было очень удобно, работа под руками. И я часто

ему помогал зажигать фонари, а также дежурил в его будке

бакенщика, у пароходской пристани. Печку в доме пришлось

класть в морозы. С месяц мы жили у соседей, финнов, Ивана

Михайловича и Екатерины Ивановны Васке. Екатерина

Ивановна почти не говорила по-русски. Детей у них было

много. Мальчишек – один, только Вилька, а девчонок не

пересчитать: Зельма, Эльвира, Сюльви, Ирма и еще не

помню. У них квартировал финн, печник, молодой мужчина,

мастер печник, что надо. Финнов в армию не брали. Боялись,

что они изменят и предадут Родину. А они испокон веков

были россиянами, жили раньше под Ленинградом, только и

всего. Печник нам сделал финскую печку, чудо печку. Печка

получилась теплая, удобная, с плитой и лежанкой, как у

русской печки, кругом обогревалась.

Когда я пришел в школу, учительница Лидия Ивановна

приняла меня хорошо. Ведь я в Крутце учился у ее сестры,

Людмилы Ивановны. Она долго со мной беседовала.

Выспрашивала все мелкие подробности о сестре и моих

родителях. Где я жил и с кем, что делали родители, далеко ли

хутор от школы, что мы проходили в школе, какие я получал

оценки? И многое другое. А потом спросила:

– А кто у тебя была первая учительница? Ты помнишь,

как ее звали? Где она жила и с кем?

– Моя первая учительница Ксения Ивановна Полякова.

– Я был не в шутку озадачен, и отвечал медленно с

108

109

расстановкой и монотонно. Дескать, что это вы пристаете с

такими вопросами? А жила Ксения Ивановна с мужем и

маленьким ребенком в нашей школе. И я поведал, что у меня

плохо с таблицей умножения, что Ксения Ивановна оставляла

меня после уроков, и заставляла зубрить по столбику каждый

день. А на утро я все забывал. И все повторялось с начала.

Опять заставляла учить по два, по три, а я есть хотел. А

Ксения Ивановна приносила горбок хлеба, но опять учить

заставляла таблицу умножения. У меня в животе бурлило,

утром ел только одну картошку.

– А Людмила Ивановна, вторая учительница, – ведал я

простодушно, – ставила меня в угол у доски, за плохое

поведение на уроке и на перемене. Но она очень хорошая

учительница, справедливая. В обиду не давала.

И тут Лидия Ивановна призналась, что Людмила

Ивановна ее сестра. Мне было очень не удобно, я стушевался,

и покраснел, как красный пионерский галстук. Людмила

Ивановна была очень умная, воспитанная, справедливая,

требовательная и добрая учительница. А дети любят людей

добрых и справедливых.

– А теперь, – сказала Лидия Ивановна, – напиши мне

два предложения.

Боже мой, я сразу вспотел и испугался. За лето я не

прочитал ни одной строчки. Может, даже забыл, как ручкой

писать буквы. А тут напиши два предложения. Вот балбес.

– Две ошибки. Ошибка в слове назад. Какая ошибка?

Подумай. Измени слово. Верно. Позади. А здесь, какой

оборот? Правильно надо выделить запятыми.

Примерно, так она мне преподнесла урок. Мы были в

классе вдвоем. Она задумалась, прошлась по классу, глядя в

окно на реку Мологу, какая-то тень пробежала по ее

приятному материнскому лицу, и обратилась ко мне:

– Реши маленький пример. Пиши. – И она стала

диктовать. От числа отнять, скобки, к числу прибавить число,

109

110

скобки закрыть, умножить на пять, и разделить на три.

Проблема была с умножением. Пример простой. И я

вспомнил, эту несчастную таблицу умножения. И назвал

правильный ответ, двадцать. Она улыбнулась в ответ, и

поощрительно сказало, что я молодец.

Удивительно, что мне везет на число двадцать. Когда я

поступал после войны, в военно-инженерное училище, в

Ленинграде, в Михайловском замке, на Садовой улице, то мне

на приемной комиссии, в присутствии начальника училища

генерал-майора Малова, заведующий кафедрой математики,

майор, в белых интендантских погонах, задал два примера

устно, с ответом на число двадцать.

– Сколько будет одна треть от шестидесяти? – У меня

промелькнул в голове кадр, с примером Лидии Ивановны,

спустя десять лет.

– Сколько будет одна четверть от восьмидесяти? – Не

унимался майор, добивая меня числом двадцать. Мне про

себя было смешно, потому что между мной и майором стоял

бином Ньютона и все многочлены, и даже, что-то из

дифференциалов. Не знаю, он понимал или нет, что пустого

пространства между людьми не бывает. Дифференциалы за

пределами десяти классов, а у меня официально отмечено в

личном деле семь классов с моих слов. А сержант Лещинер,

разжалованный старший лейтенант, читал нам в учебном

отделении, баллистику и дифференциалы ПУАЗО, сразу после

войны.

– Ну, а как насчет куба суммы, товарищ сержант? –

Видимо решил меня майор стереть в порошок. Да у меня не

было среднего образования, я с трудом окончил семь классов

во время войны. Но я получил университетское образование

на войне – печать сознания, что надо жить, учиться и

бороться. Я подготовился к поступлению в училище. Будучи

семь лет в армии, на срочной службе, я учился и готовился

110

111

учиться. Не один год самостоятельно штудировал математику,

физику и русский язык. Но об этом расскажу в свое время, в

другой книге.


А сейчас Лидия Ивановна похвалила меня за решение

примера и даже погладила по голове.

– Хорошо, Коля, молодец, я рада, что ты учился у моей

сестры, что ты, о ней так хорошо отзываешься, что она тебя

хорошо учила. Ты мальчик способный, учишь, поменьше

бегай и не дерись с ребятами.

– Ну, как же не драться, если они меня задирают, –

пропищал я, хныкая.

– Вот у тебя синяк под глазом и ссадина на щеке.

Постарайся подружиться с драчунами. И ты узнаешь, что они

хорошие мальчики. Иди и помни, что сказала.

Да уж, конечно, я помню, Лидия Ивановна, что вы

сказали, и что говорила Людмила Ивановна, и Ксения

Ивановна. Но вот, всегда ли поступать буду, так как вы

говорили, исполняя ваш совет? Этого я не знаю. Улица, не

вписывается ни в какой кодекс. У нее свои законы и правила

игры, как у властелинов, так и у государства.

Как-то зимой в нашу школу пришли студенты на

практику из Педагогического училища. Сначала сидели на

уроках, а потом стали сами проводить занятия. Лидия

Ивановна сидела на задней парте около меня. Ну, и наказание,

шевельнуться нельзя, даже дух захватывает. И не знаю, кто из

нас подопытный кролик? Студентки или ученики?

Практикантки гоняют весь урок, руку не поднимаешь, а они

спрашивают, в окно не посмотреть, за косичку девчонку не

дернуть, а они спрашивают.

А однажды давала урок студентка по лицу и фигуре,

как миниатюрная кукла. Такую фигуру мог рассмотреть даже

111

112

слепой мыслимыми чувствами только по голосу. Лицо, грудь,

талия и ноги у нее настолько изящные, совершенные,

музейные, театральные, наконец, что придумать было

невозможно. Могла такое чудо сотворить только не разумная

природа. Я всегда изумляюсь, как она умеет делать цветы

совершенно не доступные для разума человека. Как сейчас

помню, урок студентка вела напряженно, скорее интенсивно.

Больно куда-то торопилась. Рассказ, вопрос, ответ. Не давала

ученикам расслабиться ни на минуту, что называется,

замордовала. Если так дело пойдет, то все ученики станут

отличниками. Она давала не безразличную вузовскую

лекцию, хочешь – запоминай, а не хочешь – нет, твое дело.

Методика на высоком уровне. Она вбивала учебный материал

в голову. Скажу больше, она сама была учебным материалом.

Она учила учеников, как на физической подготовке,

подтягивайся на турнике пять раз, и никаких гвоздей. Мозг на

уроке надо заставлять интенсивно работать. Пусть бежит

дистанцию и укладывается в нормативное время. Между

учениками и учительницей не было пустого пространства, где

бы летали мухи да комары, там были цифры, слова и чувства.

Она не отпускала учеников от своих глаз. Она смотрела не в

свои, а в мои мозги. И я лично смотрел ей в рот, раскрыв

свой. Она по три или четыре раза спрашивала ученика. Этот

тренинг и остался навсегда в моей памяти. Я горжусь, что

сумел оценить этот интенсивный урок и назвать его

тренингом.

Студентку эту звали Валентина Михайловна. Она, мне

кажется, из старинного рода города Устюжны, Безниных.

Позже я был знаком с начальником пароходской пристани

Николаем Ивановичем Безниным. И даже у него работал

матросом одно лето, еще, будучи пацаном, во время войны.

Все мужчины здоровые были на войне. Фашисты захватили

Тихвин и были в Небочах.

112

113

Однажды Николай Иванович Безнин, дал мне пачку

денег, завернутую в газету, отнести в банк, отдать в пятое

окно на втором этаже. Я удивился, что мне доверяет такие

большие деньги, пять тысяч рублей, что бывает такая

большая сумма денег в одной пачке. Цифры бывают большие,

а чтобы денег было столько много, не верилось.

– Николай Иванович, что вы, – взмолился я, – я могу

потерять, у меня могут отнять взрослые парни.

– Ты, как и я, Николай Иванович, значит, тески. Ты уже

не отрок, а юноша, вон, какие кулачищи, отобьешься. А

вообще, смотри в оба, зри в три.

– А вдруг это случиться, то отвечать будете вы, я

маленький человек.

– Я тебе доверяю казенные деньги без расписки. Это

деньги не твои, и не мои, чужие, значит, не бери, и никому не

отдавай. Понял? Иди, и принеси мне квитанцию.

И я ушел, сунув пачку за пазуху. Всю дорогу бежал,

сначала по набережной реки Мологи, а потом мимо музея, на

мост через речку Ворожу, и к Поздеевскому дому, на углу к

Педучилищу и в банк. Я всю дорогу руку держал в запазухе, и

деньги держал пятерней мертвой хваткой. Наконец, я

гордился, что Николай Иванович доверил мне такие большие

деньги. А доверием надо дорожить. Тетка в окне удивилась,

когда развернула сверток.

– Мальчик, откуда у тебя такие деньги? Что ты

хочешь?

– Возьмите деньги, а мне расписку дайте.

– Чьи же это деньги? Ты можешь мне объяснить?

– Деньги это Николая Ивановича, начальника

пароходской пристани. Разве вы не знаете? Вы, забыли, я

билет проверял у вас, вы на пароход садились. Я матрос

пароходской пристани.

113

114

Это было потом. И потом, вот что, случилось. Та

студентка, прекрасная мадонна, как и все, бывает завязано в

жизни, стала женой моего старшего брата Леонида Ивановича

Скатулина. И после войны Валентина Михайловна подарила

ему двух дочерей: Тамару и Людмилу. Они и сейчас живут в

Москве. Об этой интересной семье я расскажу еще многое

позже. А сейчас о брате Леониде, но это все о себе. Я хочу

предупредить, что все, что я говорю о чем-то, и о ком-то, это

все о себе. Во всех словах мои чувства и мысли, а значит, это

я.

Я с братом Леонидом жил очень мало, встречался

много раз. Он одно время учился в Педучилище на учителя, а

потом уехал на Орел работать, а потом, его взяли в армию,

кажется, 1940 году. Он служил в городе Таллине, по-моему, в

полку МВД, в подчинении Берия. Отступал до Новгорода и до

Москвы. Он был в артиллерийском расчете замковым, то есть

заряжающим. Слыхивал, что от полка осталось несколько

человек. Энкеведешники, НКВД, в плен не сдавались, а

немцы в плен энкеведешников не брали. Так что, ребята

дрались на смерть. Леонид во время войны окончил

Ашхабадское артиллерийское училище, и получил звание

лейтенанта.

После войны я с братом встретился в городе Устюжне,

в доме отца, 21 июня 1951 года. Бывают чудеса, у нас отпуска

начинались с одного дня, с 18 июня. Он старший лейтенант –

артиллерист, а я лейтенант – сапер. Так что мы братья,

офицеры, еще сталинские, в полном смысле слова, стальные,

боевые и закаленные. Я очень горжусь, что я – красноармеец

и сержант победоносной Красной Армии, и офицер

непобедимой Советской Армии. Я прошел путь от

красноармейца до полковника. Но в то время до полковника

было далеко, как от земли до неба, а я не думал и не гадал о

полковнике.

114

115

Но человек не постоянная величина, все течет, все

меняется, и мы – люди, вчера были такие, сегодня – другие. А

песни поем старые военные, других песен, нам знать – не

дано. И наш отец, мужчина старой закваски, рядовой 144

Можайского полка, поет свои песни, про коробочку да про

кручинушку.

– О-о-о, приехали, золотопогонники, – чувствуется, в

этом слове звучит царское и революционное время. – О-о,

мои, дорогие сыновья. – Плача и обнимая, басит отец. – Вот

мать-то, увидела бы, не нагляделась бы. Да нет ее, не

дождалась вас с войны. Уж больно вы долго воевали. Да и

после войны-то вас не дождаться.

Отец своими сыновьями очень гордился, ходил

гоголем, голову высоко подняв, и расправив плечи, как

молодой. Улыбка не сходила с его лица. Да и было чем

гордиться. Три сына из четырех офицеры. Это, значит, что не

дураков он произвел на свет. Из дому сыновья уходили

рядовыми солдатами, а вернулись в золотых погонах. Правда,

из троих ушедших на войну, один не вернулся. Иван

Иванович, не целованный юноша, пал смертью храбрых

бойцов, под Ладейным Поле, где-то под Ленинградом. И

могила его не известна. В книге памяти Иван числится в

списках пропавших безвести.

Судьба играет человеком, а человек играет судьбой.

Нам выпала доля стоять за Россию насмерть. Мы не думали о

своей жизни. Думали только о спасении России. Потомки

могут и должны нами гордиться, как Коловратом, Донским,

Невским, Суворовым, Кутузовым, Нахимовым, Ушаковым и

многими другими, как павшими, так и живыми. У нас от

Черного моря до Баренцова моря было Куликово Поле и

Бородинское Поле. Нас в миллионы раз больше полегло на

полях сражений за четыре года, чем во всех предыдущих

войнах за Россию.

115

116

Помните, я – солдат, перед павшими воинами стою на

коленях. Я имею право обратиться к потомкам, помните о нас,

чтобы не забыть о себе, как мы помним предков. И не давайте

погибнуть России, не верьте космополитам, это изменники и

предатели. Будьте бдительны. Будьте беспощадны к врагам.

Не жалейте своего живота, уничтожайте врагов на войне и в

мире, где только можно, и когда только можно. Враги России

не исчезнут никогда сами собой. Враги всегда будут ждать

удобного случая, чтобы свалить Россию с ног. Если не удастся

разрушить Россию военным путем, то они, враги,

постараются сделать это экономически, административно,

национально развратить, раздробить и поработить. Потомки,

не дайте себя обмануть. Передел собственности – это один из

способов погубить Россию. Хотя без этого не обойтись.

Еще да 1939 года мы почувствовали запах финской

войны. Хлеба не было в свободной торговле, его давали нам

по спискам в прикрепленных магазинах, по пятьсот грамм на

человека. У нас семья шесть душ. Нам в магазине, у перевоза,

в переулке, около Екатерининской церкви, продавали три

килограмма, одну буханку. Хлеб тяжелый, перенасыщен

водой. Из него легко катаются катыши. Магазины опустели,

на полках стояла одна водка. И люди пили. И пели, и плясали

хорошо.

Отец работал по-прежнему бакенщиком. Как я уже

упоминал, его участок был от деревни Соловцово по городу и

до деревни Кротынь. Домик бакенщика стоял в центре города,

около пароходской пристани. Я все лето дежурил в домике.

Отец уезжал по своим делам, заготавливал вешки,

ремонтировал конуса, промерял реку и обозначал русло реки.

А в свободное время заготавливал дрова и ловил рыбу. Я

каждый день знал, где отец и что он делает. А в случаях,

прибытия начальства на пароходах или катерах, сообщал об

этом ему. Обычно купался весь день у пристани в реке,

116

117

плавал на тростниковые острова, что напротив пристани. Там

среди зарослей песочки, хорошо было полежать и позагорать,

там дышится легко, свежий ароматический озонный воздух,

как после дождя в лесу.

Иногда с Колей Нечаевым и Юрой Хоревым, их дома

были рядом, один в – переулке, а другой – на берегу, ловили

рыбу курицей, это бредень с шестами. Эту курицу двое ведут,

распахнув крылья, а третий идет позади, натянув на пальцы

сетку. Как только рыбина ткнется в сетку, так сразу же пальцы

это чувствуют. В это время кричим «Жми!». Поднимаем

курицу и выбираем щучек, окуньков, плотичек.

Я все лето с ранней весны и до глубокой осени ходил

босой. У пароходской пристани берега обсыпаны кузнечным

шлаком, отходами, при литье чугуна, после выплавки. Наш

город Устюжна вошел в историю под афоризмом: «Устюжна –

железная, а люди – каменные». Так гласит история. По

приказам царей в Устюжне ковали пищали, пушки, яда,

трезубцы. Вот оно как. В крутом обрыве берега были

плавильни. Ходить по шлаку босым было невозможно. Но у

меня на ногах кожа подошвы так занашивалась, что

становилась чугунной подметкой. Я не помню, чтобы порезал

ногу железными, острыми окалинами шлака. Ботинок у меня

не было, да и зачем они, если я свободно бегал по шлаку и

битому стеклу.

Я был совершенно здоровым парнем, настолько, что

приятель отца по рыбалке, хирург Судаков, золотые руки,

который дважды меня усыплял для операций, умер от рака

после войны, говорил отцу, конечно, преувеличивая:

– Иван Яковлевич, у вашего сына двойное сердце, оно

так работает, что его хватит, разумно используя, на две жизни.

Пульс пятьдесят ударов в минуту, а во сне еще меньше. Удары

ровные и стабильные.

117

118

В финскую войну мы жили очень трудно. По-моему,

хлеба давали работающим по шестьсот, а иждивенцам по

четыреста грамм. Слово-то, какое обидное – иждивенец. Это

дети-то иждивенцы? Иждивенец – это человек нахлебник,

дармоед. Бывало, приду из школы и бегом бегу в магазин. К

этому времени матушка с кирпичного завода приходила на

обед. Разумеется, что молоко, масло, сметану, сыр, мясо в

магазинах никогда не продавали. Я даже не мог и подумать,

что где-то эти продукты могут продавать, кроме базара.

Сказали бы мне, – не поверил. Однако, на базаре, на месте

разрушенной церкви, все можно было купить.

Я не раз продавал рыбу по утрам, пойманную ночью

при ботании сеткой. А в детстве я много раз бывал на базаре.

Даже чуть-чуть помню старый базар. Он был в углу на

главной площади города, от хозяйственного магазина и до

культмага на углу, перед судом. А новый Базар на месте

церкви, от почтового переулка до керосинки и общежития

сельскохозяйственного техникума, а на запад почти до

медицинской школы, представлял потрясающее зрелище.

Повсюду лошади, привязанные к коновязи, к бревнам на

столбах. И всюду бесчисленное количество товаров, на

полках, на подставках, на телегах, на земле. А посуды

гончарной, глиняной, целые горы. Продавали умельцы

кувшины, горшки, миски, тарелки, чашки, свистульки,

рукомойники. Посуда, не облитая и облитая, во всевозможных

красках и ослепительных цветах.

Матушка мне однажды купила свистульку с дырками,

что можно играть, как на дуде. Пожалуй, радости было

больше, чем когда-то дедушка Яков сделал из жимолости

свистовую дуду. Помню, как он палку надрезал вокруг,

покрутил и выдернул сердцевину, прорезал отверстие, с обоих

концов вставил по кляпу, в переднем срезал плоскость. И

118

119

засвистел, сначала однозвучно. А потом еще прорезал

отверстия и засвиристел. Но у меня получалось плохо. А тут у

петуха можно было закрывать отверстия и открывать, и при

дутье звук легко менялся. Можно играть простую мелодию,

типа: ту-ту-ту, фу-фу-фу, у-а-у-а.

Неизгладимое впечатление осталось, когда я увидел

полуразрушенную церковь. Хотя подобное разрушение я

видел еще в Крутце. Я хорошо помню, когда уронили

колокольню. Я наверх колокольни, где всегда свистел ветер,

лазил не раз. И в старой церкви бывал. И видел, как рушили

новую церковь.

На базаре на толстых стенах сидели мужчины и

долбили кирпичи ломами, светло-желтой известковой кладки,

замешанной на яйцах для вязкости. Это сколько нужно было

израсходовать яиц, чтобы построить такую стометровую

махину, высотой в два этажа, и с колокольней под самое небо?

Строили на века, на тысячелетия. Кирпичи куда-то увозили на

лошадях. А в городе за мою бытность не построили ни одного

дома. Одежда и лица у стенорубов была в серой пыли, с

оттенком желтизны, как у мукомолов. Я бегал вокруг церкви с

такими же, как я, мальчишками и девчонками, и свистел в

петуха. А жалость, к разрушаемым строениям, в моей душе

осталось навсегда. Почему? Не знаю. Может, нужно строить,

а не ломать.

В финскую войну особенно было трудно жить зимой.

У нас в Устюжне морозы доходили до 54 градусов. Вороны и

воробьи замерзали на лету, падали на землю замертво.

Картошка в подвале замерзла, что никогда подобное не

случалось. Матушка носила в подвал горячие угли в ведре. Но

это мало помогало, хотя картошка была закрыта тряпками.

Торговля продуктами на базаре исчезла, а в магазинах

осталась одна водка. Шутили, что продавцы, как правило,

119

120

женщины, продаются за плугой на закуску. И в шутку

спрашивали:

– Почем, штука?

Красивые девушки растерянно оглядывались.

– Какая штука? – Ребята покупали бутылку и

балагурили дальше, назначая свидания.

У нас, когда приехали в город, была козочка. Но

почему-то с голодухи отец ее зарезал. Мне было жалко до

слез. Ведь она могла со временем давать молоко, а это, на

много важнее крошечного мяса. Решение было неверным.

Сена и веников можно было бы заготовить сколько угодно.

Тем более что лес рядом, ежедневно есть возможность

приносить елочную хвою. Уж, если наш знакомый, Иван

Иванович, что жил у Чертового мостика в центре города,

держал несколько коз, в развале речки Ворожи, то отец на

набережной реки Мологи, у ручья, леса и болота, мог держать

десять коз. И мы бы не жили в такой нищете и голоде, в какой

оказались в военное время. И я не перестану удивляться, что

на это у крестьянина Ивана Яковлевича не хватило ума. На

хуторе не разрешал Кругликов держать животных, то в городе

никто не запрещал. И многие горожане держали скотину. Так

что в свое время я отцу пенял, что он оставил свою семью без

молока. И даже смерть матушки от голода, после войны,

лежит на его совести. Вот тебе и крестьянская жилка,

рассудительная смекалка.

В морозы в школу не ходили. Сидели на печке и на

сундуке у печки в теплой одежде. Я часто ходил к Косте

Шестиперову, иногда к Вовке Бойцову и Кольке Беляеву, еще

реже к братьям Горбуновым на Гончарный завод. Их было

трое: Коля, Саша и Вова. С Сашкой, когда первый раз мы

встретились у реки под горой, то подрались. Он был парень

120

121

задиристый, драчун. Потом все они уехали в ФЗО в

Ленинград, и пропали безвести. Я никогда их не встретил.

А Коля Горбунов любил играть в войну, у него в лесу

были настроены различные сооружения, на деревьях

наблюдательные пункты, а на опушках вырыты окопы. И все

сооружения тщательно замаскированы. Он формировал из

мальчишек команды и организовывал игры по книгам

Гайдара. Между, прочем, дело еще не прошлое, а теперешнее.

Как легко предают сыновья дело отцов. Я намекаю на кое-

кого? Да, намекаю. Хотя бы на Тараса Бульбу и его сына.

Егор, разве, не в счет.

Слыхивал, что Коля Горбунов был кавалеристом, то ли

в коннице Доватора, то ли еще где, и погиб. Будто бы под

животом коня скакал несколько километров уже раненый. Вот

что сделала с нами со всеми война. Но в книге Памяти Коли

Горбунова тоже нет, как и многих других моих товарищей. Он

призван не Устюженским военкоматом. В книге Памяти

Устюженского района, по далеко неполным данным, числится

поименно, погибшими на войне и пропавшими безвести 7025

человек, каждый восьмой житель района, включая детей и

стариков. По фамилии Бойцовых учтено, погибших 23

мужчины и одна женщина, а Вовки Бойцова нет. Но нет, ни

Беляева Коли, и ни Горбуновых Коли и Саши. Вечная Память

вам, мои дорогие ребята. Для этого я вас и упоминаю. Я знал

вас. Я любил вас.

Все кончается когда-нибудь, и все снова начинается

теперь. Война с финнами тоже закончилась. Интересно,

построить догадку. Наши соседи финны, Иван Михайлович

Васке, были российскими подданными, выселены с границы

задолго до войны. А это говорит о том, что война с финнами

была спланирована задолго до войны. С приграничных

районов очищали, будто бы, потенциальных предателей,

каковыми являлись все финны.

121

122

Жестокое было время, мы говорим, а когда бывают

мягкие времена? Чтобы не говорили, а жизнь остается

борьбой жестокой и беспощадной. И столь ли уж важно, при

каком режиме кого и сколько убивают аппараты или киллеры.

Давайте не будем закрывать глаза. Всякая власть преступная,

как и всякая партия – есть шайка скрытых преступников, под

официальной вывеской благодетелей народа. Во-вторых,

история – наш народ ничему не учит, он всего лишь капитал

за решеткой, как вода в сосуде. Один режим нисколько не

лучше другого. Чего можно ждать от правителя, на примере

Гайдара, когда сын предает отца. Иуда предал Христа. А от

Персидского Сатрапа, что можно ждать?

Я еще поворошу в своей кладовой, черепной коробке,

дорогую «чувсвеннилку и помнилку» на события 1940 года.

Мой брат Леонид, после окончания педагогического училища

работал в школе учителем в деревне Орел. И летом его

призвали в армию. Как я уже говорил, попал служить он в

город Таллин. Я писал брату Леониду письма под диктовку

матушки. И она в каждое письмо клала деньги, трешку или

пятерку. Но как выяснилось потом, мой брат денег не

получал. Деньги из письма извлекал почтальон.

Мой второй брат Иван учился в сельскохозяйственном

техникуме на агронома. Он здорово, как говорят, был похож

на отца, а я похож на дедушку Якова. Может и так. Я не знаю,

на кого я похож, а Ваня точно похож на отца. Ваня курил

очень много. У него всегда в кармане была восьмушка

махорки. Он скручивал цигарки, так называемые по Демьяну

Бедному, «буквари все на цигарки, ну, а баб учить кнутом»,

настолько плотные, что цигарки были похожи на карандаши.

У Вани густая шевелюра, чуть с горбинкой нос Геракла,

голубые глаза, волевой и твердый подбородок, настойчивый

характер. Что он сказал, то и сделал. Я всегда видел его,

идущего с книгой, или читающим книгу. Начитанный,

грамотный, умный, он имел большое будущее. Он даже за

122

123

едой, сидя за столом, всегда читал. Левее тарелки держал

раскрытую книгу.

– Ваня! Слышишь? Ваня! – Шумела матушка на него,

скалкой стуча по столу. – Ум свой съешь. Сначала поешь.

Потом, читай столько, сколько хочешь.

– Ладно, мам, не шуми. – Он в левой руке держал

раскрытую книгу, а в правой ложку. И тут же, как не в чем не

бывало, выкидывал из миски ложкой жирные куски мяса под

стол, на виду у матушки. Матушка шлепала по лбу

деревянной ложкой или скалкой, что держала в руке, а он

улыбался.

– Ну, ты чего? Жалко тебе что ли? Собаке с кошкой

тоже надо чего-то есть. Ты сама не ешь жир. Он вреден для

здоровья.

– Брось читать, а то ум проглотишь. Оставь книгу

пока ешь, Ваня. Я тебе говорю, а ты не слышишься меня.

А река Молога течет себе, да течет, меж крутых

бережков, да зеленых лужков. Сколько воды утекло? Когда-то

люди на реку Мологу пришли? Никто не помнит. И будет

водичка течь, и сколько еще утечет на моем веку. Но не все

это увидят. В воздухе витала гроза перед ураганом. Перед

грозой кошка прячется под шесток, а собака под стол. А грозы

еще нет и в помине. Вот так же, как животные, так и люди

чувствуют сердцем давление духовной атмосферы, в мозгах

строятся геометрические конструкции. Не на пустом месте. У

нас не было радио, кстати, не было и электричества, но почта

сарафанная трезвонит, да и в газетах пишут, напряжение

растет, тревога просачивается наружу сквозь строки. Знаете,

как, было светло в доме, и вдруг потемнело в окне. Черная

туча небо закрыла.

Так вот, между строк и читается, что война не за

горами, а под окном. Но, как-то освобождение Западной

Белоруссии и Украины мы не заметили. Что там было, чего не

123

124

было, мне знать этого, не дано, и сказать мне не чего. Что

примечательно, что все говорили о войне, что она будет, и

никто не верил, что она будет. Какой-то парадокс. Но мы

сильны тем, что молчим, а они сильны тем, что кричат. Так,

поди, разбери, кто прав. Германцы, как известно, уже

захватили пол-Европы. Между прочем, повторяю, что

германец переводится на русский язык, как кричащий.

– Ну, какая война? Мировая была последней войной, –

вступал в спор матрос пароходской пристани Алексей

Матвеевич Беляев, пожилой усач, уже в значительных годах.

Но он в германскую войну еще воевал.

– Ты что? Газет не читаешь между строк? Сидишь

днями на кнехте с газетой в руках, и ничего не понимаешь. –

Ратовал Сашка Коротаев, как его называли, второй матрос.

Сашка в финскую войну воевал, как он выражался, хорошо на

морозе поджарился.

– Ну, все навоевались, вот так, по горло.

– Ты? Да! Отвоевался по возрасту, тебе хватило в

первую германскую. А разве нас спрашивают? Я в финскую

войну отдубасил год, ноги отморозил. И вот она, война,

грянет, и я опять загремлю. – Гремел на всю реку Коротаев

Сашка, Руфы Коротаевой отец, моей одноклассницы.

Коротаев еще сравнительно молодой мужчина, высокого

роста, поджарый, с красным румянцем на лице, может с

отмороженными щеками, с двумя стальными зубами, при

быстром разговоре немного картавил. Его дом был напротив

пароходской пристани на той стороне реки.

– Ты, видно, и мозги отморозил, раз так боишься

войны. Не будет войны и все тут. Германская была последней

войной.

– Отморозил. Вот теперь скоро загремлю опять.

Хорошо, что отпустили, побыл дома немного, детей и жену

повидал.

124

125

Сашка Коротаев, так его звали все, все время рыбачил

на донку с пристани. А я часто наблюдал, как плотва и

окуньки теребят наживку на крючках. И какой-то наиболее

голодный захватывал крючок с червяком или хлебом.

Пристань – это большая баржа, как корабль, с двумя

надстройками на палубе, с жилыми помещениями и складом,

полсотни метров длины, над водой борта в два метра. Я

слыхивал, что Сашка Коротаев погиб, а может, он умер,

домой он не вернулся с войны, а в списках убитых и

пропавших безвести я не нашел. Хороший был мужчина.

Но пока до войны надо было дожить. 1940 году в

городе Устюжна состоялась Ярмарка союзного значения.

Говорят такие Ярмарки, раньше устраивал купец Поздеев.

Люди приехали не только с Устюженского района, а с многих

областей России, с Новгорода, Ярославля, Рыбинска,

Горького, Калинина, Ленинграда. Районные власти отвели под

большой Базар огромную площадь, всю пойму реки, от

Винзавода, кузницы Коли Немы и до перевоза Миши Ляси.

Были у нас такие знаменитые люди. Коля Нема действительно

был немой, отменный кузнец. Сварит сломанную тележную

ось, что крепче цельно тянутой, подкует коня, починит любой

замок, запаяет и полудит кастрюлю, откует иглу, лемех,

лопату, бабку и топор, косу оттянет. Он буквально был

кормильцем всего района. Можно сказать, что сельское

хозяйство работало его инструментами.

А без Миши Ляси реку не переплывешь. Он днем и

ночью на берегу. Он и лодочный сторож частных баркасов.

Говорили, что кузнец умер у горна, а перевозчик утонул в

стакане воды.

Ярмарка началась в сентябре. Я в этот день в школу за

реку, не пошел, где были старшие классы в средней школе.

Ходил босиком, нечего было одеть. Но сообразил, что могу

125

126

заработать на тапочки. Я у отца взял лодку и стал перевозить

людей через реку на Ярмарку. Посажу два или три человека и

поехал. Идти до паромного перевоза с километр, да обратно,

люди не хотят.

– Мальчик, перевези, – просят меня.

– За перевоз плата по совести, кто сколько даст.

Обычно десять копеек. – Говорил я, когда спрашивали.

А однажды перевез нашего попа, настоящего батюшку,

так он мне дал целый рубль. Хватило рубля для счастья, я был

рад и благодарен ему. В общем, к обеду у меня было

заработано около шести рублей. Матушка повела меня на

базар и купила мне кожаную обувку, то ли тапочки, то ли

сандалии. Я опять был осчастливлен, щеголял в них до

большого снега.

А летом матушка купила мне бобриковую кепку,

красивую, светло-коричневую, с рыжими нитками. Но я в ней

гоголем ходил не долго. Дело в том, что сада у нас не было, а

яблок хотелось. Но был яблочный сад у одинокой и богатой

женщины Марии Федоровны, на улице Коммунаров, в

соседнем квартале. И вот как-то я с друзьями отодвинул доску

забора, проник в сад, залез на дерево, да увлекся, как у себя

дома, собирал себе за пазуху яблоки. А тут, глядь, хозяйка

дома. Мария Федоровна подкарауливала, выскочила из-за

угла, и я вижу, как она бежит с палкой. Я с дерева упал

хозяйке прямо в ноги, она, видимо, меня не видела, сначала

испугалась на минутку, а я воспользовался ее заминкой,

бросился бежать, не успела она схватить меня.

При беге, я козырьком новенькой, бобриковой кепки

зацепил за сук. Кепка соскочила с моей бедной головы и

ударила хозяйке в лицо. Пока она опомнилась, хватаясь

руками за кепку, я был уже за забором, на нейтральной

территории. А кепка осталась у нее в руках. Она потом

матушке пожаловалась, но вредная старуха и жадная, кепку

не отдала. Я не сердился на нее. Сам виноват. Потом не раз к

126

127

ней ходил за молоком, она держала корову. Я еще тогда

задавал себе вопрос, а Иван Яковлевич – мужчина, разве не

может держать козу? Когда я приходил за молоком, Мария

Федоровна, грозила всегда мне пальцем.

– В сад не лазь! Смотри у меня. Поймаю, – побью

палкой. И будь умницей, приходи, я всегда дам два яблока.

Но за яблоками я не отваживался к ней придти. Я

смолчал. Было стыдно. Говорил спасибо и уходил. Слыхивал,

что после войны, люди жили настолько плохо, что две

женщины, кажется, из деревни Оснополье, решили ее

ограбить. Они искали золото и серебро, а старушка застала их

за грабежом, и они тут же убили ее. Их поймали, дали по

восемь лет тюремного заключения, это по статье максимум.

Тогда человек был обесценен, но убийств было очень мало.

Говорили, что дом старушки разграбили. Когда приехала

сестра, то в доме остались одни стены. Вот такая судьба

человека, сада и моей кепки.


Когда мы приехали в Устюжну, то церковь Покровская,

что от нас через квартал, была еще не разграблена. Вокруг

церкви стояла изящная ограда и кирпичными столбами и

фундаментом. А на углу в будке, за решеткой, стояла

денежная копилка для пожертвований, металлический ящик с

прорезью. Копилку можно было покачать, просунув руку в

решетку. В ней брякали и шуршали деньги. На следующий

год, в пределах ограды я играл с пацанами в прятки. С нами

играл парень из соседнего дама Вовка Слезкинский. Так вот

он по дереву залез на окно второго этажа церкви. Легко

столкнул, кем-то выломанную, решетку и скрылся в церкви.

Мы все тотчас последовали его примеру. Внутри церкви было

пусто. Как всегда гулко гуляло эхо. Любой шорох ноги и

тихого голоса усиливался в сотни раз, как в небе под

парашютом, хорошая слышимость. Кое-где стояли и висели

ободранные иконы. А вот за алтарем в комнатах валялись

127

128

мешки с деньгами, с медными, старинными монетами. Они

были величиной в биту, по три или пять сантиметров в

диаметре, времен Ивана Грозного, Петра Первого и

Екатерины Второй.

Ну, конечно, это единственное, что было полезное для

нас, и что можно было унести, тем более что монеты, как

биты, были для нас интересные и нужные предметы, хотя бы,

как орудия игры в решку. Но монеты настолько тяжелые, что

пришлось часть тут же выбросить в церкви. Я прорвал

монетами гнилые карманы. Мне очень жаль, что я не

сохранил ни одной монеты. А сейчас мне иногда интересно

заниматься нумизматикой. У меня есть даже Сибирская

деньга.

С церковью у меня связано еще одно происшествие, с

той, что стоит за Горсоветом и Чертовым мостиком. То е, как-

то, играл с пацанами в прятки. С начала пару ребят

спрятались за крашенный, белый забор, кажется, детдома, и

принесли мелких, красных, но вкусных яблок Китаек. А кто-

то из пацанов залез на колокольню. Ну, это же экзотика.

Вскоре целая шарага пацанов оказалась на самом верху

колокольни. А при спуске по лестничным маршам парни

обнаружили проломы в стене внутрь церкви. Один за другим

спустились вниз, а там, через окно вылезли на склад. И вот

тебе на, все пространство церкви завалено на высоту двух

метров мешками с сахарным песком. Вот уж мы поели, как

говорят от пуза. Потом горстями набрали карманы и

спокойненько ушли. Церковь от нашего дома далеко и я

никогда больше не участвовал в набегах за сахарным песком.

Никто в городе Устюжне не верил, что будет война, но

все знали, что война будет. Поэтому война грянула, как гром

среди ясного неба. Странно, войну ожидали, но она началась

неожиданно. Как это понять? А понять это просто, хотя бы

128

129

потому, что люди не хотели войны. И надеялись по-русски,

авось пронесет. Но я не верю, что власти были такими же

доверчивыми простаками, как мы – русские люди из глубокой

провинции.

Я утром пришел на пристань в дом бакенщика, с таким

расчетом, что пойду в школу, надо сдавать экзамен по

ботанике. Как всегда на своем месте, на кнехте пристани,

около сходней на берег, сидел Алексей Матвеевич с газетой в

руках. Стояла жаркая погода, река обмелела. Я сначала реку

перебрел на острова, а потом переплыл на бойком месте к

переулку на базар, где на углу дом Черновых, моего приятеля

Михаила.

По урезу воды подошел к мосткам пристани, по

колючим окалинам шлака.

– Колюшка, – закричал мне громко и возбужденно

Алексей Матвеевич. – Ты знаешь? Ты слышал? Началась

война. Германцы бомбят Белоруссию и Украину, будто бы

Киев и Минск.

Я поднялся на мостки. Смотрю в проходе, между

баггаузом и кассой стоит вся команда пристани, как иногда

называли, команда дебаркадера. Тут были начальник

пристани Николай Иванович Безнин, шкипер Александр

Александрович Беляев, матрос Сашка Коротаев и еще

мужчины и женщины, которых я не знаю. А вот, на кнехте

сидел Алексей Матвеевич, худощавый старичок, высокого

роста, с седыми, коротко стрижеными усами, с

провалившимися щеками, в купеческой фуражке.

– Дядя Алексей, да не может быть? Как же так? Ведь

вы говорили, что войны не будет? Все навоевались в

германскую и гражданскую войну.

– Говорил. Мало ли, что говорил. Война началась, я

сам слышал по радио.

129

130

Тут вступили в разговоры взрослые, как-то осторожно

и недоверчиво, высказывая предположения, и чего-то

опасаясь.

– Да, вот газета, в ней ничего нет. Ни единого слова не

написано про войну. Даже нет намека.

– Откуда может быть война? Ведь германцев в

прошлую мировую войну положили на лопатки.

– Правильно Иосиф Виссарионович говорит, что это

провокация. Не поддавайтесь на провокацию.

– Он все время говорит, учит нас дураков, не

поддавайтесь шантажу. Может, и радио ты слышал

германское, а теперь сеешь панику. Как бы тебе Алешка не

пришлось отвечать по 58 статье.

– Ты, Сашка, говори, да не заговаривайся. Я хоть и

глуховат, но ушам своим еще верю. Что говорили, то

говорили.

– Знаю, Алексей Матвеевич, что война, да не верю. Вот

и все. Жена мне собирает котомку, да воет на весь дом и на

всю улицу.

– Как же мы будем без тебя жить-то? Кормилец ты наш

родненький. Что ты нас опять покидаешь? За что нам послана

такая мука? Умрем мы без тебя голодной смертью.

– Что ты меня хоронишь заживо, – говорю ей. – Не

каркай! А она все свое. Ее успокоил, да уложил в кровать.

– Ладно, посмотрим, что будет дальше, – Спокойно

сказал Николай Иванович, начальник пристани. Он курил у

перил и плевался за борт. – Сегодня все разъясниться, а

сейчас все за работу. Все в трюм. Накопилось много воды.

Давайте отливать воду.

В первый день войны город притих. Люди то ли

испугались, то ли были в шоке. А может, не могли осознать

всего случившегося. Трудно резко перейти от одного

130

131

состояния в другое. Как после хорошей пьянки, надо время,

чтобы отрезветь. Но через день настроение у всех людей в

городе изменилось и стало не то, что приподнятое, а крайне

возбужденное. Город, скорее всего, вдруг превратился в

пчели6ный улей, по которому поколотили кулаком, и сняли

крышку в жаркую погоду. Все пчелы высыпали на улицу, и

образовали роистый клуб, как черную тучу, появилась

откровенная злоба, активная агрессивность, бешеная

ненависть.

Война началась 22 июня 1941 года, а в Устюжне уже 23

июня началась мобилизация воинов запаса. И только в 1941

году встали под ружье 3,5 тысячи человек. А потом уйдет на

войну более четверти населения района, из 56 тысяч, более 15

тысяч возьмутся за винтовки, не считая молодежи, которая из

города уехала перед войной. А уехавших было более трех

тысяч. Они потом подлежали призыву в армию.

Всюду в городе люди. Он толпились, суетились,

обсуждали, ахали и охали, удивлялись и матерились. Но

чувствовалось, что понимают друг друга с полуслова,

сплотились, соединились, их сроднила общая беда.

– Ну, ничего, дадим этим германцам под хвост.

Вылетят из нашей страны, как пробки из винных бутылок.

Мы – русские люди, мы – армия, мы – сила. Как японцам

дали, так дадим и германцам.

– Да, конечно, все возьмемся, то шапками закидаем.

– Шапки оставьте на голове, еще зимой пригодятся.

– Ну, ты, панику-то не разводи, а то, знаешь, куда

упечем?

– Туда, где Макар телят не пасет.

– Нас, чему учит товарищ Сталин? Быть бдительными,

не поддаваться провокации.

131

132

Почему-то тут, при этих священных словах, люди

замолкали. Я лично не понимал, что, значит, быть

бдительным. Что бдить? Кого бдить? И как бдить? Я готов

вылезти из кожи, чтобы совершить бдительный поступок.

Воров бдить, так у нас практически их нет. Цигане бывает,

украдут лошадь. А других врагов у нас нет. А что касается

провокации, то это, вообще, неизвестно с чем ее едят, какого

она цвета?

– Папа, что такое бдительность и провокация?

– Это пока не твоего ума дело. Не дай бог, чтобы ты

подрос к тому времени, когда ты узнаешь, что такое

бдительность. Встанешь на пост и будешь бдительно

охранять пост. А пули будут свистеть около твоих ушей. Но

мне, тогда, не хотелось бы смотреть на твою бдительность. А

сейчас не болтай лишнее. Это бдительность.

– Но, папа, драться-то, я – умею. В обиду себя и тебя

не дам.

Отец потрепал мою вихрастую голову, своей

мозолистой и шершавой ладонью, прижал как-то неловко по-

мужски к своей груди. Это было что-то новенькое. Такой

нежной ласки он не позволял себе. Я как-то осознал, что ли,

что война дело серьезное. Это не в игрушки в лесу с Колей

Горбуновым играть.

– Брат-то твой Леня, считай, в самом пекле. Да и Ваню

завтра забреют. Надеюсь, до тебя очередь не дойдет.

И он отвернулся и махнул рукой, как саблей рубанул.

– О, ёё-ёой, что будет? – причитала и кричала матушка.

– Всех перебьют! Всех перебьют! Боже мой! Надо в церковь

сходить помолиться. Да свечку поставить. – Матушка была

верующей. Она не часто ходила в церковь. И дома я не

видывал, чтобы молилась в передний угол, где стояла

божница с иконой. Там за иконой, она прятала деньги в

132

133

тряпочке. Думая, вероятно, что боженька сохраняет ее

богатство. А мы, дети, не посягнем на святость.

– Ладно, матка, хватит кричать. Чему быть, тому не

миновать. Пусть всех нас хранит и бережет – Любовь и

Ненависть.

Мне хочется сказать, что моя жизнь только начинается.

И все только начинается. Вода в реке Мологе течет да течет

себе. Мне тринадцать лет. Но придет и мое время. И мне

Родина доверит в руки винтовку. И мне посчастливится

схватиться с врагом. Но до этого надо еще дожить. И еще не

раз придется шилом хлебать пустые щи.

Забегая вперед, скажу, что я уже написал, немного немало,

пять книг. Сейчас редактирую, перепечатывая в

компьютерный монитор. Вот, недавно была закончена первая

книга. Выше у меня была поставлена точка. Но перерешил,

пришел к выводу, что часть из второй книги, надо перенести в

первую книгу. Все что относится к моей Устюженской жизни,

поместить в книгу «Устюжна на реке Мологе».

Отмечу, что, описывая какие-то события, я часто

повторяюсь, и считаю, что это нормально, хотя нервные

критики, могут отметить, как недостаток. Повторное

описание отражает меня, мои чувства и мысли, отражает мое

состояние. Без повтора, меня, как объекта исследования нет.

Поэтому, дорогие потомки, отнеситесь к этому терпимо и

добродушно. Я люблю вас, и вы, надеюсь, полюбите меня.

И так, я живу в этом мире не один, кругом меня люди,

в этом прекрасном городе Устюжне, мои родственники,

соседи и товарищи. Следовательно, это повествование и о

них. В моем рассказе выдуманных героев нет. Все имена и

фамилии подлинные.

Как-то я увидел, стоит Иван Яковлевич, мой отец, на

берегу реки Мологи, опираясь на мулявку, ручку весла,

133

134

задумчиво погруженный в былое и грядущее, как Петр

Первый у Пушкина:

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И в даль глядел...

Иван Яковлевич прошел не легкий жизненный путь,

как и многие русские люди. И он является в чем-то типажом

своего народа. Воевал в первую мировую войну. Побыл в

германском плену. И в революции поучаствовал. На хутор

переехал, свое хозяйство создал, но его разрушили и

отобрали. Есть о чем погоревать, пожалеть, поплакать. Что

это за игрушки у властей? Один, Ленин, разрешает

переезжать на хутор, а другой, Сталин, уничтожает хутора.

Благодетели, играют людьми, как пешками на шахматной

доске. Если они гении, то это не значит, что им все дозволено.

Стояла неимоверно благодатная погода. Шагал по

берегам реки Мологи молодой парень – июнь 1941 года – в

коротких штанишках, легкой рубашонке и босиком. Стояла

голубая теплынь, со спелой влажностью и нежным ветерком с

реки. Лучшего от природы нечего желать и ждать. Город

Устюжна, провинциальный прекраснейший городок, каких в

России тысячи, раскинулся по обоим берегам реки Мологи,

благоухал в зелени. Почти у каждого частного дома сад и

огород. На правом береги реки березовый бульвар над кручей,

шикарный сквер у музея, а на площади кустарниковые

посадки. А за городом грибные сосновые леса и клюквенные

болота. Изумительная река, вода в ней чистая, прозрачная.

Мы воду пили только из реки. Стоит по реке проехать хоть

один раз, и ты причастишься ее красотой, и не забудешь

никогда. Река катит свои прозрачные воды, чистые, как

голубое бездонное небо, по песчаным перекатам. А то, чудо

река, замедляет свой бег на глубоком плесе, то выбегает на

134

135

песчаный зернистый пляж, то в прорве подмывает и

обваливает крутой берег с деревьями, то журчит и лопочет в

тростниковых островах, то пенится и кружится на

каменистых порогах. Я очень люблю реку Мологу.

Сядь на берегу реки вечером в духмяную траву и затаи

дыхание. На опушке леса кукушка отсчитывает года.

– Кук-ку, кук-ку, кук-ку,кук-ку.

– Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить? – И она

ответит.

На покосе, в густой траве, около влажных

заболоченных мест с пуховками, коростель скрипит дивную

музыку скрижалями: «дзинь, джинь, дрынь, дрынь, джинь».

– Коростель, сколько у меня будет детей? – он ответит.

А вот уж хлестнула по тихой воде щука хвостом,

харюс, головель или судок заиграл на быстрине, а сом в омуте

бултыхнул, будто человек бросился в воду. Чудеса, да и

только.

Все вокруг живое и все слышимо живет. Я любил,

бывало, лягу, закину руки за голову, кузнечики прыгают на

лицо, и смотрю в бездонное голубеющее, играющее небесное

море. Что там? И чувствую себя счастливым только потому,

что я есть. А пойди-ка рано утречком в смешанный лес на

гриву, голубиное или клюквенное болото, надышишься

неведомыми ароматами по времени года. С непривычки и

голова закружится. Прямо дух захватывает. Умирать не

захочешь. На болоте, бывало, кидаешь в рот и щелкаешь

краснобокой недоспелой клюквой, и объедаешься

прошлогодней бордовой из-под снега.

А как любил я с матушкой на бору охотиться за

белыми грибами, такими кряжистыми, с кремовыми

шляпами. Утречком, с часик побегаем по Ямному бору и

соберем целую корзину грибов, что в печку для сушки не

помещаются на один раз. А разных грибов для засолки и не

перечесть: рыжики, волнушки, чернушки, грузди, воловики,

135

136

маслушки. А ляшконогих для отвалки и засолки, то хоть

косой коси. Здорово закусить грибками, под маринадиком,

под белую, Устюженскую холодненькую водочку. Какое

удовольствие жахнуть стаканчик, вместе со своей прекрасной

подружкой. Губы вытрешь ладошкой да песенку затянешь:

Ах ты, душенька, красна девица,

Мы пойдем с тобой разгуляемся...

И земля у нас пахотная, не плохая. Дает хорошие

урожаи. Слыхивал, отец Иван Яковлевич говорил, что

пшеница сама двадцатая. Трудись, не ленись, себя не маючи,

и будешь жить с сударушкой припеваючи. У природы ничего

нельзя взять без любви и труда, вот так, бесплатно. Земля –

это живой организм, как и человек. Природа живет, дышит,

смеется и плачет, как ребенок. Она беззащитная, но

мстительная. Ты не дал земле ничего, и она ничего не даст.

Это Иван Яковлевич знал хорошо и детей учил этому. С одной

стороны, зря учил обрабатывать землю, мы этими знаниями и

умениями не воспользовались. А с другой стороны, привитая

любовь к земле, меня научила она кое-что понимать. Но все

есть движение материи в пространстве и времени. Вот оно

как. Любил отец приговаривать:

– Так она ему и сказала. За мной, мальчик, не гонись...


Пусть мы плохо живем материально: разутые,

раздетые, питаемся неудовлетворительно, кое-как и чем

попало. Но мы живем на Устюженской райской земле. Никому

не мешаем, никого не трогаем. А тут война. Кому это надо?

Разве нашим устюженским мужам да красным девицам нужна

война? На этот вопрос я когда-нибудь отвечу по-своему. А

сейчас война. Землетрясение – природное явление. Война –

международный социальный сдвиг, передел собственности,

136

137

сфер влияния, мания отдельных личностей втиснуться во

всемирную историю.

У Ивана Яковлевича четверо сыновей и одна дочь, а

племянников полсотни. Трое сыновей как раз приспеют на

войну. Старший сын Леонид, закончив Педучилище, уже

служит в Красной Армии, в Таллине. Месяц всего поработал

в Орле, а теперь заряжающий на пушке, сорокапятке. Надо.

Куда деваться? Родина требует. Уж мы не пожалеем своего

живота. Постоим за Русь святую. Как Лермонт про наших

предков сказал, так и мы исполним долг чести и мужества до

конца.

Уж мы пойдем ломить стеною,

Уж постоим мы головою

За Родину свою.

Видимо, человечество не достигло зрелости. Оно

прошло еще первую половину своего пути существования.

Создало отдельные города, цивилизации, но не стало еще

единым человечеством. Весь вопрос состоит в том, что хватит

ли времени в пространстве встать на ноги и прочитать

Вселенную. А мы почитываем историю. Вся история

человечества состоит только из одних войн. Всех перечислять

не надо. На нашей памяти, вертится в голове кровавый

Тамерлан, дикий Хан Батый, Мамай, германские псы-рыцари.

А что стоит просвещенный Наполеон? Мамаево побоище,

Куликово поле, Бородинское сражение. Кто же все-таки

провоцирует войны?

Иван Яковлевич любил читать исторические

произведения, и сам участвовал в новой истории. В

пятнадцатом парился в германском плену, участвовал в

знаменитом Брусиловском прорыве. Рвались солдаты из

137

138

последних сил и победили бы. Да не дали победить, как

всегда в России. Слыхивал я, как меж собой мужики

говорили. Я приведу маленький диалог.

– Конечно, предательство, а как же? На шубе белые

нитки.

– Это дело еврейских масонов, еврейских подпольных,

тайных партий, типа большевиков. – Я теперь удивляюсь, что

крестьянские мужи знали масонов, знали партии, и их

принадлежности.

– В реформах евреи не заинтересованы. Им подавай

власть.

– Знамо дело, бомбометы. За что царя убили?

– Задача евреев захватить политическую власть.

– Сделай реформы, народ будет жить лучше. И

революция народу не нужна. Они делают все, чтобы народ

плохо жил.

– Верно! Без нищего и отчаянного народа евреям к

власти не придти. – Так ли, нет ли, не мне судить.

– А мужики-то наши стоят за Россию насмерть.

Постоим и мы.

Два года Иван Яковлевич пас германских овец, как и

Ефим, муж сестры Марьи, тоже в плену. Иван Яковлевич не

пытался бежать из плена. А Ефим, сорви голова, сделал семь

попыток убежать из плена, и за это три раза германцами был

приговорен к смертной казни. И как брат моего отца,

дядюшка Михаил, приговоренный тоже к расстрелу белыми,

бежал из-под расстрела в одних подштанниках. Все было,

Русь защищали, о себе не думали Против своих воевали. И

сами своих казнили. А по понятию мужиков, масоны делали

свое черное дело, губили народ и Россию.

– Со времен, может Рюрика, а уж с Мономаха точно, а

может и с Хазарского царства евреи насели на Россию.

138

139

– Еще бы, такой смачный кусок с рабами не желать

захватить?

– Они не отстанут от России, будут делать из России

еврейское Царство. Сколько земли? Сколько рабов?

– Это тебе не Европа. Там для евреев нет места.

– В Баварии сделали евреи революцию. У власти в

республике состояли одни евреи, как и в России. Но там их

всех перебили. А в России Сталин не сумел их устранить от

власти. Бирибиджан создал для них, так они там не живут.

Там некого обманывать, не на ком воду возить.

– Так ли, не так? Все это пустое. Обух шилом не

перебьешь.

Я удивлялся, откуда у них эти понятия, знания?

Несмотря на то, что я столько наслышался разговоров про

евреев, я все-таки националистом не стал. А может, даже

побаивался, а может, стыдился произносить слово еврей, тем

более, именно, тем более, что сами евреи не давали

произносить слово еврей, а уж тем более, иудей. А в этих

словах ничего плохого и нет. – Иудейство – это

вероисповедание, как и христианство. Конечно, со своими

особенностями. Христиане в церкви молятся богу, а иудеи в

синагогах – возвеличиванию иудейского народа. Поскольку

они призваны господствовать над всеми народами. Так ли, нет

ли, я не знаю. У евреев Бога нет, они сами Боги. Евреи об

этом сами не скажут. И я не скажу, потому что я тоже еврей.

– Что ты говоришь? Неужто, так?

– Слово церковь от слова цирк, а синагога от названия

горы Синай. А что значит Синай? Точно я не знаю. Но

полагаю, что это гора спасения. Но вообще-то в истории надо

разбираться, а я к этому тонкому делу и сейчас не готов.

– Я понял одно, что евреям выгодно всех людей,

говорящих о евреях, обвинять в антисемитизме и

антисионизме. А семитизм, собственно, имеет отношение к

евреям, как и к арабам, ко всем нациям, которые обрезают

139

140

половой член. А таких наций много. А сионизм – это совсем

другое дело. Это религия евреев. От горы Сион.

– И последнее замечание, как я пришел к заключению,

еврей – это трансформация слова ебер, переводится на

русский язык, как пришелец из чужой страны. Я об этом

историческом слове как-нибудь напишу. О нем знаю много

интересного. Хотелось бы узнать, почему Гитлер ненавидел и

преследовал иудеев?

А так, мужики, на то и мужики, чтобы по-есенински,

корявыми, немытыми словами, свою обсуживали жизнь.

Итак, Иван Яковлевич вспоминал, когда он вернулся из

плена, в России была революция и гражданская война.

Слыхивал я левым ухом, что его, как и других, свои

люди, чуть было, не расстреляли. Навоевались по горло,

досыта, а тут мобилизация в Красную Гвардию. Думал, как и

все солдаты, дело добровольное, не пошел в военкомат. А в

это время председатель ревкома, некто Ананьев, выловил

будто бы семнадцать, бывших солдат царской армии, да и

приписал им дезертирство. Долго не думали, не судили, не

рядили, чтобы и другим было не повадно, был урок, вывели

под гору, рядом с Устюженской тюрьмой, за Казанское

кладбище, да и шлепнули. Сами себе могилу рыли. Плакала

вся округа, не помогло. Всегда говорили и теперь скажут,

что время было жесткое и беспощадное. Этой фразой

можно оправдать любое бесчинство и злодейство.

– Что взять? Азиатчина, да и только.

Кровавое назидание помогло. Все солдаты

царской армии пришли и добровольно записались в

Красную Гвардию. Правда, Ивану Яковлевичу воевать

больше не довелось. Он служил некоторое время в

Питере, в комендатуре. А пришел домой, в деревню на

Перговище, мужик мужиком, женился, благо

подвернулась невеста. А невеста была из деревни

140

141

Кузьминское, Катенька, Екатерина Павловна Сорокина.

Говорили, слыхивал я левым ухом, что ухажера, моей

будущей матушки Екатерины Павловны, убили на войне.

Видывал их фотографию. Судьба. Не убили бы его, то и

меня не было бы. Если бы и был, то не я, а кто-то

другой.

Любил Иван Яковлевич цитировать многих

поэтов, но особенно Пушкина и Некрасова. Я часто

слыхивал строчки, которые он декламировал, как

заклинания, то задумчиво и грустно, то весело и озорно.

«Гляжу на дуб уединенный...

Напишут наши имена...

Что нам грядущее готовит...»

Или отец любил некрасовские строчки:

«Пахарь задумчиво шел полосой...».

Война. Мы ее увидели в виде самолета. Примерно 30

июня 1941 года над городом пролетел немецкий самолет на

большой высоте. В прозрачном голубом небе медленно плыл

светлый метровый крест, поблескивая на солнце. Он летел

южнее пароходской пристани метров на пятьсот. Мы все

стояли и смотрели на самолет с открытыми ртами. Мы

смотрели на самолет без страха, как на диковинку, хотя он в

любую минуту мог сбросить бомбы. Но он видимо, был

разведчик. А чего бояться? Я и свои-то самолеты видел всего

два раза. Никто не помышлял укрыться в укрытиях, которые

были отрыты по всей набережной, на обоих берегах реки.

Еще в первые дни войны мы пошли в военкомат: я,

Коля Рябков, Вова Нечаев и Юра Хорев. Ребята жили рядом.

Прямо на углу, в двух этажном доме жил Коля Рябков.

141

142

Немного дальше в переулке небольшой домик Вовы Нечаева.

А на Набережной, за врачом терапевтом Егоровой, в большом

доме жил Юра Хорев, сын учителя пения, скрипача. Старшие

братья Нечаева и Хорева служили в армии.

Мы дошли до следующей улицы. Справа на углу, от

медицинской школы, если пойти налево, то на базар, а прямо

пойти – к средней школе и к милиции, было полно народу. А

когда мы вышла на главную улицу города, то было уже не

пройти. Она была буквально забита народом, лошадьми и

автомашинами.

В военкомате с 23 июня 1941 года шла мобилизация

военнообязанных в Красную Армию. Тут же на улице играли

гармошки, люди пели песни, плясали и пили водку. На

повозках и на бревнах для привязки лошадей, на земле, на

подстилках и газетах лежало и валялось сало, огурцы,

караваи, махорка, спички, бумага, бутылки и граненые

стаканы. На земле и на повозках спали женщины, мужчины,

дети и собаки. Это был какой-то балаган. Вся Россия стала

кочевой.

Строились колонны мужчин с котомками. Люди были

одеты в чего попало. На них были фуражки, шапки,

растрепанные волосы, а на ногах сапоги, ботинки и лапти. А

один замыкающий в колонне был босой парень, без шапки, в

одном пиджачишке и расстегнутой косоворотке, с мешочком в

руке. Парень прощался со старушкой. Когда он пошел, то я

увидел, что он пьяный. И тут же довольно прилично запел

песню.

По долинам и по взгорьям,

Шла дивизия вперед...

142

143

Грузовые машины, битком набитые, стоящими

будущими красноармейцами, медленно двигались сквозь

месиво народа. Женщины с ревом бежали за автомашинами,

цеплялись за борта, спотыкались и падали на булыжную

мостовую. Женщины в ротных колоннах висели на шеях у

мужчин, а дети цеплялись за штанины и полы пальто своих

отцов и братьев. Суженные и ряженые невесты обнимали и

целовали, со слезами на щеках, своих возлюбленных,

вероятно, в первый и последний раз. Куда девались девичьи

недоступности и недотрогости? Раньше было, девчонки не

позволяли целовать себя при людях. Страмота. Теперь они

висели на шеях у своих парней.

Следом за ротными колоннами ехали повозки с

поклажей, сидорами, чемоданами и котомками. С первой же

командой:

– Шагом марш, – пронзительно гремел оркестр. До

Пестова 50 верст, а до войны триста километров. На месте

ушедших, строились новые колонны, под командой

командиров в военной и гражданской одежде. Колонны

окружали толпы людей. Вокруг все живое кричало, галдело,

пело, плясало, плакало, смеялось. Даже собаки выли и лаяли,

ржали тревожно кони. Люди прощались, обнимались,

целовались.

Гармошки надрывно что-то наяривали нестерпимое,

рваное, тревожное, отчаянное, бесшабашное и смелое. Как

будто с последним аккордом музыки вся жизнь готова рвануть

рубаху на груди, и броситься в смертельную и последнюю

схватку. Живем только в эту минуту, другой уже не будет

никогда.

Из колонны неслись молодецкие и ухарские крики:

– Не горюйте, мы вернемся с победой.

– Фашистам, Фрицам накладем по первое число.

– Да мы, Гансов шапками закидаем.

– Ванечка, пиши, как только приедешь на место.

143

144

– Катюша, не плачь, скоро вернусь. Я туда и обратно.

– Будем драться, как наши предки.

– Или грудь в крестах или голова в кустах.

– Бабы, не горюйте! Что мы не мужики, что ли? Не

сумеем что ли, чужие изорвать мундиры, о русские штыки?

– Коля, куда тебе письмо писать? Адрес бы дал?

– Пиши в Германию! Прямо в Берлин!

Да, это было Вавилоновское столпотворение.

Устюжане – люди, очень смелый народ, гордый и

мужественный. Испокон веков считается, что Устюжна –

железная, а люди – каменные. Во всех войнах, каждый

мужчина считал за великую честь сражаться с врагом,

отстаивать свободу своей Устюжны, своей Родины. Среди

призванных в армию много добровольцев. Я и мои приятели

решили, что мы тоже не рыжие, пробрались к военкомату. Мы

то же решили записаться добровольцами. Лошади с телегами

стояли на тротуарах из досок, на газонах, одни жевали сено с

чужих повозок, другие с тортами на головах кормились овсом.

Приходилось переползать повозки.

– Ну, пошли, пошли, – подталкивали мы друг друга. И

когда мы протиснулись на второй этаж, то я увидел, как

военные и женщины в гражданской одежде, бегают с

бумагами в руках, кричат, кого-то ищут, называют фамилии,

ругаются, толкают пьяных мужиков. Призывники все хорошо

подвыпившие, качаются на ногах. И здесь, на втором этаже

слышно, что происходит на улице. И как надрывается духовой

оркестр. И как шумят и галдят на улице. И как командуют

командиры

– Соколов, становись в строй.

– Сорокин, Сорокин, где ты шляешься? Сказано тебе

русским языком, уходить на слышимое расстояние. Становись

в строй.

– Равняйсь! Подравняться! Равняйсь! Смирно!

144

145

– Шагом, марш! Ну, ты чего стоишь? Шагом, марш!

– Есть, товарищ командир, шагом марш.

– Минутку, я последний раз расцелую сударушку.

– Веников, Скатулин, Кудрявцев...

И слышен среди криков команд многотонный шум и

вой, плачь и завывание. Это сильно надрывно гудел,

растревоженный человеческий улей, железного города,

каменных людей.

Конечно, подумал я, когда мы оказались, внесенные

толпой, в помещение военкомата, нас только здесь и не

хватает. Не знаю, зачем мы пришли в здание военкомата? Нам

даже слова сказать не дали, выгнали вон, с нелесными

словами.

– А ну, пошли вон, вы разве не видите, что мешаете?

Мне было тринадцать лет, а другим ребятам чуть

больше. Конечно, мне в голову не приходило, что я еще

подрасту и успею на войну, хотя к шапочному разбору да

успею. Об этом я не думал, не мечтал, и не знал. Все думали,

что немцы будут разгромлены у границ, и война будет

продолжена на территории врага, в течение какого-то месяца.

Мы пели громко и немцы должны были слышать:

Чужой земли мы не хотим не пяди,

Но и своей – вершка не отдадим.

Такое мобилизационное столпотворение продолжалось

несколько дней. Было призвано в армию несколько тысяч

человек. Тут я увидел на улице у входа директора нашей

средней школы, Ивана Петровича Киселева. Он у нас

преподавал в пятом классе русский язык и был классным

руководителем. Иван Петрович среднего роста, щупленький,

абсолютно, с босой головой, в светлых очках, строгий,

серьезный учитель. По возрасту, он не подходил

145

146

мобилизации, но пришел записываться добровольцем. Он в

школе ко мне был очень строгим. Даже пригрозил за курево

побить.

– Если еще раз я поймаю тебя в туалете, курящим

махорку, вот этими кулаками – побью. Смотри у меня, я тебе

не мать, спуску не дам. Да и батьку твоего я знаю хорошо. Он

может задать тебе отличную порку. И снежками не кидайся в

девчонок.

Я должен признаться, что был ошеломлен, так как в

этот раз я не курил. Я никогда в школе не имел курево. Но

мне не дал сказать слово Иван Петрович, что я не курил, а

кто-то в туалете курил до меня. Я не ябедник, и не сказал бы,

кто курил. Но мне было обидно, что я оказался подставкой, и

что невиновного можно обвинить. И тебе не оправдаться.

А вот, военрук средней школы Овчинников уже ушел в

армию. Помню хорошо, как он в школе ходил в военной

форме. Все юноши с завистью смотрели на него, и подражали

ему во всем, как он ходит и как говорит. Овчинников

молодцеватый мужчина, с военной выправкой, из комсостава.

В военном кабинете, кажется на четвертом этаже, я был всего

один раз. В списках погибших, военрука я после войны не

нашел. Есть Овчинников, в списках, среди пропавших

безвести, с Перского сельсовета,. а из Устюжны нет. Так он

это или нет, не знаю?

Наш дом, Ивана Яковлевича, стоит, и по сей день, на

2002 год, на левом берегу реки Мологи, уже не второй с краю,

расстроился город, а кирпичный завод закрыт. А тогда, чтобы

попасть домой с центральной части города или от базара,

надо идти на перевоз паромной и лодочной переправы. Если с

базара, то больше километра в одну сторону. Поэтому, я

часто, чтобы не платить десять копеек за перевоз, выходил на

берег реки к пароходской пристани, раздевался донага, трусов

146

147

да плавок у меня никогда не было, и переправлялся через

реку, до острова вплавь, а там вброд.

Так же я сделал и на этот раз, идя, домой, из

военкомата. Стояла жуткая жара, шел конец июня 1941 года.

Это было время начала всех начал. Этот год являлся

переломом, не только в стране, а в моей душе, в моих мозгах,

как год двух эпох в стране. А для меня все равно, что мы

жили по ту сторону реки, а теперь живем по другую. А если

и продолжаем жить на том берегу, то все равно это уже

другой берег реки. Но мне надо вернуться домой. А для этого

надо переплыть реку и выйти сухим из воды.

Когда я пришел домой, то увидел, что матушка на

огороде окучивает картофель. Екатерина Павловна – женщина

тихая и сердечная, но по праздникам любила выпить стопочку

водочки. Сейчас она, после отработки принудительных работ,

продолжала трудиться на кирпичном заводе. Надо кормиться,

семья большая, надо где-то работать. А на кирпичном заводе,

работа рядом с домом. Она по-прежнему занималась

вскрышными работами. За смену надо погрузить в тачку и

откатить в отвал по норме шесть кубов земли. Получала за это

около трех рублей. Черный хлеб стоил девяносто пять копеек

килограмм. Водка стоила шесть рублей пол-литра. У нас

семья шесть человек.

Отец работал бакенщиком и получал более трех рублей

в день. На эти деньги, с вычетом налогов, прожить было

трудно. Выходило где-то около рубля на человека в семье. Но

существовать можно, не покупая одежду и обувь. Мы

одевались в старье, в перешитое приданое матушки. Она сама

перекрашивала свои цветные сарафаны, юбки и кофты. И

шила вручную или на зингеровской машинке для нас штаны и

рубахи. Часто анилиновые краски смывались. И тогда штаны

и рубахи становились пегими, цветастыми, похожими на

маскировочные военные халаты, костюмы. Но сверстники

мои, как Шестиперовы, Горбуновы, Коротковы, и многие

147

148

другие, как соседи, так и школьные товарищи, надо мной не

смеялись. Они тоже были одеты в то, что было. Без заплат не

ходил не один парень. А теперь нарочно на коленки и другие

неподобающие места пришивают всяческую рвать и думают,

что это прилично. У меня к рвани и заплатам в мозгах

хранится устойчивое презрение. И нищета вызывает жалость.

Я пошел на огород к матушке прижался к ней, к

грязному фартуку. Матушка отстранила меня от себя. Я

поднял на нее глаза. Она плакала, слезы текли по красному,

разгоряченному и запыленному, но молодому еще лицу.

– Мама, что случилось? – Спросил я ее испуганно,

обняв ее.

– Война, сынок, теперь всех вас перебьют. Заберут всех

моих сынов и перебьют. А нас заморят голодом и холодом. В

финскую войну мы выжили, а в эту не выжить. Вся Европа

движется на Россию. Что Мамай, что Наполеон, что Гитлер,

одно и тоже, погибель и бедствие. Еще страшнее. Убьют вас, а

я умру с горя.

Матушка еще не старая, ей нет и сорока. Она высокая,

женщина среднего телосложения, но хрупкая, очень добрая и

терпеливая. Ей не надо худеть для сохранения фигуры. У нее

и так изящная фигура. Только есть несколько небольших

складок, но резких складок, морщинок, разрезающих ее щеки.

Мне ужасно жалко ее. Еще немного и я заплачу. Ника – воин,

капельки слез уже на ресницах. Матушка проводит своей

шершавой ладонью по моей голове встреч волос. Она

догадалась, что напугала меня. Поэтому заговорила весело и

бодро.

– А ты не отчаивайся, сынок, с тобой будет все в

порядке. Мне и циганка нагадала, что ты будешь большим

человеком. Я сейчас беспокоюсь за Ленюшку. Он там, сейчас

в самом пекле.

148

149

Я понимал и знал, матушка очень любила своего

старшего сына, может быть, как своего первенца. Она его не

звала Ленькой, только Ленюшкой. Впрочем, она и меня звала

Колюшкой. Но я полагаю, что ее Ленюшка, как и Ванюшка,

был очень умным сыном, по сравнению с балбесом

Колюшкой. Я любил схватить кусок хлеба и пошляться на

улице. А старшие ее сыновья были чтецами. Меня

интересовали развлечения, путешествия, а не книги и не

работа на огороде с лопатой.

Но как могло стать все хорошо, если старший сын

служит в Таллине. С первого дня войны воюет. Где он? Что с

ним? Немцы прут на Ленинград, Смоленск и Киев. Кажется,

город Минск уже к концу месяца занят фашистами. А второй

сын Екатерины Павловны, тоже мой брат, Ваня, перешедший

на четвертый курс сельскохозяйственного техникума, ушел

добровольцем в армию. Сейчас находится в городе

Череповце, кажется, в пехотном училище или связи, точно не

знаю. Дело такое, скоро закончит, ускоренные курсы, и на

фронт. А на войне, как на войне. Или грудь в крестах или

голова в кустах.

Но матушка не могла не думать, что я скоро подрасту,

что и на меня хватит войны, да и муж уйдет в рабочий

батальон. Все говорят, что война началась, но скоро кончится

полной нашей победой на чужой территории.

– Пустой разговор для дураков, – махали рукой

умники.

Также болтали перед первой мировой войной, а

воевали четыре года, да еще устроили гражданку. И милого у

матушки убили. А еще матушка знала, что скоро будет у нее

ребенок. Вот не вовремя. Вот заварилась каша, дела, так дела,

хоть стой, хоть падай. Хоть матку репку пой. Война идет, а

жизнь продолжается. Матушка в апреле 1942 года родила

дочку Галину. А в доме еще младший сын Олег, да я. Трое

149

150

детей, мал мала меньше. А в доме шаром покати, нет ни

одного кормильца.

Так как тут не плакать,

Слез горьких не лить?

Конечно, кто может знать, что будет, что нас ждет? Но

общая картинка есть. Это потом видно, что с нами стало. Но

можно предположить, что ничего экстравагантного не

произойдет, кроме того, что есть. Она плакала, но не думала,

что за войну так истощает, что не сможет ног таскать. Не надо

далеко ездить, у нее и в Устюжне свой блокадный Ленинград.

Она, по после войны, дождавшись победы, с двумя детьми на

руках, умрет с голода. Подумать только, женщина с двумя

детьми на руках, с тремя сыновьями в армии, и мужем в

рабочем батальоне, умирает с голода? Где? В центре России!

Когда? После победоносной войны, летом 1945 года. Я не

перестану плакать. Вдумайтесь, мои потомки, в мое горе, что

мы победители – умираем с голода.

– Да, действительно так, народ был брошен на алтарь

победы Отечества. Или его, народ, бросили, его, великие

полководцы и гении, бросили в пекло войны, а после войны,

на мучительный голод. Бросили – слово-то, какое? Видимо,

гении полагали, что главное победа. А народ-то сам, бросовая

вещь.

– А что там какие-то старухи, бабы умирают с голода,

– шутили зубоскалы. – Да наплевать на них, н атарух.

Подумаешь, какая важность? Миллионом в стране человечин

больше или меньше, ровно ничего для господ не значит. Они

только свою жизнь считают драгоценной, и бдят ее всеми

ресурсами страны.

– А чужая людская жизнь дешевле медвежьей шкуры.

А чужая кровь дешевле водицы.

150

151

– А это, и я, имею право сказать и спросить с господ, в

том числе и со Сталина и со всех его товарищей. – Так

сетовали мужи. Конечно, наверху так не думают, но так

говорят мужики.

Законно читатель может спросить у меня:

– А что ты при жизни Сталина не спрашивал с него?

Боялся?

– Боялся, не мог вякнуть. Да я это и не знал. О

голодной смерти матушки я узнал после смерти Сталина. А

если бы и знал, так что с того? Победителей – не судят. Вот и

все. Однако, смерть моей матушки, я никому, никогда – не

могу простить. Я обвиняю...

Странно. Люди живут с России надеждой на лучшую

жизнь в будущем. Какая собачья чушь, что надежда умирает

последней. По мне, так лучше бы она сдохла первой. При

этом, власти упорно культивируют эту надежду в средствах

массовой информации, открыто и бессовестно, вместо того,

чтобы дать хорошую жизнь, вместо надежды. А всем не

дашь? Это еще одна собачья чушь.

– Надо потерпеть, потом будем жить лучше.

– Будем, Будник, скажи, когда – потом?

– После смерти. Точно будем жить в раю.

– А сами будники сейчас живут нормальной жизнью в

раю. Почему-то хорошую жизнь народа все время оставляют

на потом, которой не будут никогда.

– Между нами в прочем, служители культа, тоже

обещают прекрасную жизнь в гробу, а здесь за нас, дескать,

отмучился Иисус Христос. Так что, у нас церковь и власть в

одной упряжке – служители культа – надежды, кормят народ

надеждой. И странно, что большевики, будники, служители

культа – коммунизма, уничтожали своих единоверцев попов.

Большевики те же – попы, карты одной колоды. Разница

только в том, что попы играют в темную, а большевики – в

светлую пульку.

151

152

– Позволю себе заметить, дорогие потомки, – как-то

сказал мне приятель. – Иллюзорная и гипотетическая

надежда, имеет запах поповщины и большевизма. И вера в

загробный рай, и в земной миф надежды на райскую жизнь –

это утешение, недостойное разума человека. – Пожалуй, с

этим я согласен.

– А что ты думаешь? Не сразу понимаешь, что господа

тебя оболванивают, когда обещают в будущем сладкую и

райскую жизнь. А сами господа не ждут рая, влача жалкое

существование, а живут в раю. Обещают и то, и это, и пятое,

и десятое. Только слушайтесь нас и дайте нам поуправлять

вами. А уж – мы-то... не пожалеем своего живота, набьем его

снадобьем до отказа. Поживем, ограбим народ, разворуем всю

страну. И до свидания. И голенькую, как липку, оставим в

долгу у мировых масонов будущим потомкам.

Расплачивайтесь!

– А как же, опять народ хлебай баланду и тюрю. – И

получается, Россия, как всегда, вся страна живет, как в

тюрьме, в контрацентрационных и исправительных лагерях,

на каторге в Сибири и на Колыме. Кто-то пустил в обиход

французское слово «Селяви», дескать, такова жизнь. Это еще

одна собачья чушь. Хорошо. А почему...? А почему...?

Я, кажется, разошелся не на шутку. Стал переписывать

все устные речи, которые говорят мужики на своих митингах.

У меня совсем другая задача. Написать мемуары, все равно,

что создать свой мемориал. Какое мне дело до всего этого

безобразия. Я правителей учить не собираюсь. Когда-нибудь,

они сами, мужиками своими подавятся. Но последний вопрос

хочется задать, со слов мужиков:

– Почему в России во все царствования гениев, всегда

плохо живут люди? И молчат, как пришибленные крышкой

гроба, на кладбище на своих похоронах. И хочется привести

ответ мужика.

152

153

– У народа на лице – намордники, типа паранджи, на

руках – цепные наручники, на ногах – деревянные колодки.

Ртом – не гавкнешь, руками – не помашешь, а ногами – не

убежишь.

Вот тебе жизнь и любовь «Селяви».

Слышатся всюду горькие стоны.

Райски поют по ночам соловьи.

Грают надеждой днями вороны.

– Тоже, мне нашелся, народник? – Ответил другой

мужик. –Защитник! Что ты сделал полезного? Себя-то

защитил? А лезешь не в свою тарелку. Чья бы корова мычала,

а твоя бы молчала.

. – И то, правда.

Я вернусь еще к воспоминаниям прошлой жизни на

хуторе. Меня небольшим подростком увезли родители с

хуторской усадьбы. Но, не смотря, на это, я помню и вижу до

сих пор, весь окружающий усадебный мир, не только вокруг

дома, а местами на десятки километров, где я бывал. Все

реки, озера, поля, деревни, города, болота и гривы,

запечатлелись в моем сознании навсегда. И всюду в этих

местах были люди: родные, знакомые, свои и чужие, бедные,

нищие, с котомками за плечами. А больше встречались

исправные, работящие, кормящиеся своими трудами, на

собственной земле люди.

Думается, что земли у отца было пахотной гектар

пятнадцать, столько же примерно и сенокоса. А пастбище не

мерянное. А вообще, рядом была пустующая нетронутая

земля. Пустошь, так называли раньше не освоенные земли, по

старому славянскому исчислению в 7440 году, а по новому, от

рождества Христова в 1932 году. Можно было пахать и косить

153

154

сколько хочешь. Однако работников было мало: отец и

матушка, а дедушка Яков уже был не работник. Земля у отца

была собственная, наследственная. Она передавалась из

поколения в поколение. Я еще о своих предках расскажу до

седьмого колена.

Родители пахали и сеяли, сколько могли. Помню, что

масла, молока, сметаны, хлеба, мяса хватало вдоволь. После

сдачи натурального налога, в виде молока, масла, мяса, был и

денежный налог. Родители продукты продавали на рынке.

Нужно было покупать инвентарь: плуги, бороны, веялки,

молотилки, соломорезки, конскую сбрую, и для себя какую-то

одежду.

Поэтому при трех коровах, двух лошадях, двух

десятках овец, мы жили бедно, в трудах и нищете. Ходили в

рванье и заплатах. Я своей обуви не имел до пятого класса.

Главная причина нищеты – это большие налоги. А принцип

был для обложения налогами – с ног сшибательный. Чем

больше крестьянин платил налога, тем больше на него

накладывали налогов. А когда нечем было, уже платить

налоги, тогда приходили и описывали все имущество и

отбирали.

Кушай Яша тюрю,

Молочка-то нет.

Кровушку-то с дурю

Увели в Совет.

Когда наступила коллективизация, то мой отец был

доведен до такой степени, что с радостью бросил все свое

хозяйство. Кое-что распродал, а лошадь, я – мальчишка, семи

лет, отвел с братом Леонидом, в деревню Перговищи, родную

деревню моих предков, сдал в колхоз. Коня было положено

сдавать в колхоз бесплатно. Я до сих пор не пойму, почему? А

154

155

в случае не сдачи коня – каторга. Остальную скотину продали

и съели. Строго отцу запрещалось пахать землю и держать

животных. Отец в колхоз не пошел Его и дядюшку Мишу,

председатель сельского совета Кругликов, пытался загнать в

колхоз силой и переселить обратно на Перговищи.

– Не переедешь, раскулачу. Выселю, сгною в тюрьме.

Никогда открепительную справку о вольности не получишь,

пока я жив.

– Так что, у меня раскулачивать? Портки? И те,

рваные. Только четверо детей, Заберете в детдом, так обуза

государству, их там надо кормить и одевать. Так что прямой

расчет оставить меня в покое или на месте уморить с голода.

Но имейте в виду, что у меня четыре сына, а мужчины

еще для войны пригодятся. Без солдат-то вам не прожить.

– Кому это вам? Ты кого имеешь в виду? Хоть не

товарища ли Сталина?

– Ясное дело, государство. Любой стране нужны

солдаты.

– Ты говори, да не заговаривайся, а не то... Впрочем,

тебя надо пощупать да и упечь... У тебя кулацкая душонка

собственника.

Землю отца, дядюшки Миши, Вересовых и Рябковых

колхоз не пахал, просто бросил, как ненужный хлам. Мы еще

лет пять жили на хуторе. Земля пришла в запустение, земля

жирная, хорошо удобренная, заросла бурьяном и

кустарником. А сенокос на кочках, косили один год,

неудобица. Кому это нужно? Бросили.

Еще до коллективизации отец поступил на работу

бакенщиком на реке Мологе. На ночь зажигал фонари на

конусах, днем устанавливал вешки, обозначая фарватер для

судоходства. Участок поста около трех километров. На нем

числились бакенщиками отец и матушка. На двоих зарплата

сто пятьдесят шесть рублей. Это по-тогдашнему – двадцать

155

156

пять бутылок водки. Хлеб с сельмаге один килограмм стоил

один рубль десять копеек. Отец ловил рыбу, а матушка

продавала рыбу или меняла на картофель, огурцы и капусту в

селах Яковлевское, Федоровское и Кузьминское.

Здорово выручал лес, богатый ягодами и грибами. У

нас всегда были заготовки брусники, клюквы, а так же

соленые и сушеные грибы. Но теперь у нас не было молока и

мяса. Нельзя было распахать на пустующей земле грядку,

посадить лук и морковь. За посадку – смертная казнь, в

лучшем случае сошлют в Сибирь. Семье из шести человек

стало практически жить невозможно. И отец решил

переселиться любым способом в город Устюжну. Но как

отделаться от Кругликова, не дает справку.

Но не бывает в жизни худа, без добра. Как-то

Кругликова взяли в Красную Амию, да там и убили, на какой-

то войне. На какой войне, я точно не знаю, но на войне с

японцами. Отец получил справку у нового председателя

сельсовета потихоньку, скрытым образом. Как-то

выхлопотал, кажется с помощью знакомого приятеля Ивана

Ивановича, в городе участок земли в двадцать одну сотку. А

потом купил лошадь у цыган. Раскатал дом, перевез на реку.

Мы сплавили его в город по течению реки Мологи. И тут она

нас выручила.

А в городе просто, выкатал на берег, обсушил, перевез

на участок, благо близко от реки, в ста метрах. И собрал с

матушкой. И все своими руками, да своим горбом. Я опять

описываю, что хочу подчеркнуть, сколько и каких трудов

стоило два раза переехать и построиться. Это все равно, что

два раза сгореть. На хутор переехал, а потом в город. Сколько

бесполезного, не нужного, бессмысленного труда. Так откуда

мы будем хорошо жить? Это представить и подсчитать

стоимость труда не возможно. И вся затрата сил и средств по

чужой воле. Передел собственности, вот что таится под

156

157

перестройкой. Но теперь у нас была своя земля, а это уже

жизнь. Абсурд, в городе землю давали, а на хуторе у

производителей продукции, отбирали.

– Трудно сказать, что большевики побаивались

городской народ. – Поговаривали мужики.

– Хо-хо, не смеши. Большевики боятся только себя.

Мы еще не достроили дом, как началась финская

война. Впрочем, мы его так и не достроили никогда. У нас в

соседях были финны, переселенцы с финской границы, семья

Васке, Иван Михайлович и Екатерина Ивановна. Они

построились раньше нас. Отмечая свое одиннадцатилетние, в

тридцать восьмом году, я мог бы воскликнуть:

– Я родился в лесу, законно рожденным, свободным

человеком, но в беззаконном рабстве на свободе. – Но такова

жизнь. Другой не выдумаешь.

У нас в городе Устюжне тревожное положение. Немцы

прут почем зря. Шапкозакидательство прошло. Эти ребята

уже полегли на полях сражений. Уже народ стал понимать,

что врагов может остановить только смерть, своя и врага. Я

бросил школу, не пошел на уроки, да и все. Родители не

протестовали. Нечего одеть было, да и нечего есть. Меня отец

устроил на работу матросом на пароходскую пристань,

вместо Сашки Коротаева, Руфы отца. Его взяли в армию.

Слыхивал левым ухом, что он погиб под Ленинградом.

Раньше сокрушались просто:

– Сашку-то убили. Ай-ай-ай, какой парень был.

– Настоящий мужик был. Вот и бухгалтера промартели

убили.

– Да, тысячи три-четыре под Питером ухлопали

устюженских ребят, не меньше, а то и больше.

157

158

– Ленинград перед Устюжной в долгу. Мы его

прикрыли своими телами.

– Разве вы одни?

– Нет, конечно, но процент устюжан, павших под

Ленинградом, очень большой.


Наши штуки на высотах Синявино,

Наши штыки подо Мгой.

Но я не нашел фамилии Сашки Коротаева в книге

«Памяти» среди погибших и пропавших безвести. Но

слыхивал, что он убит. Люди пропадали неизвестно где, когда

и как? Мне кажется, что я в седьмом классе должен был

сдавать экзамен по ботанике, но я не явился в школу, война,

забыл. Но в то время, мне кажется, я уже работал. На этом

школьное мое обучение закончилось. Но осталась еще

большая возможность, окончить жизненный университет,

учиться у жизни уму да разуму. А потом может поучиться в

школе.

Закончив летний сезон работы на пристани, я пошел

поступать на работу на винзавод. На винзаводе уже работал

мой приятель Колька Рябков, страшный курильщик, а теперь

еще и выпивоха. В правлении меня послали на территорию

завода к главному инженеру. В проходной долго не

пропускали, пока не увидели его на улице, и не позвали его.

Он махнул рукой, и меня пропустили. Я зашел за инженером

в комнату. И тут меня главный инженер не принимает на

работу, большой зануда, из эвакуированных.

– Ты еще молод и мал, Иди, иди подрасти, мне не до

тебя.

А я ему твержу одно и тоже несколько раз. Что я уже

большой и мне вот-вот стукнет скоро шестнадцать лет.

Метрики вообще у меня никогда не было.

158

159

– Мне скоро стукнет шестнадцать лет. А ростом я чуть

меньше вас. Посмотрите, разве я не мужик? – Я не знал слово

мужчина.

– Давай паспорт, или не морочь мне голову.

– Я паспорт еще не получил. Нет фотографий. Нет

бумаги.

Выручил меня механик завода, седой старик, крупного

телосложения, по профессии котельщик, потому глуховат, как

настоящий артиллерист, Вениамин Викентьевич Волков.

Потом на заводе оказался его однофамилец,

эвакуированный из Ленинграда, теплотехник Волков. Волков

старший зашел к инженеру по делам, как раз вовремя. И я

оказался вовремя в нужном месте.

– Ладно. Пусть работает. У меня некому чинить

насосы. Давай заявление, я первым подпишу. Видите, – он на

меня показал грязным пальцем, – человек хочет работать. –

Механик хитро улыбнулся, подняв правую щеку, и подмигнул

глазом, покачивая головой, в замызганной шапке ушанке. На

нем была засаленная до блеска телогрейка, что на локтях

можно было смотреться, как в зеркало. – Парень, он,

здоровый. Работу я ему найду. Без работы парень не

останется. Работники мои все на фронте. Да и не скоро, и

придут ли? – Он говорил, не слушая главного инженера.

Я забегаю вперед, этот главный инженер не раз со

мной сыграет еще злую шутку, особенно в 1944 году. Я

оголодаю и ослабну, работая насильно кочегаром вместо

слесаря, и убегу с завода. Но это потом, а сейчас другое дело.

Однажды младший Волков, с бельмом на глазу, почему его в

армию и не брали, а потом возьмут, приходит в сресарку

перед обедом, берет меня за рукав и ведет в кочегарку.

– Вот твое рабочее место. Сегодня с двух часов будешь

кочегаром. Понял? Какое тебе доверие. Кочегарка целого

завода.

159

160

– Да уж полтретьего, а я еще не обедал, товарищ

Волков. Да я и не умею кочегарить. Как же так? Я – не

кочегар.

– Ничего, научишься. Пустяки. Не боги горшки

обжигают, а пошехонские мужики. Я скажу, чтобы тебе

принесли из спиртового цеха картошки, сусла и спирта. Вот

тебе поленница дров. Вон, учительница, с самого Ленинграда,

Антонина – подносчица дров. Она тебе поможет. Давай,

берись за дело. Смотри пар, уже только две атмосферы. Завод

уже стоит. Держи от четырех до шести атмосфер. Давай,

шуруй!

Ох, уж мне это – давай. Оно у меня сидит в печенках.

Сначала, когда я пришел на завод, работа была разная. С

Петровичем, так звали древнего старика, который работал

еще до революции, у хозяина завода, лудили баки, чинили

водопровод. С помощником механика Снаксаревым,

доставали из шахты насосы и ремонтировали их. А затем

опять устанавливали на место. С младшим Волковым

шорошили трубы котлов, с барабанов сбивали молотками

нагар, набивали сальники водяных насосов. Я работал в

кузнице молотобойцем, подменял женщин. Ремонтировал и

устанавливал станки для производства сосновой водки. Был

мотористом у сварщика, дежурным слесарем в спиртовом

цехе, теперь дошел вот – до кочегара.

У меня одежда была настолько рваная и грязная, что

теперь такой одежды не найти на свалке. Не бывает такой

рваной и грязной да и только. Рабочий день законодательно

был восемь часов. А зимой 1942 года, общее собрание

рабочих завода постановило: рабочий день продлить на два

часа. С восьми утра и до семи вечера, с часовым перерывом

на обед.

160

161

Только прихожу домой, как вечером приходит

квартальная, собирает малолетних мужчин, порой и женщин,

на дежурство по кварталу.

– Коля, давай пошли на дежурство по кварталу. Вас

всего молодых осталось пять мужчин в квартале. Считай, что

ты опять мобилизован, как зимой на постройку моста, это

твоя обязанность. Имей в виду, на болоте за Орлом,

высадился немецкий десант, парашютисты. Это в десяти

километрах от города. Держитесь на дежурстве все вместе,

дружно. Ты в группе старший, командуй, ты –рабочий

человек.

Услышав такие слова, сразу становишься взрослым,

большим человеком. После работы пять пацанов ходим до

полуночи вокруг квартала. Создаем шум, чтобы боялись

враги нападать на наш квартал. Останавливаем прохожих,

спрашиваем, кто такие и откуда? Требуем документы. В

нашем поведении сквозит вызов, героизм и амбиция. Еще бы?

Патрули! Однажды квартальная выдала даже винтовку,

правда, без патронов и с дыркой на патроннике, не Мусина, а

какого-то древнего образца.

Потом нам выдали деревянные трещотки, чтобы мы

создавали больше шума, и обозначали, где мы находимся,

чтобы нас можно было проверять, что мы на службе. Но

зачем обозначать себя? Ведь враги тоже будут знать, где мы

находимся. Врага надо вылавливать, поджидая в засаде. Враг

не должен знать, где мы находимся и что делаем. А

отпугивать противника – примитивная глупость. А мы были,

вот такими дураками. Конечно, на войне, другое дело, как

маскировка, так и демаскировка важнейшие мероприятия. Но

мы были гордые и веселые, смелые и отчаянные. Мы не пели,

а ревели песню:

Три танкиста, три веселых друга,

Экипаж машины боевой.

161

162

Ах, какое было героическое время. На войне убивают,

но мне в голову не приходило, что меня могут убить. Какая

собачья чушь. Меня никто не может убить. Вот, что такое

молодость.

Однажды глубокой ночью в город привезли раненых.

Заняли под госпитали почти все школьные здания, в том

числе и наше деревянное двухэтажное, через переулок от

милиции, а с другой стороны, рядом с сельхозтехникумом.

Очень хотелось посмотреть на раненых, пообщаться с ними.

Я стоял около окна на углу. Слышу стук. Это открыл окно

парень с повязкой на голове, и с подвешенной левой рукой на

бинтах

– Эй, парень, иди сюда. Ты знаешь, где продают близко

водку?

– Теперь в магазинах водку не продают. Это в финскую

войну продавали водку в магазинах.

– Это почему же? Но где-нибудь да продают?

– Теперь водку продают только в военторге, и то не

всем, а только военным. Продавщица, забияка.

– А ты можешь, сбегать за водкой?

– Могу, но вряд ли мне дадут. Я же сказал, что

продавщица злая. Она только с военными шушукается, да им

глазки строит.

– Вот, это хороший признак. Значит, она любит

военных, и должна уважать раненых. А ты ее попроси

хорошо, и скажи, что это я просил.

– Хорошо, я сбегаю, но у меня нет денег.

– Но это не проблема, об этом не беспокойся. У меня

есть фронтовые деньжата в заначке.

Я со всех ног бросился бежать, выполнять просьбу

раненого бойца, а еще важнее, может командира. Бойцы

стриженные, а он нет. Я очень гордился поручением раненого.

162

163

Я готов был для него пол-литра водки даже украсть.

Подкараулить, когда продавщица засударится с военными, и

их ящика на плуге, под шумок, стащить бутылочку. Разве это

преступление, угостить казенной водкой раненого бойца?

Военторг был в центре города, рядом с райкомом партии

ВКП(б) и комитетом комсомола, через дорогу от народного

суда. Воровать мне не понадобилось. Да я и не умею

воровать. Это я так, по глупости расхрабрился.

– Ты не врешь, мальчик? Может, тебя батька послал?

– А чего мне врать? Батька днем на работе, и по утрам

не пьет, Да у него и денег нет. И самого его нет дома.

Военкомат послал его в Череповец отводить

мобилизационных лошадей.

– А где ты, мальчик, видел раненых? – Не унималась

продавщица со своими назойливыми расспросами.

– Да у нас в школе, около милиции. Разве вы не знаете?

– Валечка, – вступает в разговор военный со шпалой в

петлице на воротнике, точь-в-точь, как наш военрук, высокий,

подтянутый. – Ты видишь? Парень серьезный, не врет. Дай

ему бутылку. Деньги-то у тебя есть? – Спрашивает военный.

Я с радостью и с благодарностью смотрю на статного

военного.

– Конечно, есть, вот. Но раненые мне дали на два пол-

литра водки. Так что мне, товарищ командир, надо две

бутылки.

В дальнейшем с продавщицей у меня проблем не было.

Через полчаса я прибежал снова за водкой, потом за бритвой,

бумагой и мылом. А однажды я и себе купил шерстяной

колпак, намордник, с дырками для глаз. И носил его зимой

вместо шапки.

В комсомол на винзаводе меня тоже приняли, а потом в

райкоме утверждали. В комнате райкома было много

красивых девушек, так что я, засмущался и растерялся. Стою,

163

164

мну шапку в руках, глаза опустил в пол, не знаю, что делать,

что говорить.

– Ты, – резко обратилась ко мне из-за стола, кудрявая

девушка, неверно начальница, секретарь комитета. – Ты

выполнил будущий комсомолец и красноармеец Красной

Армии, нормы по стрельбе, на значок Ворошиловский

стрелок?

– Нет, конечно. Где я выполню? У меня нет винтовки,

– Люда! Людмила! Ты слышишь меня? – Обратилась

она строго к миниатюрной блондинке, в светло-рыженьких

крапинках на лице. – Отведи Скатулина сейчас же в тир.

Тут же меня Людмила повела в тир, который был за

райкомом партии во дворе. О его существовании я не

подозревал, ходя мне многие задворки были известны в

городе.

– Коля, а вы на танцы ходите?

– На какие танцы? Я танцевать не умею. А что ты меня

выкаешь? Я что тебе, начальник?

– Ну, не удобно называть незнакомого парня на ты.

– Но мы уже знакомы, ты – Людмила, а я – Николай.

– Но ты, тогда, зови меня Людой, мне так нравится

больше. А я тебя буду звать, как хочешь, можно и Николаем.

– Ладно, зови меня Колей и Николаем. Мне все равно.

– А ты Коля, приходи на танцы в дом пионеров, там по

субботам и воскресениям танцы. А в теплую погоду на

сковородку. Там играет духовой оркестр.

– Так я там играю в оркестре. Я – барабанщик.

В тире оказался седой мужчина, который числился при

военкомате и занимался всеобучем. Первый раз я отстрелялся

неудачно, упражнение выполнил на тройку. После стрельбы, я

помог военруку отнести винтовки в военкомат. Вместе с ним

вычистил и смазал. И таким образом получил навык и умение

по уходу за винтовкой, без всякого урока. Я с военруком еще

164

165

несколько раз ходил в тир. И получил значок Ворошиловский

стрелок. А рука у меня твердая, кулак – молотобойца, сердце

– Наполеона, пятьдесят ударов в минуту, дыхание – ровное,

как кузнечные меха, глаз – острый, видит полет пули в цель.

– Ну, как, Скатулин, научился стрелять? – Спросила

меня в комитете комсомола, как я ее окрестил, классная дама.

– Так точно! Не промажу, из девятки не выпускаю.

Так что, мне теперь, осталось научиться рукопашному

бою. Боевые гранаты, типа граненого стакана, я уже бросал.

Что там мудреного, прижал рычаг, расправил усики

взрывателя, выдернул чеку, и бросил. А что? В пехоту, так в

пехоту. Я других профессий не имею. Ну, если научат, то я

готов сесть в танк или полететь на самолете. Вот только бы

поучиться рулить. Хотелось бы поступить в школу шоферов.

Но, желая получить профессию шофера, я совершил

большую, непоправимую ошибку. Курсы шоферов были от

военкомата. Но мне военком учиться не разрешил. Об этом я

расскажу потом.

А значок Ворошиловский стрелок и звание

комсомольца я носил с гордостью. И сейчас не отказываюсь

от них. Это оценка меня, моя заслуга. Я – умею отлично

стрелять. Я – человек чести. Со значком на груди, я шел по

улице, как большой и солидный человек. Шутка ли? Я умею

стрелять. Могу с оружием в руках постоять за себя и за

Родину. Значок на груди – это первый орден, и я – Ура! –

комсомолец. Это первые мои шаги в большую и прекрасную

жизнь. А жизнь – всегда прекрасная и удивительная, даже и

там, где жить невозможно.

Я летаю на седьмом небе чистой веры, не пойманной

надежды и заманчивой любви. Но долго ли? Я вскоре

споткнусь о черный камень на дороге, выкаченный главным

инженером винзавода, и со всего маху хряснусь наивным

165

166

лицом в тюремную грязь. Главный инженер, прохвост

несусветный, подрежет мои счастливые крылышки тупыми и

ржавыми ножницами. Чтобы ему не дна, не покрышки на

этом и том свете.

Но я не расстанусь с комсомолом никогда. Я еще, через

годы, буду секретарем комитета комсомола. Комсомолец – это

не одежда, не хламида, а молодая кожа. Потом моя кожа

стонет загорелой, затем – продубленной, и – обожженной. И

была она сначала красноармейской, а потом станет

полковничьей. А первый комсомольский билет у меня

отнимут. Вот и вся идеология и политика. Но до этого далеко,

как до полярной звезды, надо дожить. А звезда, то ли есть

она, то ли ее нет совсем, то ли увидишь ее, то ли не увидать,

как своих ушей. Надежды у меня не было, схватить звезды,

даже гипотетической, иллюзорной, потому что я не считал на

небе звезды.

Как благодарили меня раненые, когда я приносил им

водку. Один боец в коридоре обнимал меня своими

культяпками, оторванными руками, со слезами на глазах,

будто я ему Христос спаситель. В глазах стояла мольба и

сострадание, что и меня на ресницах образовались капельки

дождинок. Я думаю, что они радовались счастью, что

остались живы, что могут хлебнуть огненной воды, забыться

на минутку, и унять свою мученическую боль. Это они, как по

преданию, как Иисус Христос, приняли на себя нашу боль и

страдание. Нечто подобное когда-нибудь испытаю и я сам.

Жизнь – такая штука, одних – милует, других – казнит.

Мне хотелось еще что-нибудь сделать для раненых, но

что я мог сделать? В продуктах они не нуждались, раненых

кормили хорошо. А у меня карточка на хлеб, мне дают

166

167

пятьсот граммов в день. Хоть ешь эти граммы сразу, хоть пей

кипяток, вприглядку на паек.

Выполнив поручение раненых, я был горд, потому что

считал себя причастным к воинскому подвигу. Они, раненые,

подвигли мой расцветающий разум и раскипающее сердце, на

великие дела, во имя священного Отечества. Они имели право

защищать Родину, и отдали себя не ее защиту, а я еще нет, но

я буду иметь, не только обязанность, но и право защищать

Родину. Так я полагал, так оно и есть. Мне хотелось быть

героическим бойцом. Но, только теперь созрев, я

окончательно верю в Любовь и Ненависть. Сражение в бою

воина при защите Родины – бескорыстно, как молоко матери,

как воздух, как вода в реке, но – смертельно жертвенно, как

бесценный дар Любви и Ненависти.

Помню, еще до финской войны, я испытывал зависть,

жажду героизма. Домов через шесть от нас, на Набережной

улице, жило большое семейство, со странной фамилией

Портнаго. Странная фамилия, а ребята там жили героические.

Как-то осенью, кажется. 1938 года, пришел из армии старший

сын Женя, с медалью на груди «За отвагу!». Это все равно,

что герой Советского Союза. Он был для меня кумиром. Я

завидовал даже его сводному брату Гоше. Мы слушали его

рассказы, смотрели ему в рот и завидовали его судьбе. Он,

где-то там, далеко, воевал с японцами. Вернулся живой и

здоровый. А в эту войну не повезло ребятам. И теперь мне

жаль до боли, что оба брата, мои приятели, сложили свои

головы на полях сражений ВОВ. В книге Памяти я нашел

запись, что Портнаго Евгений Иванович, сержант, погиб,

29.01.1943 года, в городе Волгограде. А Портнаго Георгий

Павлович, младший сержант, погиб 29.12.1943 года, в деревне

Варки, Витебской области. Вот так судьба войны выбивала

нас из жизненной гребенки.

167

168

А в Устюжне война складывалась самым

неутешительным образом. Особенно стало трудно жить зимой

1943 года. В доме у нас не было абсолютно никакой пищи,

как потом и в 1945 году, когда люди умирали с голода.

Матушка, Екатерина Павловна, мой брат Олег и сестра

Галина получали иждивенческий паек, по четыреста граммов

хлеба в день. Никаких других продуктов не давали, включая

соль. В доме не было никакого приварка. До этого, пока ели

картофель, матушка сушила картофельные очистки. Из них

теперь она варила суп, с куском доски, от кадушки, из-под

соли.

Я работал на винзаводе, и там получал в столовой

шестьсот граммов хлеба на день. И на обед давали миску из-

под консервной банки жидкого супа, на второе ложку каши,

размазни, из перловой крупы. Это паек моих слез, я, как

кочегар, съедал все за один прием. Домой часто не ходил.

Спал в кочегарке на котлах, и не только я один, были еще

такие же бомжи, как и я. И мне казалось, что это нормальный

образ жизни, другой жизни нет, и не будет никогда. Бывало,

спала с нами на котлах и Ленинградская учительница

Антонина, подносчица дров.

Грязный, оборванный и немытый, я походил на

ископаемое чудовище. В этот год я в баню ходил один раз.

Был у нас сменный кочегар, небольшой мужиченко, инвалид,

он меня насильно и отвел в баню. У меня вшей и других

животных не было, они не могли существовать на моем теле и

в моей одежде в мертвых условиях. Да и куда, зачем, и в чем

мне ходить? Пометки отцовских сапог у меня подвязаны

веревками. Сапоги на босую ногу и из них торчат пальцы, как

поется в песне.

А грязные пальчики в дырочки,

Как Божие пташки глядят.

168

169

А в штанах, что на мне, мне просто не выйти, потому

что коленки выскочили телесными мослами наружу, и

обнажилось пепельным цветом седалище, с двумя

покрасневшими пятнами. К тому же, вдобавок, меня и еще

кое-кого, не пускают в заводскую столовую. Нарочно стоит в

дверях женщина в белом халате, а раньше работницы

столовой были, тоже одеты в серое, но общее собрание

рабочих потребовали от директора Козинцева, белые халаты

для работниц столовой. А женщина, стоящая в дверях,

отлично знала мою фамилию, как выдающейся личности.

– Скатулин, не пущу в столовую, иди мойся и

переодевайся.

– Помыться помоюсь, а переодеться не во что. Хоть

убейте.

– Ладно,– сжалилась официанка. – Иди в свою

кочегарку. Я немного попозже принесу тебе обед. Дай мне

твою хлебную карточку. Иди. Потерпи немного.

А многие говорят, что мы в тылу не воевали. Мы

воевали терпением. Мы воевали вне соприкосновения с

противником. Мы воевали с голодом, с холодом, и с

проклятым бытом. У нас не было блокадного Ленинграда, но

мы были окружены войной. Да, в нас не стреляли, и нас не

бомбили. Мы просто были голодными и работали до потери

сознания. Я не кому не завидую, но и мне не надо завидовать.

Меня младший Волков иногда в кочегарке подменял

женщинами, потому что я не мог подняться по железной

лестнице на котлы, чтобы перекрыть воду. Я еще расскажу об

этом.

Случалось иногда в крупорушке, что на заводе делала

перловую и ячневую крупу, схватить горсть крупы, или в

мойке спиртового цеха – пяток картофелин. Все это я съедал

тут же сырняком. Только слышал, как около ушей скрипят

169

170

челюсти, да ощущал усталую боль от нажима зубов. Так что,

если бы кто захотел отнять мою добычу, то не успел бы, я ее

съедал на бегу. А когда случалось набивать сальники

спиртового насоса, в спиртовом цехе, то добывал бутылку или

две спирта сырца. Я пил мало и редко. Если глотну пять

глотков этой серой бурды на котлах, то падаю с ног и сплю

мертвецким сном. Спирт я брал для Петровича, древнего

старика. Я многому у него научился.

– Колюшка, колюшка, – шамкал он, хлопая впалыми

небритыми щеками. – Ты мне спиртику принеси. Не забывай.

Спирт я приносил и для Мишки Чернова, сварщика,

раненого танкиста в голову. Он тоже был большой любитель

выпить.

Петрович очень большой мастер на все руки,

лудильщик, водопроводчик и алкоголик. Всю жизнь он

проработал на заводе, и каждый день пил. И сейчас уже он

больше ходил на завод выпить, чем работать. Но механик

этого не замечал. У Петровича была дочка Клавка, тоже

работала на заводе, высокая, здоровенная девка. Клавка

рыжая, она вся из чистого золота, милая и безотказная. Ребята

раненые, парни, что надо, всегда крутились возле нее. И

бывало днем, водили за дровяной склад. Не смею соврать,

подвернулась она и мне.

Как-то я с ребятами, с Мишей Коротковым и Колей

Могутовым, выпивали в забегаловке за кинотеатром под

яблонями. Там была с нами и Клавка. Пили мы ершик,

разбавленную водку с клюквенной бражкой. Клавка пила

хорошо, наравне с парнями. Вскоре, стали от хмельного на

взводе, как говаривали остряки. Миша Коротков обратился к

Клавке, как к своему товарищу, собутыльнику по пьянке, с

просьбой, без зазрения совести. У меня никогда бы не

повернулся язык, сказать при даме такую похабщину.

170

171

– Клавка, дорогая, иди-ка, дай Кольке. Он еще молодой

неопытный. Поучи его, как надо это делать. Тебе оказывается

большая честь, сделать из Кольки Мужчину.

Я не могу описывать все тонкости и подробности

дальнейших событий. Описание интимного вопроса считаю

похабщиной, и поэтому не допустимым. Забегая вперед,

скажу, что я в городе Журавичи, в Белоруссии, на

разминировании, у врача читывал медицинский труд про

мажорные утехи. Но там излагался научный подход к

интимному делу. Что естественно. А сейчас я должен

признаться, что с Клавкой, вышел на бульвар, и там, в яме,

под легкий шорох столетних берез, пытался провести эту

работу. Однако, мужчины из меня не получилось. Видимо,

для меня интимность не работа, а любовь. А она

отсутствовала напрочь.

Как-то я слесарил. Дело было летом. И в час

обеденного времени, с Колькой Рябковым и еще несколькими

парнями, присели на верстаки между тисков и задремали. А у

нас были два электрика, отец и его сын, числился учеником.

Так вот, этот мерзавец, с позволения отца, подключил

верстаки к электрическому току. Естественно, от удара тока

нас всех сбросило с верстаков. И он, мерзавец, успел убежать

на улицу. И мы его не нашли.

– Нельзя спать на рабочих верстаках, – встал на

защиту, мерзавца, бригадир Николай Иванович, и его

поддержал механик Волков. Ребята только потом в городе

поймали мерзавца, и ему показалось немало. Ребята проучили

его до синяков.

А после шума, в слесарный цех пришла самая красивая

дама завода, Галина Ивановна, начальник спиртового цеха.

Она взяла меня за рукав, в присутствии механика.

171

172

– Я возьму этого мальчика. – Она поглядела на

механика.– Он мне нужен. У меня есть неисправность на

башне. Путь пойдет со мной и поработает. Коля, возьми

сумку с ключами.

– Зачем он вам? Я дам вам настоящего слесаря.

Возьмите, хотя бы Николая Ивановича.

– Нет, нет. Не надо. Коля бывал дежурным слесарем

спиртового цеха. Уже ремонтировал однажды

ректификационный аппарат. Он у меня доверенное лицо. Он

успешно справится с работой. Идем, Коля. – И она не стала

дожидаться разрешения механика. – Идем, идем.

Я поглядел на механика, старшего Волкова, и пошел за

Галиной Ивановной. Волков молчал, набрав воды в рот. Эта

дама из эвакуированных, из Ленинграда. Я признаться готов,

что красивее женщин не встречал. Галине Ивановне

примерно лет тридцать, дама в самом расцвете. Она выше

ростом всех женщин, которые работают на заводе. У нее

точеная, изящная фигурка, женственные и прекрасные черты

лица, спокойные, властные и уверенные глаза. Она, я думаю,

владела гипнозом. Поглядела на Волкова, сказала слово, и тот

онемел. Она шатенка, со жгучими каштановыми волосами,

которые рассыпались по покатым плечам. На ней

безукоризненный, подогнанный по фигуре костюм, стольного

цвета. Все ее движения и все поведение изысканно, не

вычурное, и не рисованное, а отточенное и выверенное,

настоящей ленинградской интеллигентки.

Башней называлось здание прямоугольной формы,

самое высокое на заводе, рядом с кочегаркой. На каждом

этаже стояли баки, с различными спиртами, включая сырцы,

денатураты, ректификаты, и с другими жидкостями, с

отвратительными запахами. А на самом верху стоял на весь

этаж ректификационный аппарат. Это святое место, куда

никто не допускался, кроме трех аппаратчиц. Они работали

172

173

обособленно, и связи с работниками завода не имели. Ключи

от башни находились у Галины Ивановны. И даже работники

спиртового цеха, включая сменных бригадиров, как Шура

Арефьева, на башню, начальница не пускала.

Я с ремонтными работами провозился дольше

окончания рабочего дня. Когда я закончил слесарить, было

уже восемь часов вечера, а Галина Ивановна ждала меня на

первом этаже в своей лаборатории, маленькой комнатке, с

различными склянками на столах. Входная дверь на башню,

как всегда, закрыта на ключ. Я постучался в дверь

лаборатории.

– Входи, Коля. Ты переработал целый час. Спасибо за

работу. Садись, вот сюда за стол. Я хочу тебя отблагодарить.

Ты ректификат когда-нибудь пил?

– Нет, Галина Ивановна. Честно признаюсь, чистый

спирт никогда не пил. Сырец пил много раз.

– Знаю, знаю, как ты сальники у насоса в спиртовом

цехе набиваешь. И как тросовый поплавок ремонтируешь. Я

хочу тебя угостить чистым спиртом. Как ты будешь пить,

разведенный водой или нет?

– Попробую так, Галина Ивановна, не разведенный.

Галина Ивановна подала мне фаянсовую чашечку, типа

пиалы, ослепительно белую, как снег, как ее халат, как ее

зубы, как ее белки глаз. Чашка была налита до краев, и

настолько была прозрачна в ней огненная вода, что мне

показалось, что пиала пустая. Но, когда я взял в руки пиалу,

то увидел, что поверхность жидкости колеблется, точь-в-точь,

как Галины Ивановны щеки, помазанные пушком, и как

смеющиеся глаза. Эти прозрачные глаза, надо держать в

руках, не шевелясь, по стойке смирно, чтобы не расплескать.

Глаза, как огненная вода. И тут Галина Ивановна чиркнула

списку, и поднесла ее к своей пиале. Огня почти не видно, а

жидкость или пламя, в пиале смеется.

173

174

– Пей, на закуску у меня есть только кусочек хлебца.

Возьми.

Она положила на свою пиалу салфетку и тотчас сняла

ее. Огня не было, но улыбка не погасла. Я начал пить

огненную воду, и мне трудно передать, что я почувствовал. Я

знал правило Петровича, спирт надо пить, и не дышать, а

потом также, не дыша, запить водой. Иначе захлебнешься

парами спирта.

Я пил, и чувствовал, что во рту у меня пожар, жгучая

резь нарастала, но я продолжал пить. Мои глаза вылезали из

орбит на лоб. Но, что я, не мужчина, что ли? Лучше умереть,

чем показать, что я немощный мальчишка. И я выпил все

содержимое пиалы. И поставил пиалу перед ней. Она пару

глотков отпила из своей пиалы, но все время зорко наблюдала

за мной. Я не успел запить водой, как дохнул воздух, раскрыв

рот, словно рыбина, выхваченная из лунки на лед. Я, видимо,

по неосторожности поспешил сказать спасибо.

– Спа-спа-спа...– дальше я говорить не мог.

Галина Ивановна в меру улыбалась, как будто ничего и

не произошло. Она мне подала кусочек хлебушка. И из

стеклянного кувшина налила мне еще полную пиалу.

– Попей водички, закуси хлебушком, отдышись, выпей

еще, и бегом на проходную. Делай все быстро, чтобы на

проходной не заметили, что ты выпил спирта. Спирт через

десять минут приведет тебя в веселое состояние. Там, как-

нибудь дойдешь до дома. Давай, пей скорее и беги.

Я пробежал проходную и не успел дойти до

ветеринарной лечебницы, которая за углом завода, как был

вдребезги пьян. Не помню, как я пришел домой.

– Ты, что, Коля, с ума сошел? Запомни. Всю водку

никогда не выпьешь за один раз. А понемногу пить, то выпить

можно много и здоровья хватит на всю жизнь. Пей, да ум не

пропивай, – сказала мне матушка.

174

175

Очень трудно работать кочегаром. В кочегарке три

дымогарных котла, с паровиками, в которых свободно сидит

человек, и отбивает нагар молотком, во время ремонта. За

смену восемь часов в двух топках сгорает до двадцати

четырех кубометров дров. Метровые поленья, кругляки и

плахи, сырые и грязные, надо бросать в топку со всего

размаху. Все время следить за манометром, поддерживать

давление от четырех до шести атмосфер, качать воду в котлы

паровым насосом. Когда низкое давление пара в котлах,

холодный пар, и в генцах, в спиртовом цехе, не варится барда

из картофеля или зерна. А когда много пара, то могут

взорваться паровики. Так мне, примерно объяснил

теплотехник. Еще тяжелая работа, нужно выгребать и

выносить золу из зольника. А плохо горят дрова, то нужно

шуровать, шевелить их пятиметровой трубой, и увеличивать

тягу воздуха шабером.

А мне пятнадцать лет. И только шестьсот граммов

хлеба на день. Поленья дров вырывают руки из плеч. Бывало,

придет бригадир спиртового цеха, красивая и женственная

дама, кажется эвакуированная из Карелии, Шура Арефьева,

надо ругаться, а она не может. Смотрит на меня, а я вижу, как

у ее дрожат губы.

– Ну, Коля, открывай топку. Давай пошуруем клюкой.

Давай я помогу. Только из меня плохой кочегар. Я

малосильная женщина.

Ох уж, мне эти, давай. Все давай, и давай. А когда же

скажут – на, возьми. И тут Шура Арефьева, с подносчицей

дров Антониной, учительницей из Ленинграда, начинают

шуровать дрова в топке пятиметровой трубой, чтобы

расшевелить огонь в топке. Кидают в топку посуше дров.

Поднимают пар. Завод оживает, начинают работать спиртовые

175

176

цехи. Спасибо, бывало, Шура Арефьева подкармливала меня,

приносила сусла из бродильного цеха и десяток сырых

картофелин, чтобы я мог испечь в зольнике. Ой, какое

вкусное сусло, объедение. Сусло – это еще не сброженная

барда из зерна, которую пить могут только коровы. А

теплотехник, Волков младший, косоглазый инвалид,

покрикивает на меня:

– Давай, Колька, давай, шуруй! Фронту нужна водка.

Солдаты под Ленинградом на снегу замерзают. А ты, хоть

грязный и рваный да в тепле. Весь народ из кожи лезет вон.

Что, ты хуже других, что ли? Шуруй, мать твою так, перетак.

– Знаю! – Резко отвечаю ему. – Мой брат Иван, уже

замерз под Ленинградом. Получили последнее письмо.

– Брат замерз не один. Но там еще есть другие,

которые стоят насмерть. Давай! Шуруй! Нужна водка фронту.

Это тоже оружие.

А мы часто пели военные песни на котлах:

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробирался болотами,

Горло, ломая врагу.

Пусть вместе с нами, семья ленинградская,

Рядом стоит у стола.

Вспомним, как русская, сила солдатская,

Немцев за Тихвин гнала.

Вообще-то Волков не вредный, он мне оказывал и

помощь. И в котлах шуровал дрова. И водяные насосы

ремонтировал. И в паровиках накипь отбивал. И шарошкой

шуровал дымогарные трубы. Он эвакуированный из

Ленинграда. Мужиченко слабенький. Он понимал, что работа

кочегара мне не по силам. И иногда, когда я уж совсем был не

176

177

пригоден для кочегара, отправлял меня слесарить. И я уходил

к старшему Волкову и к его заместителю Снаксареву, сын

которого мне был приятелем. Моя судьба была жестко связана

с Мишкой Снаксаревым на войне. Мы были

красноармейцами. Я с ним рядом спал в обнимку, на одной

шинели, прикрываясь другой. И ели мы солдатскую кашу из

одного котелка в самом натуральном виде, как два брата.

Так вот, как-то Волков старший выписал мне наряд на

работу, слесарить самостоятельно. Он, видимо, полагал, что я

достаточно зрелый человек, с котлами управляюсь в

кочегарке, и мне можно доверить самостоятельное дело. Но

он глубоко заблуждался. Он поручил мне сделать заготовки

аппарата для выгонки скипидара. Вениамин Викентьевич,

надел интеллигентные очки, завел меня в инструменталку,

дал складной металлический метр и схематический чертеж на

клочке бумаги. А я, вообще-то, не видывал каких-либо

чертежей технических устройств. По замыслу механика,

прежде всего надо было нарезать заготовки из двухдюймовых

труб, разумеется, вручную, ножовочным полотном в станке.

Сколько я изломал ножовочных полотен, очень дефицитных в

то время, знает только одна инструментальщица Катя,

молоденькая и малюсенькая дамочка. Муж у нее, Николай

Иванович, с изувеченной кистью на фронте, выше ростом ее

ровно в два раза. Они всегда ходили вдвоем по воскресения

на базаре. Она не жаловалась механику, видя мое старание,

как я работаю на верстаке за окном. Но часто подсовывала

мне старые изношенные полотна. А я пилил до потери

сознания, елозил по трубе тупым полотном. Мои руки

кочегара и то немели, и напрочь отваливались, вытирая пот со

лба, уставал и не мог пилить. Рабочий день восемь часов, да

плюс два фронтовых. Для мальчишки это немного многовато.

Какой интересный оборот слов.

177

178

Будь, они прокляты, эти трубы. Я и сам не рад, что за

это дело взялся. Дней за десять я сделал, где-то, полсотни

резов. И ни разу, подходя ко мне, механик не промерял, какой

длины я пилю заготовки. И когда я сложил с механиком

аппарат, то часть труб, оказались короче номинала. Елки-

палки, у Волкова очки свалились с носа, он их ловил руками и

не мог поймать, они припрыгивали вверх. А голова крутилась,

как у попки: вправо, влево, вправо, влево, то на меня, то на

аппарат. А обычно в умных глазах, сверкали сабли, высекая

молнии. Провалиться мне на месте, сквозь землю, в

тартарары. Мишка Чернов уже прибуксировал сварку, чтобы

приступить к сочленению заготовок в батарею, моего

творческого творения. Механик не знал, что ему делать. У

него больше не было дефицитных труб, а фронту нужен

скипидар, выпуск которого запланирован на конец месяца.

Выручил меня Мишка Чернов.

– А, чепуха, Вениамин Викентьевич, вон, вводную и

выводную трубу уменьшим на десять сантиметров, и все

будет в порядке. И батарея – пли! И к концу месяца дадим

первый залп. – И Мишка запел, что не часто случалось:

По полю танки грохотали.

Танкисты шли в последний бой.

А лейтенанта молодого

Несли с разбитой головой.

А он действительно танкист, механик водитель, и

ранет в башку, у него пониже макушки с боку, нет черепа в

две монеты, по пять копеек. Мне казалось всегда, от этого он

немного чокнут. Особенно, когда выпьет лишних сто грамм.

– Давай, Коляшка, беги за спиртом. – Ошарашил меня

Мишка. А механик, косо посмотрел на него, криво поджал

губы, потом – пошамкал, потом – плюнул, потом – махнул

178

179

руками, дескать, делайте, что хотите. И спокойненько

удалился за угол мастерской.

Я во все время разборки стоял истуканом, вытесанным

умелым мудрецом, из черного рваного камня. Памятник, да и

только. Порывами ветер шевелил на мне одежонку. Не

стриженые вихри, на голове, и колоколки одежды трепетались

на ветру, как птичьи крылышки и матросские ленточки.

Кажется, все обошлось. Но не тут-то было. Механик не

выписал мне водку за неделю. И я практически остался без

зарплаты. Рабочим продавали водку, вместо зарплаты.

В эту зиму меня покинули силы и разум, которого,

может быть и не было. Я чувствовал полное безразличие ко

всему. Домой я ходил редко. Дома ждали от меня помощи. А

что я мог дать? Я получал от ста, до двести рублей, я

числился по штату не рабочим, а учеником, как не

совершеннолетний. На базаре бутылка водки стоила сто

рублей, буханка хлеба и пачка мыла тоже стоили по сто

рублей. А мне выдавали по спискам механика две бутылки в

неделю, по субботам, по двадцать восемь рублей за пол-

литра. Вот это я и приносил домой. Если я приносил две

бутылки, то одну матушка выпивала, а другую продавала на

базаре. Что-то еще присылал или приносил отец. Вот это и

весь доход, на который мы существовали. Продажа водки на

базаре считалась спекуляцией и преследовалась, но на

заводских рабочих милиция смотрела сквозь пальцы. Но,

если, кто много продает, то того обязательно поймают и

отберут.

Был случай, когда я хотел поживиться, выгодно

спекульнуть, с Мишей Коротковым и Колей Могутовым, и

дамой, шофером завода на газогенераторной полуторке.

179

180

Машину послали по наряду в город Череповец за грузом.

Меня взяли в виде грузчика. И вот мы достали водки, кто

сколько мог. Я достал литров десять. У меня была еще водка

отца, которую он получил за сдачу дров на винзаводе.

Приехали мы в Череповец, остановились недалеко от

военного училища и базара. И стали торговать. Базар

большой, торговля идет бойко. Водку покупают по двести

рублей за бутылку. Я весь день бегал туда да сюда. Две

бутылки в карманы, две за пояс на животе. И вот все продал,

и с карманом денег возвращаюсь на квартиру.

Прихожу, а в доме милиция. Понятно без крика

петухов, в чем дело. Но я не понимал и не рассчитывал на

печальные последствия. Мальчишка, так мальчишка и есть.

Но я одно сообразил, а другое нет. В доме много комнат, Я

сразу же пошел на кухню. Там на печке лежала старушка. Я

деньги завернул в тряпку и отдал старушке. Но не

предупредил, чтобы она никому не отдавала.

Я видел открытое окно на кухне, вот, вторую мудрость

я и не сообразил, надо было через окно вылезти на огород и

убежать. До Устюжны сто двадцать километров, я дорогу знал

и мог дойти пешком, а можно было доехать на попутной

машине. Но дуракам закон не писан, на них возят воду, им

сообразительности не дано.

К обеду милиция обнаружила много водки на базаре. И

отлично поняла, что можно на дурачка поживиться. Она

направила шпиков в гражданской одежде, и они схватили

простодушную нашу женщину шофера. Ее схватили с

поличным при продаже водки. Женщина на допросе

выложила всю информацию о спекулянтах. И вот теперь всех

нас отвезли в милицию, во двор замкнутого пространства, как

тюрьмы. Отсюда уже не убежишь. Пой песню:

Не слышно шума городского.

180

181

В тюремном скверне тишина.

И на штыке у часового

Горит полночная луна.

Милиционеры по очереди стали нас вызывать в

кабинет, и как диверсантов, допрашивать, обыскивать и

отбирать деньги. У меня, денег не оказалось. Они мне не

поверили, сообразили, что я деньги, вероятно, спрятал на

кухне. Приехали на квартиру.

– Бабушка, мальчик велел вам деньги отдать нам,

которые он дал вам на сохранение.

– Не знаю, детки мои, ничего, не давал мне мальчик

ничего.

– Как, не давал? А он говорит, что отдал вам, и велел

их отдать нам. А ну слезай с печи, старая карга, будем искать.

Стащили с печи старуху и под подушкой обнаружили

деньги.

– Моли бога, что ты старая кочерга, а то бы тебя за

пособничество и сокрытие преступления упекли в тюрьму.

– Я, ничего не знаю, детки мои. Может, он и положил.

Так и мои денежки, как и моих товарищей, оказались в

руках правоохранительных органов, которые строго блюдут

невинность. Миша Коротков, пока был на улице, деньги

спрятал в газогенератор через лючок. Они подглядели и

отобрали у него все деньги до копейки. И не посчитались, что

он инвалид войны, безногий и безрукий. Таим образом, нас

продержали до глубокой ночи и вытолкнули на улицу без

денег и документов на конфискацию. А ведь конфискацию

имущества и денег, в самом бесправном государстве, может

сделать только суд.

Но у меня водки в наличии не было, а на деньгах не

написано, что они получены от спекуляции. Поэтому надо

судиться и рядиться. Но в суд милиция не подавала, а нам на

грабителей в милицейской форме, тоже подать в суд нельзя.

181

182

Не только дадут штраф, но и засудят в тюрягу. И мы остались,

каждый при своих интересах, как толкуют цыганки. Хоть

стой, хоть падай. Пой репку матку. У нас не было документа,

что у нас изъято милицией.

Я должен сказать, что в городе Череповце милиция

была воровская, и такой же, если не хуже, осталась и сейчас.

Эти выводы подтвердил второй мой приезд, через пятьдесят

лет с гаком, в 1992 году. Я приехал на автобусе из города

Устюжны, и ждал поезд на Москву, на железнодорожной

станции. Я – старик с седой бородой, прилично одетый, в

белой рубашке с красным галстуком, в шляпе, с рюкзаком за

плечами и с тростью, прогуливался по перрону. Перрон очень

длинный, поезда приходят и уходят, как на перекрестке улиц

автомобили. Погода стоит теплая, приятная. Здание вокзала

старинной постройки на ремонте без ремонта. А в железном

ящике, который используется под пассажирский зал, мне

сидеть не хотелось. Только что ушел поезд. Осталось на

перроне два десятка человек. Иду, размышляю, почему деньги

не ведутся, как мне на плечо кто-то положил руку.

Думаю, вот это новости? У меня в Череповце знакомых

нет. Какой-то чудак? Или пьяница? Оборачиваюсь и вижу,

стоит хмырь, в замызганной форме, прапорщик

железнодорожной милиции.

– Ваши документы, дед?! Стойте! Не шевелитесь!

Вот так ошарашил меня прапор, прикладывая руку к

пустой голове. Он или забыл, что у него нет на голове

фуражки? Или не знает, что делает? Производит

автоматическое действие рукой? Я оглядел себя с некоторой

растерянностью. Вроде одет хорошо. Еще раз со стороны

бросил на себя взгляд. На мне легкое осеннее пальто, белая

рубашка с красным галстуком в горошек, как у пионера, и

серая шляпа. За спиной рюкзак, у меня свободные руки для

182

183

трости. На лице совершенно седая борода, как у Льва

Толстого. Хожу по перрону один. Никому – не мешаю. На

бомжа – не похож. На шпиона – не смахиваю. По внешнему

виду и лицом не принадлежу к лицам кавказкой

национальности. И тем более не напоминаю чеченского

террориста. Можно удивляться и поражаться, ни дать и взять,

Левушка Толстой.

Люди идут. Люди стоят, старые и молодые, как и я,

есть дед, почти с такой же бородой. Разница только в том, что

я одинокий старик.

– Неужели поэтому он у меня и спрашивает

документы? – задаю себе вопрос, про себя, но почти вслух. –

Почему он у них не спрашивает документы? – Я до этого

издали заметил, до того, как повернуться и идти обратно, как

всегда по старой привычке разведчика, что прапор вышел из-

за угла восточного строения. Я и до этого чувствовал, что за

мной кто-то наблюдает. Но не придал этому значения. В

Череповце я никому не нужен. И я не мог представить, что

прапор идет ко мне прямым ходом. Тут я сообразил, что он

наблюдал за мной. Я только что, уговорил буфетчицу купить у

меня пять долларов за тридцать рублей. У меня не было ни

одной копейки в кармане, русских денег. В Устюжне мне не

разменяли ни один доллар. В кассе нет российских денег. А

на базаре, около аптеки, чучмек из Азии, плохо, говоривший

по-русски, торгующий помидорами, за десять долларов давал

десять рублей. Во – страна, во – народ. Восток – дело темное.

Поменяв деньги, я только что выпил бутылку пива у

забегаловки, на улице. А он, прапор, видимо, только этого и

ждал. Настало его время действовать. пьяненького старика

легче всего обобрать. Его можно обвинить в чем угодно.

Я сохраняю спокойствие. Не знаю, что у него на уме. А

вдруг он ищет повод, чтобы забрать меня, и там, в каталажке,

обработать с помощью приятелей. Обвинить, что я пьян и

183

184

сопротивляюсь законной власти. Отберут все до нитки,

изобьют, обольют водой и превратят в бомжа, что забудешь,

как звали свою маму, кто ты и откуда. И выкинут где-нибудь

ночью на улице. А там еще подберут другие милиционеры. И

ты пойдешь гулять по рукам, как безродный дед, не

помнящий себя. Ты напрасно будешь доказывать, что ты не

верблюд. Вот тут и не надо дать себя обмануть. Я решил не

называть его прапором, а говорить по-стариковски

доброжелательно.

– Мил человек, вы видите, я не бегу. Я спокойно стою.

И спокойно шел, прогуливаясь по перрону. А вы обратились

ко мне со спины, скажем странным образом.

– Документы! Ваши документы! Пройдемте!

Пройдемте!

И этот прапор, в замызганной старой форме, берет

меня за рукав, и тянет насильно в сторону, за кассовый

корпус. А сам все время поглядывает по сторонам, будто

поджидает подмогу, или чего-то побаивается.

– Во-первых, прекратите насилие! – Я скомандовал

весьма жестко. Меня Тамара Федоровна, моя жена, все время

упрекает, что я не разговариваю, а командую. Тридцать лет

командирской подготовки сказались на моем характере и

голосе. – Отпустите, руку! Руку! – Повторил я, и выдернул

свое плечо из его руки. – Во-вторых, сразу три действия, я

исполнить не могу. Доставать документы, показывать и идти.

Вот вам мои документы, господин прапорщик. Вот паспорт,

вот военный билет. Потом смею представиться, вы –

прапорщик, а я – полковник. Ведите себя прилично, не

хватайте за рукав. Я с площади, с глаз народа, никуда с вами

не пойду. Но прежде, чем я подам вам в руки мои документы,

ответьте на вопрос.

– Почему вы требуете документы у меня, а не вон, у

того господина? Отвечайте быстро. А то у меня возникнет

184

185

много вопросов, есть подозрения, что вы диверсант или

грабитель.

И я, используя его же вопросник, и зная свойство, что

можно обезоружить противника, задавая ему много вопросов,

стал его забивать.

– А это не ваше дело. – С оттенком резкости и

нетерпения сказал он. – У кого хочу, то, у того, и спрашиваю.

– А это называется уже – злоупотребление служебным

положением. Что хочу, то и ворочу. Это нарушение прав

человека. Для проверки документов у гражданина, всегда

должно быть основание. Почему вы не объясняете? А почему

вы на службе не по форме одеты? Где ваш головной убор. А

почему не знаете правила отдания воинской части?

Прикладываете руку к пустой голове. Да вы, знаете ли? Свои

права и обязанности?

Я вижу по выражению его лица, что он даже не понял

юмористического оттенка. Что значит, руку прикладывать к

пустой голове. Я говорил довольно громко, чтобы могли

слышать люди на перроне. Я хотел привлечь внимание людей,

а он этого не хотел.

– Говорите тише. Что вы шум поднимаете?

– А мне нечего скрывать. Пусть слышат все люди на

перроне.

Несколько зевак тотчас подошли к нам, а прапор стал

нервничать, закрутился на месте.

– Ладно, ладно, дед, покажите документы. У вас

подозрительная борода. Сразу видно, что вы здесь чужой

человек.

– Я вам не дед. И почему без уважительного слова,

пожалуйста, покажите документы. Кто вас так учил

разговаривать с гражданами? Вот мои документы. Вот

паспорт и военный билет. А насчет, подозрительной бороды, с

вами придется разбираться. По подозрительной бороде, как

185

186

по разведывательному признаку, вы вылавливаете

преступников, шпионов и сепаратистов, так? Здорово!

Теперь я был уверен, что в присутствии людей, он не

заберет мои документы. И не скажет «Пройдемте». Мне не

надо будет идти в его каталажку, где бы он мог с приятелями

сотворить со мной, что угодно. Он, как заправский

блюститель порядка, посмотрел на меня, сличая фото

официально с моим образом. Затем просмотрел бегло

военный билет.

– Извините, товарищ полковник, вы из Минска? У вас

Минская прописка. Извините, у нас такой порядок.

Обязанность проверять документы. Теперь много ходит

бомжей. У нас большой перекресток дорог.

– Оставьте ваши оправдания. Они не убедительны и не

уместны. А вот то, что я из Минска, то это не ваше дело. И

про бомжей ложь. Я что, по-вашему, похож на бомжа? Вы

меня принимаете за бомжа по внешнему виду или

поведению? Да это вы, в своей засусоленной форме, и без

фуражки – настоящий бомж и есть. Да милиционер ли вы?

Ваши документы. Быстро, быстро, и без разговоров, а нет, я

вас арестую. И отправлю в военную комендатуру. Мужчина,

посмотрите, нет ли за вокзалом военных патрулей. Я

усматриваю в вашем поведении преступление.

– Какое преступление? Я при исполнении служебных

обязанностей? Извините, что если не так.

– Вы следили за мной. Затем сказали: – пройдемте. А

там бы обвинили бы, что я пьян и ограбили. Я разведчик, я

вижу вас насквозь. Вы избрали меня мишенью для

ограбления. Я еще раньше обратил, случайно и нарочно,

внимание, что кто-то следит за мной из-за угла. Мой глаз все

время натыкался на что-то не ординарное.

Хорошим ли, плохим ли я был, но все-таки был

разведчиком диверсантом. Так что, и на этот раз я зверя

почувствовал за версту. В общем-то, ничего серьезного не

186

187

произошло. Если в принципе, то мы поговорили и разошлись

мирно и доброжелательно.

И он махнул рукой, повернулся и, ускоренным шагом,

скрылся за углом в ленинградском направлении. Мне еще

часа три оставалось ждать Московского поезда, и я, прошел в

том же направлении, но там никакой милиции за углом не

обнаружил, кроме незаконного отхожего места,

захламленного по колено, за которым автовокзал и заросли

кустарника. Так куда же он меня собирался отвести? Это

вопрос мне хотелось бы задать Череповецкой милиции. Так

что я, второй раз приехал в Череповец, и второй раз получил

удар по лицу. Первый раз меня мальчишку, не

совершеннолетнего, ограбили в милиции в 1942 году, а сейчас

старика на восьмом десятке, вновь прапор пытался затащить

в каталажку, «Пройдемте» и ограбить.

Так вот, я по-прежнему работаю на заводе. И сейчас

свое повествование немного разбавлю интимной лирикой.

Если я не буду описывать встречи с дамами, то мои мемуары

ничего не будут представлять интересного, занимательного,

кроме важности картин описывающих момент исторического

времени. Поэтому я буду позволять себе иногда описывать

свои любовные похождения. Если мемуарист не хочет себя

обнажать, скажем, донага, то это его дело. А я считаю в своих

мемуарах затронуть все стороны своей жизни. Мне жить

было интересно. И я хочу, чтобы читать мемуары тоже было

интересно. Моя жизнь – это моя любовь и ненависть.

Так вот, похождения мои с взрослыми парнями

продолжаются. Мне немного лет, но я крепкого телосложения

и высокий ростом. Так что меня привлекала к себе кампания

взрослых парней. Как-то мои приятели Миша Коротков и

Коля Могутов, пригласили меня на вечеринку, устроенную

девицами завода. За столом на меня поглядывала

187

188

миниатюрная девушка, брюнетка. На небольшой головке

черные волосы, ниже плеч, на лице черные брови, зовущие

карие глаза и стручковые, натуральные губки. Ну, как обычно

за столом, молодежь трепалась. Говорили, как всегда, о том,

да о сем, и ни о чем. Пели военные песни, танцевали.

И я, как-то обратил внимание, что моя смазливая

девушка Тонька, исчезла. Она мне напомин7ала очень

знакомую девушку. Но я не мог сообразить, где мы

встречались. Тонька ушла, все равно, что ушла с вечера по-

английски, не прощаясь. Но я видел, что Тонька здорово

пьяная. Далеко одна уйти не могла. Я ее такой пьяной не

видел никогда. В принципе она старше меня на год и мне в

сударушки не подходила. Но у меня никогда не было

напарниц на вечеринках. Однако, всегда заинтересованные

лица предлагали мне какую-нибудь красотку, не зная, что я

еще зеленый ухажер, только большой ростом, и к тому же

заморенный недоеданием. Мой молодой и могучий по-

юношески не возраст, а рост, требовал пищи, хлеба и

витаминов, а не зрелищ. Может поэтому, я не стремился к

сближению с дамами, даже с теми, которые на меня обращали

внимание, из-за отсутствия кавалеров.

Потом я обнаружил, что отсутствует и мой приятель

Миша, который собственно и взял меня на вечеринку. Эта

вечеринка была в частном доме, где-то за рекой, на запольках,

где я никогда не бывал. Домой возвращаться одному ночью,

идти километра четыре, мне не с руки. И вдруг появляется в

дверях кухни Миша. Он подходит ко мне, покачиваясь на

ножном протезе, и помахивая, протезом левой руки.

– Колька, иди сюда. – Я подхожу с готовыми

вопросами. Но он не дает мне их задать. Машет протезом в

сторону кухни. – Иди на кухню. Там на печке Тонька. Иди,

иди. Сам знаешь, что надо делать.

Я повиновался своему приятелю беспрекословно. На

горячей русской печке обнаружил Тоньку. Все остальное не

188

189

подлежит описанию. Только замечу, что Тонька была изящная

дама, тростинка, кукла, игрушка, извивающаяся змея. Я

сохранил о ней светлую память, лучшее воспоминание и

благодарность. Но не могу поверить, Тонька была в трусах.

Что же с ней там делал Миша? Неужели я его подменял? Был

оптимумом вместо него?

Теперь, шестьдесят лет спустя, вспоминая, описывая,

редактируя, перепечатывая несколько раз события, минувших

дней, мне 27 марта 2002 года приснился сон. Этот сон, как

одно событие из нескольких картин. Я в шинели, в чине

старшего лейтенанта, стою в аудитории, мне надо сдавать

экзамен по английскому языку, а я не знаю толком даже

транскрипцию букв алфавита. Я обращаюсь к симпатичной

девочке, будто бы студентке, лицо которой мне знакомо,

похоже на Тоньку Тернову, и в которую я когда-то немного

втрескался, влюбился. Картинка первая.

– Пиши, я тебе продиктую английские буквы. – Тонька

стоит по другую сторону высокого стола. Я торопливо шарю

по карманам шинели. Достаю сверток лощеной кальки и

перовую, чернильную ручку, самую ходовую того времени,

типа китайской.

– На, напиши мне, – и подаю Тоньке бумагу и ручку.

– Нет, – машет руками она. – Пиши сам. Я продиктую.

Я налегаю на стол и пытаюсь писать, но перо не

пишет. Тогда, как всегда, я стряхиваю ручку, летят брызги

чернил. Тонька морщится и трясет руками.

– Ну, что ты делаешь? Не можешь брызгать

поосторожней?

Появляется вторая картина. Тонька сидит за столом.

– Ну что? Ты выучил транскрипцию?

– Да, конечно. – И я на классной доске пишу мелом

весь урок, который она дала мне накануне, без запинок и без

ошибок.

189

190

– Хорошо, молодец. Давай зачетку.

Я удивлен, но зачетку подаю, полагая, что ее что-то

интересует по-дружески. Но она ставит мне зачет

– Я преподаватель английского языка, ты не знал?

Появляется третья картинка. Тонька сидит за столом и

зовет меня. Я захожу с другой стороны стола, и мы,

прижимаемся, друг к другу в углу, отворачиваемся и сладко

целуемся. Мелькают какие-то полотна художественных

картин. Я спрашиваю, чьи это картины?

– Да это мои картины. Я немного рисую.

Тут я просыпаюсь. Четыре часа утра. Я обычно

забываю сны, потому что тут же засыпаю опять. На этот раз я

стал размышлять. Я вспомнил две Тоньки 1941 и1943 года. Но

раньше мне не приходило в голову, что, встречаясь, в двух

событиях, я встречался с одной и той же Тонькой. Разные

были ситуации.

Первый раз я встретился с Тонькой у приятеля. Как-то

мы весь длинный, зимний вечер, до глубокой ночи играли в

карты, в дурака и подкидного. Там были мои знакомые Коля,

Леня, Нина, Рая и Тонька, которую я увидел в первый раз. Ну,

девчонка была чудо. Настолько изящная фигура, что не

подлежит описанию. Небольшое, пропорциональное личико,

с правильными чертами. Черные волосы. Черные брови. И

фамилия у нее Черная. Карие острые глаза. Спелые губки. И,

при этом, мы нравились друг другу, все время

переглядывались, играли в паре.

Когда настало время уходить, то мы ушли вместе.

Половину дороги, по набережной, нам идти по пути. А потом

ей направо, к кузнице, Коли Немого, а мне налево, за реку

Мологу. Когда мы выскочили со второго этажа дома на улицу,

то сразу же вцепились губами друг в друга. Мы дрожали, и не

могли разорвать губы, обняв друг друга руками. На улице был

январь, потрескивали стены домов, скрипел снег под ногами,

луна висела над нашими головами, что можно читать книгу.

190

191

Собака лаяла у Собакиных во дворе. И так мы в паре

медленно двигались до перекрестка. На перекрестке долго не

могли расстаться. Стояли, не помня себя, пока не замерзли до

костей. Когда мы расстались, то я думал, что это конец жизни.

Шла гигантская война, как во время ледохода, на реке

льдины громоздились в заторы, так и события дней и часов

взрывали друг друга. И мы, несчастные, потеряли друг друга.

Сговаривались встретиться в ближайшие дни и часы. Но

судьба не свела нас для счастливой любви никогда, а только

для незнакомой утехи.

Шли годы. Бурь порыв мятежный

Рассеял прежние мечты,

И я забыл твой голос нежный,

Твои небесные черты.

А второй раз я встретился с Тонькой, но не знал, что

встречаюсь с этой же Тонькой на вечеринке, на которой был я

с Мишей Коротковым. Это оказывается, я на печи спал с той

же Тонькой, что раньше целовался в морозную ночь. У

приятеля Кольки я Тоньку, ее двоюродную сестру, я видел

всего один вечер и забыл ее голос и черты, чтобы не узнать

при второй встрече через год. Но мой мозг имеет две

одинаковые фотографии Тоньки. И сегодня во сне,

шестьдесят лет спустя, я увидел третью фотографию Тоньки.

На всех трех фотографиях одно и то же лицо, и одна и та же

изящная фигура.

Так вот, я по-прежнему работаю на заводе. И сейчас

работал мотористом со сварщиком Мишкой Черновым,

раненым в голову танкистом, механиком водителем. Кстати,

Тонька двоюродная сестра Мишки Чернова. Он до войны жил

в Ленинграде, на Международном проспекте. После войны он

вернулся в свою комуналку, и я к нему заезжал, когда ездил в

191

192

отпуск, из Мурманска в Устюжну, на 15 суток без дороги,

будучи сержантом, как участник войны. Но это потом.

Кажется, на 1 мая, Мишка, еще на работе, пригласил

меня на свидание с дамами. После угощений и песен, мы

пошли гулять, и пришли в Сквер, что у музея и пожарной

каланчи. Моя дама называлась Машей, пухленькая дамочка,

пампушечка, брызжущая всеми цветами радуги, с голубыми

смазливыми глазками и розовыми щечками. Кавалеры

отсутствуют, а она – дама цветущая, из нестерпимо

жаждущих дам. Против зова природы никуда не попрешь.

Разве можно осуждать кого-то за зов природы, если время

зовет продолжить род человеческий.

Так вот, в Сквере светлая, теплая, майская ночь.

Сердце подмывает, душа трепещет. Перехватывает дыхание.

Губы сами собой ищут девичьи жаркие губы, а девичьи губы,

ищут юношеские губы для поцелуя. Два трепетных сосуда с

кипящей кровью сливаются в один сосуд. Машенька отвела

меня за баню, у пожарной каланчи. Дальнейшие события не

подлежат описанию. Только замечу, что Машенька сделала

меня Мужчиной.

Потом, как-то во время ночной смены в кочегарке, моя

ленинградская подносчица Антонина завела разговор и

упомянула имя Маши.

– А мне Маша рассказывала, как вы доставали витту.

Ей очень понравилось. Она хотела бы с тобой встретиться

еще.

Я был удивлен, почему она знает Машу. А

оказывается, они вместе живут на квартире, и Маша тоже из

Ленинграда, и тоже учительница. Слово витта финское, я

знаю его перевод от соседа Вильки. А Маша и Антонина

жили рядом с финнами в Ленинграде. И это слово Витта им

хорошо знакомо. Тем боле, что оно не бранное. В нем нет, в

192

193

этом слове, тарабарщины татарского звучания. Витта – это

милое, нежное, женское местечко. Вот – это огород. Как мне

хотелось бы разговаривать на прекрасном языке дам. В моем

лексиконе нет слов шалава и проститутка, есть прекрасная и

милая дама. Хоть убейте меня непорочные женщины, я ни

одну из вас не осуждаю. Таково наше природное

предназначение.

Так вот, я продолжаю работать на заводе, но только да

весны 1943 года. И теперь я позволю себе описать самую

печальную и мрачную картину из истории своей жизни в

Устюжне. Как-то механик собрал нас черномазых слесарей в

слесарне человек десять.

– Надо занести железную плиту в новую слесарную

мастерскую. Так что пошли, ребята, за мной.

Мастерскую только построили и мы ее еще не обжили.

Железная плита размером один метр на два, толщиной в три

сантиметра. И эту такую гробину надо поднимать и двигать

вручную. За дверями в мастерской я зацепился ногой,

двигаясь задом, за неровность бетонного пола. И упал на пол.

Ребята такие же маломощные не выдержали, не то, что

бросили, а быстро опустили плиту. Я не успел весь

выскочить из-под площади, и плита упала мне на правую

ногу. Придавила с вывихом обоих суставов и нога тут же

распухла. Меня отвезли на директорском козлике в

поликлинику, которая и сейчас стоит на том же месте, около

мостика, но которого уже нет. Я пробыл на бюллетене дней

двадцать. Потом рука загноилась, после царапины ржавой

трубой. Я еще дней десять гулял. Мне нет шестнадцати лет, я

не совершеннолетний. И я, немного думая, поступил по-

мальчишечьи глупо, махнул рукой и не пошел на завод.

Я зимой 1944 года произошла встреча с инженером

завода. В военкомате с юношами допризывниками

193

194

занимались военной подготовкой. Занятия проводили в

старых военных, деревянных казармах, напротив больницы и

тюрьмы, только по другой улице, что идет правее кладбища.

Командовал допризывниками капитан, танкист с обозжоными

кистями рукам. Он не снимал хромовые печатки даже когда

закуривал. Он назначил меня старшиной роты. Так случилось,

что допризывниками командовал я, и даже проводил занятия.

А одно из занятий проводил инженер завода. Я его редко

видел на заводе и поэтому не узнал, а он меня узнал по

фамилии. Я думал, что это другой инженер, а тот – на фронте.

Инженер со мной общался несколько дней. Я собирал ребят и

докладывал о готовности к занятиям. Он здоровался со всеми,

а со мной за руку, как с настоящим командиром. А как-то он

заговорил со мной.

– Почему, Скатулин, ты не ходишь на работу? Ты

здоров, не на бюллетени. Как же так? Объясни? – Он говорил

спокойно, не повышая голоса. Мужчина довольно

интеллигентный.

Я сначала не знал, что ответить. Я растерялся, вопрос

застал меня неожиданно. Я был пойман, как воришка, за руку

с поличным.

– Не знаю, как объяснить. Я еще на заводе оголодал,

заболел, оборвался. А потом, я еще не совершеннолетний.

Ушел, да и все. Теперь учусь. Что я, не имею право учиться?

В райкоме комсомола сказали мне, что я молодец, что учусь.

Дураков хватает и без меня.

– Ладно, разберемся. Где учишься?

– В школе шоферов, вольнослушатель.

– Это почему же вольнослушатель?

– Школа от военкомата. А меня военкомат не

направляет. Военком говорит, что я подхожу таскать

минометную плиту. А баранку крутить найдутся люди

послабее меня.

194

195

– Ладно, разберемся.

И здорово разобрался. Инженер ничего мне не

посоветовал, а я законов не знал. И как водится по молодости,

я за свою будущую судьбу не волновался и не боялся. А какие

будут последствия моих поступков, я не знал, и никто мне не

подсказал. Что тут такого? Я сам пришел на завод, и сам

ушел. А оказалось, что придти на завод можешь сам, а вот

уйти, не имеешь право. Я теперь, оказывается, как при Петре

Первом, приписан к заводу навсегда. Я до сих пор, не берусь

судить, правильно это или нет? Но был такой закон, что за

самовольный уход с работы, суд приговаривал к десяти годам

тюремного заключения, а за опоздание на работу к

принудительным работам, с вычетом до пятидесяти

процентов зарплаты. Раньше рабочих рук не хватало, а теперь

– работы нет, лишние люди.

Расплату за свой не обдуманный поступок я ждал не

долго. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, то я все-то

числился на заводе рабочим, видимо, через год, дело передали

в суд. Это случилось для меня совершенно неожиданно.

Однажды, в июльский, теплый день, сидел я на

лавочке перед домом и учил поршневую группу двигателя. И,

конечно, был голодный, приехал с ночной рыбалки. Кормился

и одевался кое-как на пойманную рыбу. Я уже давно получал

иждивенческую карточку на хлеб, четыреста граммов. Ни о

каком заводе не думал. Завод мне хлебную карточку не

выписывал. Если бы он помнил, то прислал бы хлебную

карточку. А я, сейчас, мечтаю о деталях. Устройство

двигателя автомобиля, по-моему, простое. Смотрю картинки,

а иногда думаю о хлебе насущном. Вдруг почтальонша подает

повестку и просит расписаться. Ну, думаю, наверно в армию.

Слава богу, дождался. Обрадовался несказанно. Патриотизма

во мне хватало на десятерых, без меня война не может

195

196

кончиться. Этого не надо доказывать, дураку понятно. Я

больше трех лет дожидаюсь, когда призовут в армию. Моя

грудь должна быть в крестах, и только так, и не как иначе.

И вот читаю повестку и не верю глазам, это повестка в

суд.

– Женщина, это какая-то ошибка. Повестка эта не мне.

– Смотрю подходит сосед Серов, как обычно, в милицейской

форме. Он останавливается рядом с почтальоншей. – Вот и

сосед подтвердит, что я в милицию не попадал. Никаких ЧП

за мной не числится. Что это такое? В суд, за какую

провинность и за какие грехи? Дядя Серов, вы не знаете?

– Точно я не знаю. Но что-то связано с заводом.

– Но я на заводе ничего не украл, я там не работаю

давно.

– Не знаю, Коля, не знаю. Мне сказано, чтобы я

предупредил тебя по-соседски, чтобы ты явился в суд, без

привода под моим началом. Я всегда в милиции стоял на

твоей стороне. И ты, я думаю, послушаешь меня. Сам

придешь в суд, по повестке, не отягощая дело проступком, и

там разберешься по-хорошему, в чем дело.

– Но дядя Серов, вы же знаете, что я не в чем не

виноват.

– Знаю, знаю и верю в это. Но этого мало. Так что,

собирайся и иди. Прямо сейчас, не откладывая.

– Я еще не завтракал. Мама готовит еду.

– Сбегай в суд, а придешь, потом поешь.

Надо идти, решаю я. Матушка еще завтрак не

приготовила. И я поплелся по набережной нога за ногу, на

мост через реку Мологу матушку. Он у нас был низководный,

у мельницы. Перед ледоходом пролетное строение снимали.

Лед шел через опоры. Когда поводок спадал, мост

восстанавливали. Я в мостовых работах не раз участвовал, по

наряду квартальной дамы, в счет общественных работ.

196

197

Обычно обрубал лед вокруг свай перед ледоходом. Чтобы

льдом сваи не вытащило.

Я остановился на мосту. Хорошо стоять на мосту и

смотреть на струящуюся воду. Бежит она и бежит, бежит день

и ночь, бежит годы, бежит столетия. Когда она, река Молога,

образовалась? Никто не знает. Сколько еще будет струить она

свои воды? Никто не знает. И никогда не узнает. Вода чистая,

прозрачная, что на дне можно считать камешки, как звезды.

Вода, как девственница, непорочная, с ней можно

разговаривать, как с человеком. Вода – источник жизни. Как

люблю я тебя – река Молога.

Солнце, день чудесный. Вон, вода перебирает и

считает камешки, расчесывает, пересыпает, приглаживает

нежно и любовно каждую травинку, а троснички покачивает и

заставляет то и дело нырять в воду, словно обнимая глазами и

руками, как свое родное дитя. А рыбинки верховодочки,

уклейки, шаклейки, бесятся на быстрине. Но вот появляется

щуренок, делая стремительные броски. И рыбки мгновенно

исчезают. А зеркало воды все также качается, зыбится и

струится. Думы мои текут в сладостной дремоте. И сердце

бьется равно, на малых оборотах. Я сливаюсь с природой. Мы

едины. Один сосуд, наполненный вечностью. Я счастлив, что

мы – есть.

– Иди, Коля, иди. Топиться не надо, из-за этого

пустячного суда. Чему быть, тому не миновать. Не казнят.

Я вздрагиваю от ужасной неожиданности, услышав

голос, поворачиваюсь и вижу все того же дядьку,

милиционера Серова.

– Да нет, дядя Серов. Топиться мне еще не хочется. А

вы что, меня охраняете? Или сопровождаете?

– Да нет, Коля, я тебя не сопровождаю. Я иду на

работу.

– А я хочу перед судом искупаться, – вдруг мне пришла

в голову такая мысль. – Вы, надеюсь, не возражаете?

197

198

– Нет, конечно. На здоровье, поплавай. Я старик уже,

купаньем не балуюсь. Да и работаю по две смены и

бессменно.

Я сошел с моста, напротив мельницы, разделся

донага. У меня на теле в заплатах штаны да тиковая рубаха. Я

был босиком, можно сказать бомжик. Я зашел по пояс в воду,

окатил себя руками, нырнул, а когда вынырнул, то увидел, что

Серов все еще стоит на мосту. Я засмеялся почему-то и сам не

знаю.

– Теперь плыви к берегу, – посоветовал он.

Я помню этот день отлично. Он, как последний день

Помпеи, стоит передо мной, отражаясь из сознания. Я вижу

каждый гвоздь в настиле моста, каждый камешек, на который

наступал босой ногой. Я иду и вижу седую мельницу,

запыленную мукой, каждую булыжину под ногами,

педучилище, ресторан, раймаг, культтовары на углу. И вот,

прохожу садик, главной площади. И по лестнице с большим

крылечком поднимаюсь на второй этаж. А теперь чувствую,

что мое сердце бьется, как у пойманного беззащитного

воробья. И чувствую, что лицо мое сухое, стянутое, наверно

белое, без кровинки. Чувствую небывалую легкость в ногах.

И чувствую, что сам я стал легче и меньше ростом.

Вот он, нарсуд. Почему нарсуд? Что там народное

вече? Там народ судит или народ судят? Милиция, нарсуд,

тюрьма. и народ – это что-то не совместимое. Это, как

ураганы, со свистом и ревом, проносятся в моей

опустошенной голове. Я плохо соображаю. Не верю я даже по

молодости, в народный суд, не бывает народного суда. Это

фальшивка. Народный суд – это иллюзия. Это – суд власти.

Это суд – мести.

Если тебя судят, скажем, враги – не бойся, хотя бы

потому, что перед врагами ты невиноват. Перед народом,

каждый в чем-то виновен. Или в том, что сделал, или в том,

что еще не сделал. Я поднимаюсь по лестнице в нарсуд

198

199

физически вверх, а духовно опускаюсь вниз. Теперь замечаю

в зале суда, куда меня провел седой сухощавый мужчина, я

весь дрожу, меня колотит, я боюсь упаду. Зал суда,

представляет собой, по интерьеру, маленький театр, где

разыгрываются, как правило, смертоносные драмы. С той

разницей от балагана, что на сцене одна артистка, за столом

восседает черная черепаха. А вместо зрителей, я и мужчина,

он уже около меня, как пристав, мы тоже артисты спектакля, с

разными правами и обязанностями.

Мне шестнадцать лет с гаком. Об этом доме, добра и

зла, я наслышан с самого детства много. Перед судом все

виноваты, правый и виновный. Я, мальчишка, и то понимаю,

что суд не рассуживает, кто виноват, кто прав, а засуживает.

Рассудить и засудить – это две разные функции театра. Я

знаю, что перед судом все виноваты. Раз тебя привели сюда,

значит, ты виновен, преступник. И твое место в тюрьме. Один

человек украл горсть зерна, чтобы не умереть с голоду, другой

обругал поносными словами чиновника, третий – подрался,

четвертый – выделывал кожу, пятый – спекулировал,

занимался бизнесом, а я, что сделал? Простая истина, судят

по закону, то есть по уголовному кодексу, именно судят. В

кодексе нет оправдательных статей, там только мера

наказания.

Я, при описании, пропустил маленькую деталь. Я

поднялся по лестнице и не вошел сначала в зал суда, а

вернулся вниз. Решил зайти в райком комсомола, он напротив

суда. Думаю, надо зайти в родной комсомол, надо

посоветоваться с девчонками. Встретила девушка, постарше

меня, симпатичная, хорошо одетая, в легкое белое и

воздушное платье, а парень с голым пузом. Я стушевался,

застыдился, мне стало не удобно. Чудак – потревожил ее

пустяками. Поговорили, я сам не знаю о чем. Она попросила

зайти потом, после суда. Но увидеть ее мне уже не дали, хотя

я и просил судью сдуру отпустить меня.

199

200

Суд был скорый и неумолимый. Пустая формальность.

Мне задали два вопроса, на которые я не мог ответить.

– Ты, почему ушел самовольно с работы?

– Не знаю...

– Ты знаешь, что нарушил закон?

– Не знаю...

Жаба за столом стала выше ростом, как бы влезла на

стол. Она вся в черном одеянии, как монахиня, белое пятно

только на лице. И вот жаба открыла рот. В полумраке зала

сверкнули зубы.

– Именем Союза Советских Социалистических

Республик... – эти слова повергли меня в ужас, они рубили

меня на части. И я видел, как мои кровавые куски тела падали

на пол с ее стола. Не может быть, даже я – дурак, и то

понимаю, что именем нельзя судить, да еще Союза Советских

Социалистических Республик. А куски моего тела падают на

пол:

– Бум! Бум! Бум! Бум! Бум! ... – И слезы мои кровавые:

– Кап! Кап! Кап! Кап! Кап! ... – На заплаты штанов.

При этом, не понимаю, почему она в левой лапе

держала бумагу, как щит, заслоняя физиономию. Неужели

сгорала от стыда? А правой белой лапой она махала

ритмично, как серебряным топором. Не каждый удостоится

быть казненным серебряной секирой. Золотые топоры

предназначены для казни богов, серебряные – для безвинных

мальчишек, железные – для смердов.

Неужели власти не знают, что эти вещие имена –

СССР – можно обрушивать только на головы врагов? Или

делать из них для гордости штампы на паспортах и на шапках

граждан? Провалиться мне сквозь землю. Почему я не

утопился? Именем страны нельзя судить человека. Можно и

нужно... «Суд в составе... рассмотрел... постановил...

определил меру...». Если народный суд, то суд судит именем

народа, и то нельзя от имени народа. А тут народный суд от

200

201

имени СССР. Абсурд, да и только. Даже выбирая судью, я ему

свое – имя – не отдаю. Пусть судья не прячется за меня. От

имени страны – это не от кого. Уж лучше брать выше. Судить

именем Бога или Черта... Потому что все равно беспредел. Я –

судья, Иванов, рассмотрел и определил... виновность и меру

наказания. И точка. Это понятно и приемлемо для разума. Но

при чем тут страна? При чем тут народ? Но я слышу

продолжение...

– ... за самовольный уход с работы... определить, в

качестве наказания, три месяца тюремного заключения. Взять

под стражу в зале суда.

Примерно так проходил спектакль. Рядом со мной

оказался тот же мужчина. Он до приговора был в глубине

зала. А сейчас мужчина уже крепко держал меня за руку.

Они, злодеи, видимо, поняли, что я необузданный и глупый

мальчишка, без наручников, могу сбежать.

– Ну, что ты так дрожишь? Три месяца тюряги – это

чепуха. Ведь не тридцать же лет тебе дали, как другим по

десятке. Посидишь, отдохнешь, тюрьма не каторга. Ты

призывник, скоро выпустят, в армию возьмут. Может, тебе

нужен адвокат?

– Я сам на работу пришел, я сам и ушел. Я не убегал...

Я понял, не будь я призывником, жаба меня заключила

бы в тюрьму на десять лет. Отвалила бы на всю катушку и с

гаком. 18 ноября 1944 года мне исполнится 17 лет. Я к этому

времени выйду из тюрьмы. Ребята майского призыва уже в

армии. Мой приятели Колька Рябков и Ленька Мартынов где-

то на Севере. Наверно воюют. А я как же? Без меня кончится

война. Не может быть? Неужели, эти злодеи не понимают, что

мне надо на войну, отомстить за брата, а не в тюрягу? Но

поделать? Хорошо, Пусть будет так.

В зале суда, как я уже сказал, нас было трое. Во время

суда мне было жарко, то после суда, зачтения приговора, все

201

202

мое тело покрылось холодным потом. В голове стоял туман, я

плохо соображал. Меня трясло, стучали зубы.

– Не хочешь ли ты поговорить с адвокатом? Я говорю

поговорить с адвокатом? Ты меня слышишь? – Я ничего уже

не слышал, кроме непонятных звуков.

– Бум! Бум! Бум! Бум! Бах-бабах! И сердце мое

остановилось.

Он, этот второй злодей, видимо, испугался за мое

здоровье. Чем черт не шутит, парень на грани, вдруг

брякнется в обморок, хватят кондрашки и упадет, а то еще,

чего доброго, в зале суда и умрет. Кто будет отвечать?

– Может, врача позвать? – Обратился он к жабе. Она

села за стол, махнула рукой, строго посмотрела на меня, резко

раскрыла жевательный аппарат, будто хотела съесть, хап и нет

меня.

– Обойдется, сопляк. Нюни распустил. – И ушла за

кулисы, вильнув на прощание в дверях черным хвостом. Ну, и

жаба! Я слышу через открытую дверь, как жаба звонит по

телефону. Просит прислать милиционера. Вошел в зал

молодой мужчина, адвокат. Я почему-то ожил, обрадовался,

но уже подумал, почему этот молодой мужчина не в армии?

Или почему он не кочегар на заводе? Вот бы эту жабу ему в

подносчицы дров? Да на две смены, да каждый день, да один

раз кормить в день баландой, где крупинка за крупинкой

бегает с дубинкой. Вот было бы здорово! А потом бы ее в суд,

вот к этакой же жабе. Да жахнуть пару раз ржавым железным

топором по изысканной шейке. Вот визжала бы, вот

извивалась бы. Посмотрел бы я драматическое кино.

Меня буквально потрясло определение, что меня взять

под стражу в зале суда. За что? За что? За что? Я выдержал, а

был бы послабее здоровьем, то наверно бы умер. Я не мог

сначала говорить с защитником. Но от меня несколькими

фразами привел в чувство, ошпарив кипятком.

202

203

– Молодой человек, вы не на комсомольском собрании.

Вас судят по закону. Статьей предусмотрено до десяти лет

тюремного заключения. О защите говорить бесполезно и не

нужно. – И он пошутил, – «казнить нельзя помиловать»,

запятая уже поставлена, приговор окончательный и

обжалованию не подлежит. Я про такое выражение еще не

слыхивал. Про такую запятую, я еще не слыхивал, и

абсолютного ничего не понял. Бессмысленная куча слов. Это

потом мне в тюрьме старик объяснил:

– Коля, Коля! Вдумайся, меняется смысл в

зависимости от того, где поставить запятую, после первого

слова или второго. Тебе судьиха, как ты говоришь жаба,

поставила запятую после первого слова. Но радуйся, она тебе

мало отвесила.

Я не сознавал своей вины, и приговор не признавал.

Мне казалось, что только за воровство, хулиганство у нас в

Устюжне сажают ребят в тюрьму. А я боялся, что меня не

возьмут в армию. Тюремщикам нельзя доверять защиту

Родины. Я давно решил, что война без меня не может

окончиться. Война без меня – это не война. Я по глупости с

адвокатом начал спорить и доказывать ему собачью чушь.

Молодо – зелено.

– За что меня садят? Я ничего не украл? Никому

никакого вреда не сделал? Я никого не убил? Я имею право

учиться, где хочу? В общеобразовательной школе или в школе

шоферов? Имею право? Имею!

Молодым везде у нас дорога.

Старикам везде у нас почет.

Запел я, как поется в песне. Мне в армию надо идти, а

вы в тюрьму меня садите.

– Молодой человек, я все тебе уже объяснил.

– Вы, что, не понимаете, когда я ушел с работы, мне

еще не было шестнадцати лет. Я был не совершеннолетним. И

не подлежал суду. Это даже я знаю. А вы...?

203

204

Вел меня под конвоем из зала суда в милицию молодой

мужчина, не высокого роста, худенький. Видно из

деревенских парней. Он расстегнул кобуру, выставил руки

вперед. Я и опять удивился: – почему он не в армии?

– Арестованный, идите спокойно, два шага впереди

меня, по середине улицы. Предупреждаю: шаг вправо, шаг

влево – стреляю, без предупреждения Руки – за спину! Я – не

шучу. Вперед, шагом марш!

Вел он меня, арестанта, по центральной улице, по

мостовой, прямехонько в милицию: мимо кинотеатра, по

Ворожскому арочному мосту, мимо пожарной каланчи, между

сквером и музеем мимо РИКа и типографии. А напротив

школы резко повернули мы налево в милицию.

– Правое плечо вперед, марш! – Скомандовал он, как

будто я был уже солдат и шел в строю. Команду эту я знал, и

сам подавал не раз. На летних сборах я командовал ротой.

Полмесяца водил роту от казармы до ресторана, где

допризывников кормили обедом. Сто двадцать человек шли в

строю по городу. На весь город гремела песня. Все прохожие

останавливались, одни с любопытством смотрели на нас, а

другие махали руками, а дети толпой бежали за строем. Мы

шли под барабан и старались изо всех сил громко петь песни.

Еще бы, мы чувствовали себя воинами. А я был старшиной. Я

командовал ротой. А теперь?

Я шел по улице под конвоем, у всех добрых людей на

виду, и глубоко убежден, что я впервые узнал, что такое стыд,

позор и срам. Это была моя моральная казнь. Страшнее

ничего не придумать: я живой и мертвый. Я – жарился на

стыду, вместо масла, как рыбина на сковородке, кому-то на

корм: инженеру завода, судье и адвокату, или сам себе?

Неужели на корм, величественному слову – СССР? Жидкости

из двух сосудов, с чистой и грязной водой, слились в одном

204

205

сосуде, и образовали серое мутное вещество. И встает

вопрос? Отстоится ли грязь в тюрьме? Или добавится в серое

вещество тюремная пакость, и оно почернеет, да так, что

никогда уже не выйдет из меня настоящий человек? Главное

не потерять бы стыд, потому что стыд и есть – главный судья

своего хозяина – я.

Идя по дороге, я мямлил, я просил, я умолял

конвойного идти со мной рядом, не стыдить меня на виду

всего честного люда.

– Послушай дружище, мне стыдно, что я арестован.

Меня половина города знает в лицо. Прошу тебя, иди рядом.

– Не положено! Не положено! Не разговаривать!

– Послушай меня, сжалься.

– Не положено! Не положено!

– Я даю честное комсомольское слово, что не убегу.

– Не разговаривать! Не положено!

– Я сам приду добровольно, хоть в милицию, хоть в

тюрьму.

– Не положено! Иди, иди! Не положено! Я тебя

предупреждал, что кобура у меня расстегнута. Шаг вправо,

шаг влево – стреляю!

Я получил стресс, у меня стало больно в груди, сжало,

заболела голова. Вместо трезвости, я почувствовал

головокружение. Я в пути старался не смотреть по сторонам.

– Вон, Кольку Скатулина повели в тюрьму.

– Вроде бы парень тихий, смирный, а вот повели.

– Повели, значит, есть за что. Бандит или вор. Туда и

дорога.

– На фронт его надо отправить, а не в тюрьму.

– Куда смотрит власть? Не знает что делает.

Я с чувством облегчения юркнул в открытую

милицейскую дверь. В коридоре окатило прохладой, я

почувствовал, что на мне мокрая рубаха, хоть выжимай. Меня

завели в дежурку, в комнату направо, посадили в дальний

205

206

угол. И конвойный меня дежурному сдал под расписку, как

драгоценную вещь, или лепешку отходов.

Через час пришел офицер, в костюме с иголочки и при

ремнях. И началась еще одна процедура, размазывания меня,

не по стенке, а по грязному полу. Была произведена

обезличка, как кастрация бычка. У меня отобрали

комсомольский билет, паспорт. Я стал уже человек без имени.

А может и не человек. Заключенный – не человек, а

заключенный. Затем обыскали, отобрали складной нож, сняли

с брюк ремень. Мне штаны пришлось держать рукой, на них

не было пуговок.

– Вот, теперь не убежишь. Штаны свалятся. Догоним!

– засмеялся дежурный.

– Запомни, ты с этой минуты не товарищ, а гражданин.

Всех служебных лиц должен называть «Гражданин

начальник».

После полной обезлички меня, отвели в камеру, в так

называемую КПЗ – в камеру предварительного заключения. В

камере сидели на нижних нарах женщина и два-три парня.

Нары были от стенки до стенки и занимали полкомнаты.

Маленькое окно с решеткой, глядело на садик, со сплошным

дощатым забором, за которым, через улицу, моя двухэтажная

школа. Раньше я из окна школы на уроке видел КПЗ, а теперь

из окна КПЗ вижу школу.

– Садись, мальчик, садись. Вот, сюда, рядом со мной. –

Женщина еще молодая, лет тридцать, фигуристая, с беретом в

руке. Она встала мне навстречу, показывая рукой, куда я

должен сесть.

– Куда ему садиться? – Не засмеялся, а заржал, как

лошадь, пропитый голос в глубине нар. – Хра-хра-хра. Он уже

сел. Сидит за решеткой в темнице сырой. А я, вскормленный

в неволе, орел молодой. – Попел он, уже другим голосом, как

настоящий певец. – Парень, скажи, насколько лет сел?

206

207

– Парень, а у тебя пожрать есть чего-нибудь? –

Спросил второй голос, может парня моих лет.

– Три месяца тюрьмы? И только то? Это баловство. За

что же? За самовольный уход с работы. Да ты парень святой и

счастливый. Вон только что увели, трем парням за

изнасилование по десять лет отвалили.

– А мы еще поборемся. Я подал апелляцию. Кормили

бы получше, – опять голос с нар, – век бы сидел в тюрьме.

– А мне, – продолжила женщина, – семь лет дали за

убийство мужа. Дура я, ревнивая. А мужик-то был плюгавый,

не стоило ревновать, тем более убивать. Да по пьянке я,

попался он мне под горячую руку. Топором я ему по башке

съездила. Думала для острастки, а свалила разом, как быка.

Я сел на нары и почувствовал, что умираю с голода. У

меня дрожит каждая клеточка тела, особенно – поджилки и

руки. Я не могу говорить. Я полез на нары и сразу же уснул. Я

проснулся от запаха пищи. Милиционер принес еду

заключенным.

– А тебе, молодой человек, – обратился он ко мне, –

питание еще не положено. Мы один раз кормим в день за свои

деньги. Сегодня суббота. На довольствие поставим, может, в

понедельник, если деньги у тебя есть. Так что загорай, пузом

вверх.

В камере КПЗ просидел я несколько суток. Пока

милиция оформляла мне путевку на тюремный курорт. Я двое

суток вообще ничего не ел. Милиция не кормит. У них нечего

есть. Не предусмотрено питание для заключенных и

задержанных. А моя бедная матушка, Екатерина Павловна, не

знала, где я нахожусь. Потом на свидании плакала.

– Я вся извелась, сыночек. Был утром сын и пропал.

Искала на реке. Думала, что пошел купаться и утонул.

О том, что посадили меня в тюрьму, моей матушке не

известили. Подумаешь, какая важность, посадили и посадили.

207

208

За оповещение никто не отвечает. За то, чтобы посадить в

тюрьму человека ответственных лиц много. А это пустяки.

Для судьи такой, как жаба, человека посадить легче, чем

отпустить, чем мусор вымести из избы. А милиция тут, не

причем? Ей передали заключенного, а это уже не человек, а

заключенный, пусть сидит. Это просто кусок живой жижи. И

для милиции важно, чтобы не утекла эта ходячая жижа из

КПЗ.

Я страдал до потери сознания. И имел полное право,

как обычно все каторжники, обидеться, возненавидеть весь

мир, на все человечество. Но я воспитанный праведником

отцом, который с пеной у рта защищал справедливость, я

навсегда все равно останусь праведником. Из-под меня

отцовский фундамент уже не выбить никому и никогда.

Но вот, однажды, вынося парашу, утром в шесть часов,

я увидел во дворе соседа милиционера, дядю Серова. Старик

удивился, расспросил, что случилось. Поохал, поохал, дал

кусок хлеба и вареную картофелину. Я боялся, что проглочу

этот небесный дар вместе с зубами, языком, губами и

пальцами.

– Ты не беспокойся, Колюшка, через час я сменюсь с

дежурства и расскажу Катерине, где ты, и что с тобой

случилось. Тебя искали, а я не знал и сказал, что в милиции

тебя нет.

Дядя Серов сменился с дежурства и рассказал своей

соседке Катерине, о бедственном положении ее сына.

– Катерина, у Николая нет ни обуви, ни одежды, ни

еды.

Матушка пришла с передачей на свидание. А

дежурный передачу не принимает, и ее на свидание со мной

не пускает

– Не положено! Не положено!

– Как же так не положено? Я же пришла к сыну.

Поесть ему принесла, он голодный уже три дня. И раздетый.

208

209

– Не положено! Понимаете, гражданка, не положено!

– Да не может быть такого. Пустите меня к сыну.

– Не положено, на арестанта нет еще бумаг на

осуждение из суда. И ему не положена передача, и запрещено

свидание. Идите к начальству, может, и разрешат вам. Но я,

сомневаюсь.

Часа через два кто-то матушке разрешил не передачу и

не свидание, а вход в камеру КПЗ. Это для меня было

неожиданно. Сколько было слез и причитаний, трудно

передать словами. Это надо видеть. Трагическое кино, то

белое, то черное, то немое, то звуковое.

– Сынок, где ты запропастился? Я уже вся извелась.

Серов говорит, что тебя нет в милиции, у соседей тоже нет.

Искала в реке, Ну, думаю, как пошел купаться, да и утонул. За

что же, они тебя, сукины дети, посадили? Как им не стыдно?

У матери сына отбирать

– Мама, успокойся, пожалуйста, – я разъерепенился не

на шутку. – Посадили и посадили. Дали три месяца.

Подумаешь, какая беда. Зато я через три месяца вольный

казак. Отец пять лет не мог получить вольную. Три месяца.

Другим дают по десять лет, и никто не умирает. – Я

сообразил, что уже остекленел.

А матушка продолжает причитать.

– За какое преступное дело они посадили тебя? Что ты

сделал? Наверно, матери не говоришь? Коля, Коля, сынок ты

мой ненаглядный. Как они тебя изуродовали? Совсем

замордовали, бандиты? Лицо посинело, глаза провалились?

Тебя только и узнает родная мать, по кровинушке.

Кровинушка ты моя бедная.

Но что мне матушка может принести? У нее самой

дома есть нечего. Я тут же все съел, что матушка мне

принесла, и был счастлив. Я уже смирился с несчастной

судьбой. Матушка принесла драные сапоги, пальтишко и

кепку. Следующую ночь я спал крепко, покрылся одежонкой,

209

210

а под голову себе положил сапоги. Голые нары под боком для

меня совсем не жесткие, как для Суворова в походе доски.

Матушка еще раз приходила с передачей, но ее не приняли.

– Не положено! И передачу не примем, и свидание не

дадим. Не положено и все тут. Хоть тресните.

Дня через два меня перевели из милиции в тюрьму.

– Скатулин, собирайся с вещами. Пришли на тебя

документы из суда. Тебе определено судом три месяца

тюремного заключения.

Вел опять тот же милиционер «Не положено» утром

рано, когда солнце только-только зацепило крест на Казанской

церкви, пришел за мной. Солнце играло и в моих глазах,

слепило меня. Я прикрыл ладошкой лицо, а потом из-под

ладошки стал смотреть по сторонам, как бы прощаясь с

родной мне улицей, со школой.

– Арестованный, руки назад. Не положено руки

держать впереди. Идите спокойно, не крутите головой.

– Послушайте, гражданин «Не положено», солнце

светит в лицо, я не могу открыть глаз, ослепляет. Я могу

упасть

– Не положено! Предупреждаю, что у меня кобура

расстегнута. Я не шучу! Шаг вправо, шаг влево, стреляю без

предупреждения.

– Я споткнусь, упаду, разобьюсь и умру.

– Не положено падать! Не положено умирать!

Я раньше видел тюрьму, не сосчитать сколько раз

проходил мимо нее, но по сути, ее не видел. А тут я увидел

высоченный забор. Мой «Не положено», нажал какую-то

кнопку, открылась форточка, он подал бумагу. Через минуту,

что-то стукнуто, брякнуло за забором, и открылась калитка.

– Прощай город. Век свободы не видать, – сказал я,

как второй парень, что лежал на нарах в КПЗ.

– Не положено! Не разговаривать!

210

211

Нас впустили в первый двор, передо мной разверзлась

каменная, белая стена в два этажа. Да, оттуда не убежишь, не

перепрыгнешь этот забор. А выше стены на вышке еще

часовой. Мимо нас провели партию арестантов под конвоем

женщины, моей знакомой, Аньки Кущиной. Она замыкала

водоносов. Заключенные несли бочонки по сто литров на

жердинах. Увидел Аньку, я чуть было, не упал. Я знал

хорошо, что она здесь работает, но почему-то не ожидал, вот

так, встретить ее. Давно ли я с ней целовался, а тут она,

увидев меня, на расстоянии двух метров, прошла, посмотрела,

как на чужого человека и не поздоровалась. Я, было, качнул

головой, но она отвернулась. Ничего себе. Как люди

меняются. Всего неделю назад, прости меня матушка за

скабрезность, как она мне задирала ноги на кровати. Девка,

она славная, что надо. Старше меня на два года.

– Колечка, Колечка, милый, ой-ой-ой...

Забыла? Да нет, не может быть. Служба, что делает с

людьми. Меня увели в приемный покой. Видимо гражданин

«Не положено» меня сдал в целости и невредимости, как

драгоценный предмет. Ведь вот как, на гражданке, на воле,

человек приписан к чему-то или кому-то, но не сдается, как

вещь. Значит, здесь заключенные имеют большую цену, раз

сдаются под расписку.

Слово приемный покой мне напоминает покойника,

дескать, приняли гроб с телом. Приемная уже за каменной

стеной. Слева перед стеной остались двери оперативного

дежурного и начальника тюрьмы. В приемном покое

сумрачно, как в бане, одно окошечко во внутренний двор,

между корпусом тюрьмы и стеной. Внутри стоят лавки,

большие скамейки. Я тут прождал полдня, пока арестантки

истопили баню и помыли меня. Меня переодели во все новое.

Выдали белье, черный костюм, яловые ботинки и кепку без

козырька. Я стал совершенно другим экземпляром. Вот

только теперь я стал полным арестантом. По форме и по

211

212

содержанию. Но не переставал задавать вопрос: кому это

надо? А есть и пить мне, все-то еще не давали. Мимо меня

проходили гражданки.

– Скажите, пожалуйста, а меня кормить будут? Она

посмотрела на меня, как нормальная женщина.

– Юноша, как вас зовут? Коля, хорошо, обедать вам не

дадут. Только выдадут паек на ужин. Вы, я вижу, очень хотите

есть?

– Еще бы, я три дня не ел. – Она поглядела вокруг в

темноту.

– Я принесу вам кусочек хлеба, из своего пайка. Нас

тоже не балуют. Паек получаем в столовой.

Наконец меня повели в каземат. По узкой лестничной

клетке, что не разминуться вдвоем, мы поднялись вверх, на

несколько этажей. И опять гремят запоры, скрипят железные

петли навесов, мы проходим в двери, и оказываемся в

коридоре. Опять меня гражданка передает под расписку

пожилому коридорному, в военной форме. Они вместе ведут

меня в крайнюю камеру с окном и ящиком на реку, и

запирают. В камере полный полумрак, но я вижу две койки с

сетками и две табуретки.

Я посидел на койке, потом подошел к окну, оно выше

моей головы, А с той стороны ящик с отверстием на небо.

– Действительно небо в клеточку. А я думал, что люди

шутят.

Я вспомнил еврейский анекдот.

– Мокша раньше жил напротив тюрьмы, а теперь

живет напротив своего дома.

Я горько рассмеялся, почти со слезами на глазах, лег

на койку и тотчас уснул. Меня разбудил гражданин выводной,

повариха, как в настоящей столовой в белом халате, подала

мне в жестяной миске еду и кружку кипятка. Но сразу, как

проснулся, я не понял, где я, и что со мной. Какой был

страшный сон. А грохот запоров в дверях привел меня в

212

213

чувство. Вошли заключенные и унесли кровати, оставив мне

одну табуретку. Это был не сон, а отвратительная явь. Я, как

затравленный медвежонок, в бетонной клетке. Кому это

нужно? И опять меня морят голодом, в карантине передача не

положена.

Так, я сел в одиночку, как особо важный

государственный преступник. Камера пустая, не за что

зацепиться глазу. Белые стены, Белый потолок, Белая дверь,

Белые решетки, Белый ящик в окне, только кусок голубого

неба в клеточку. Что они больные? А может это медицинский

изолятор? Я не могу сидеть, мне скучно и грустно.

Бальзак сказал, что тюрьма лучшее место для

разговора самому с собой, со своей совестью. Я не согласен.

Одиночка – это высшая мера наказания для живого существа.

Даже козы не живут в одиночке, умирают с тоски. Я с

состраданием гляжу на животных в зоопарках, сидящих в

клетках. Лишить человека труда, общения с себе подобными,

или иными живыми существами, запереть в белых четырех

стенах, то зачем человека садить в газовую камеру или

расстреливать. Человек сойдет с ума и так. Я сижу в

одиночке, в карантине, уже четыре дня, пытаюсь

разговаривать сам с собой, но тут же забываю, в глазах белые

стены и потолок. Значит, и в голове белые стены, значит, и

мысль белая. Я не могу думать и разговаривать. Мысль, как

руками, моими глазами упирается в стену, в потолок, тупеет и

угасает, как пламя с уменьшением кислорода. А то и, как

машина с большой скоростью натыкается на преграду и

образуется куча железа в мозгах. У меня, во всяком случае,

мысли и чувства, в тюремной камере, образовали мертвую

глыбу хлама. Она не горела и не дымилась. Просто куча

хлама.

213

214

Грудь стеснило, дыхание затруднено, в горле кузнечная

кувалда, которую нельзя проглотить и невозможно

выплюнуть. На ночь, в одиннадцать вечера приносили

железную койку с деревянным щитом, без постельной

принадлежности, а в пять утра уносили. Кормили, если

сказать плохо, то это не то слово. Мне не хочется описывать,

по количеству и качеству питание, как предел невозможного.

Скажем, на стакан воды положить один лист

свекольной ботвы и сварить. Вот это и была моя пища в

течении десяти дней. При этом, как потом матушка

жаловалась мне на свидании, передачу не принимали, в

карантине не положено. Я полагаю, что это была пытка,

предусмотренная и предписанная инструкцией. У меня еще

была знакомая дама, работающая в тюрьме, лейтенант,

тюремный врач. Она вместе с Анькой Кущиной ходила в

кино. И я там с ними встречался. Однажды меня навестил

тюремный врач, в лице знакомой дамы.

– Здравствуйте Николай. – Она вошла одна в камеру, в

белом халате, в белом колпаке, перебирая ключи в руках. И,

как всегда, спокойно стала разговаривать со мной, как

ветерком трогая, улыбку на своем лице, и в глазах Она умела

разговаривать глазами. Они у нее горели, гасли, двигались,

сверкали, покрывались туманом или пронзали меня насквозь,

сжигая и испепеляя мой ветреный разум. Так я ее

воспринимал, но я, ею, не увлекался. Это все равно, что на

руку направить солнечный луч, через увеличительное стекло,

луч обжигает до боли, но стоит отдернуть руку, как жжение и

боль прекращаются.

– Николай, – повторила она любезно. – Я ваше

судебное дело прочитала, мне Аня Кущина сказала, что вы

здесь. Я порадовалась, что вас посадили за пустяк, что вы не

совершили ничего преступного. Но я для вас, по дружбе,

ничего не могу сделать, ничем помочь не могу. Так что,

214

215

извините меня, пожалуйста. Я пришла к вам по обязанности,

как врач. Может быть, у вас есть жалобы на здоровье. Как

врач я могу вам помочь. Вы не больны? Вы здоровы?

Дней через десять мучительной одиночки, меня

перевели в общую большую камеру, с двумя окнами на

южную сторону. Там одиночество и мрак, здесь – свет солнца

и арестанты, братия воров и хулиганов, которых я побаивался.

Я не хотел общаться с ворами и хулиганами. По моему

пониманию – это не мой класс. Но судьба меня положила в

один с ними котел и я должен вместе с ними вариться. И

составлять одну кашу размазню. Но вскоре, в общем, я

убедился, узнав, что эти ребята, юноши и мужчины, совсем и

не плохие. Я не увидел среди них ни одного бандита. Каждый

был в чем-то виновен, но мера наказания не соответствовала

их проступкам и преступлениям, жестокая и бесчеловечная,

мстительная и кровавая. Я, со своим зеленым разумом

пришел к такому выводу, уже через несколько дней, как

только узнал арестантов биографии. Что суд у власти, у

государства, надо отнять, и передать народу. Власть, и ее суд,

в настоящее время – не народ, а шайка разбойников.

Я убежден, что эти оплеухи, тюремное заключение по

статьям, пять, десять лет – не наказание, а мщение. При этом,

выгодное для властей. Этим жестоким наказанием власти

показывают, что они работают, управляют, устрашают,

заставляют, принуждают. Они правят. Правитель – вожжи, а

суд – кнут. Но как изъять у правителей суд и передать в руки

народа, я не знаю. Но знаю точно, что судья – не профессия,

он не токарь, не врач, а временный, выборный представитель

общественности. Я убежден, что наравне с другими

структурами, суд сейчас является средством удержания

власти. Пугало – для народа.

Позволю себе еще порассуждать на эту тему. Неплохо

бы поставить эксперимент, когда судит наравне с судьей и

215

216

пострадавший, как заинтересованное лицо, но приговор

выносит общественный судья. При этом максимальный срок

три года тюремного заключения. За одно убийство –

пожизненное заключение, за два – смертная казнь. За

экономическое преступление – заключение сроком на сумму

причиненного ущерба, плюс накладные расходы. Молодежь,

вообще, нельзя сажать в тюрьму, а только наказывать

батогами и розгами. Батоги причиняют боль, прививают страх

и удерживают от дурных поступков. А тюрьма – это школа

человеческой мерзости, портит людей, делает их блатными,

хулиганами и бандитами.

Война шла где-то далеко, не просто за стеной тюрьмы,

а по ту сторону свободы. Очень скудные сведения доходили

до заключенных. Мы были на другой планете или на

необитаемом острове. Я подружился с тремя парнями,

призывного возраста, которым вменялось групповое

изнасилование. Ребята как ребята, не чем не лучше и не хуже

меня. Каждому из них дали по десять лет. У меня о них

сложилось противоречивое мнение. Потому что, насиловать

женщину – это глупейшая глупость. Жаждущий всегда может

найти жаждущую. Ребята были из деревни, кажется,

Степачево или Самойлово, что в пяти километрах от города.

Если там не было девушек, то всегда можно было бы придти в

город, и найти себе временную спутницу. И у меня

зародилось подозрение, что не было никакого изнасилования,

а была инсценировка, подлог.

Ребятам из дома, еженедельно передавали на свидании

по пуду продуктов. При этом, при передаче, была и

пострадавшая.

С какой целью была устроена инсценировка, мне

трудно судить. С одной стороны, старший из них Владимир,

подал заявление всесоюзному старосте Калинину прошение,

отправить его на фронт. Просьба была удовлетворена, после

216

217

года отсидки. Он на фронт не попал, а прослужил с год в

тыловых частях. Я после войны, будучи лейтенантом, в

отпуску, встретил его на базаре. Он был женат на

изнасилованной девице. И имел двоих детей. Жена сидела на

телеге, улыбалась, счастливая. Имеет мужа. А мужа, после

войны, получила не каждая женщина. А муж почему-то уже

был лысый, как я. А в тюрьме у него была шевелюра. Если

бы в горячем, сорок третьем году, он был бы на фронте, то

наверняка, он был бы убит. А так, отсиделся, остался жив.

Другой парень, капризный, поспорил с охранником, и

при мне еще был отправлен по этапу в Вологду. Через

полмесяца к нам пришло известие, что зеки его избили и

заморили голодом. А третий, был будто бы помилован после

войны, по ходатайству пострадавшей, изнасилованной. А

Владимир сказал, что он тоже умер на этапе. К чему был

весть этот огород? Не знаю.

Я знал судьбы всех зеков по камере. Остальные были

деревенские воришки. За ними числилась кража картофеля,

молока, зерна, сена и самовольный уход с работы. Инвалиду с

детства, с укороченной ногой, молодому мужчине, дали

десять лет за самоволку. Он женился, и сбежал с лесопилки, с

молодой женой, на медовый месяц, к матери в родную

деревню.

А старик признался, когда я работал с ним в паре.

– Мне лучше сидеть в тюрьме. Здесь кормят. Здесь

тепло. Я сплю на кровати и на простынях.

Иногда нас водили на работу. Пилили по учреждениям

дрова. Один раз три дня пилили лес за промкомбинатом,

напротив деревни Соловцово. Ежедневно качали воду в

больнице из скважины ручным насосом. На винзаводе

разгружали картофель и зерно в спиртовом цехе. Я сгорал от

стыда, встречая знакомых девчонок.

217

218

Анька Кущина, по-прежнему со мной не

разговаривала, держалась на расстоянии. Я понял, что служба,

есть служба. Между нами пропасть, я – зек, а она – конвоир.

У меня руки – за спиной, у нее – кобура на правом боку. Я ни

разу не показал и никому не сказал, что мы знакомы. А она

выводила меня с другими зеками много раз на работы. Я с ней

разговаривал, как положено.

– Гражданин начальник. Так точно, гражданин

конвоир... Есть. Извините. Иду.


У меня выросла русая, но редкая борода с усами. Я

еще ни разу не брился. Вот – молокосос. Мой облик

изменился. Я стал мужчиной. Юности не было, она

кончилась, не начинаясь. Посидел хорошо в тюрьме, я

изменил свое мнение относительно фразы Бальзака. Пожалуй,

он во многом прав. В тюрьме есть время и желание подумать

о себе и окружающем мире. А о чем можно еще в тюрьме

думать? Я раньше жил по ту сторону реки, а теперь по эту

сторону барьера. Раньше я ходил по земле, теперь сижу в

окопе. В тюрьме я увидел другую сторону жизни, как другую

сторону луны. Так что я теперь живу на той стороне луны. Я

увидел себя со спины. Она оказалась – сгорбленной. И

поставил себя в угол к двери, и посмотрел себе в лицо. Оно

оказалось – черное. А заглянув в глаза, я увидел их

зеркальными, и прочитал в них два слова: «Любовь и

Ненависть». Но я не мог расшифровать, ни их глубокий

смысл, ни их полное значение, потому что только начиналось

их зарождение. Чтобы увидеть две башни, эти два гигантские

сооружения, – Любви и Ненависти – надо прожить жизнь и

осознать эту жизнь.

Теперь я могу увидеть свою улыбку без зеркала,

разгадать и понять состояние своей души, прочесть свои

чувства и мысли. Я не хочу подробно описывать свою жизнь в

тюрьме Мне это не интересно и тяжело. Но, особенно, до

218

219

слез, я не жалею, что был в тюрьме. Она меня многому

научила, но далеко не всему, что надо человеку. Я, конечно, не

желаю попасть в тюрьму, даже на экскурсию. Но, как

говорили предки, и дедушка Яков Трофимович:

– От сумы, да от тюрьмы, не зарекайся.

Оказывается, тюрьма для каждого из нас может

оказаться родным домом, не зарекайся, можешь сесть не за

что, и ни про что. Раньше сядешь, раньше выйдешь. И есть

возможность жизнь начать сначала. Если, конечно, созрел для

этого. Созреть, созреть...

Хотелось бы, чтобы черная сторона моей жизни была

мне уроком, спасением души от ошибок. Лучше учиться на

чужих ошибках и глупостях. Но это надо уметь, для этого

надо созреть, а я так и не созрел. Все-таки простофиля,

остался в чем-то дураком.

Меня выпустили из тюрьмы вечером. Весь день

собирались отпустить. И я боялся, что могут передумать.

Спровоцируют дурака, и снова осудят. Таких случаев, как

перепосадка, сколько угодно. Все у власти – во власти. Но вот,

наконец, передели меня в мое старое рванье, и привели к

начальнику тюрьмы. Офицер седой и кряжистый мужчина,

вышел из-за стола и посадил меня на мягкий стул.

– Здравствуйте, э-э-э... гражданин начальник. – По

моим подсчетам, я с двенадцати часов – свободный

гражданин. Но почему-то меня все еще держат в заключении.

Я был в страшном напряжении, я боялся дышать и

поэтому вздыхал, мне не хватало воздуха. Гражданин

начальник, то читал мое личное дело, то поворачивался ко

мне. И говорил о вещах и предметах, не имеющих никакого

отношения к моей статье.

– Я надеюсь, что тюремное заключение пошло тебе на

пользу. Ты впредь не будешь воровать и хулиганить. Не

будешь нарушать дисциплину и порядок. Как ты это осознал?

219

220

Твое поведение в тюрьме позволяет мне принять решение

выпустить тебя на волю.

Тут я побелел и чуть не обалдел, чуть не упал со стула.

Я лишился дыхания. Меня охватила паника, что он может

меня не выпустить из тюрьмы

– Иди сюда. Вот тут распишись. Это подписка о

неразглашении. Ты не имеешь право рассказывать ничего о

тюрьме, ни о содержании, ни о ее устройстве, ни о ее

работниках. Понял? Иначе будешь привлечен к суду и снова

попадешь сюда.

Этот тюремный дядька очень строгий, он мне два часа

читал нотации, наставления. Своей моралью буквально

замордовал, что я плохо стал понимать и соображать, что он

мне внушает.

Но вот, наконец, он и сам устал, и позвал дежурного.

Дежурным был пожилой мужчина, из наших хуторских мест.

Он не только знал мою матушку, но на десятом киселе

приходился родственником. Он меня раза три брал с собой

домой на работу, достраивал свой дом на запольках, где-то на

колхозной улице. Мы собирали пол, притесывали из байдака.

Я впервые держал топор в руках, и он меня учил, как надо

тесать доски по отбитой черте, с помощью нитки

начерненной головешкой. Кормил он меня хорошо.

– Ну, Коля, иди, дорогой. Иди своей дорогой.

Постарайся не попадать больше в тюрьму. Передавай Ивану и

Кате приветы.

Дома меня уже ждали, как дорогого гостя. Матушка

сто раз просчитала, когда меня выпустят, а отец к этому

времени приехал из Рыбинска, где он по мобилизации

работал в рабочем батальоне в подсобном хозяйстве. К моему

приходу приготовили ужин, надо полагать праздничный. Не

каждый день возвращается домой блудный сын. Но я

возвратился домой, как герой, как знатный и заслуженный

220

221

гость. Все были дома: отец Иван Яковлевич, матушка

Екатерина Павловна, брат Олег и сестра Галя. Разумеется, не

было старших моих братьев Леонида и Ивана. Леонид –

офицер, служит под Москвой, пока жив и здоров. Навоевался,

пока отступал от Таллина до Москвы. Иван, как мне сказали,

пропал безвести под Ленинградом. Где-то под Ладейным

Полем сложил свою голову, еще зимой сорок второго года, и я

об этом знал. Я ему писал последнее письмо. И Ванино

последнее письмо – треугольник, читал матушке. Письмо

было написано химическим карандашом, на листе из

ученической тетради в строчку. Он писал, что он в траншее,

холодно, замерзает:

– Пишу письмо на спине товарища, может быть, это

последнее письмо, скоро пойдем в атаку. – Вот и все. С тех

пор не было от Вани ни одного письма или какой-либо

весточки. Я тогда еще понял, что Ваня пишет последнее

письмо, прощается с нами.

Пусть вместе с нами, семья ленинградская,

Рядом стоит у стола.

Вспомним, как русская, сила солдатская,

Немцев за Тихвин гнала.

О, о, о, это я хорошо помню. В 1942 году наш город

Устюжну заполнили военные. На перекрестке, на главной

площади: кинотеатр, педучилище, суд, райком партии,

горсовет, танцевальная сковородка и опять кинотеатр, по

центру стояла девушка регулировщица в шинели, в погонах, в

пилотке, с винтовкой за спиной, с флажками в руках,

которыми удивительно ловко жонглировала. А по ее команде

двигались воинские колонны, автомашины, повозки и конные

орудия. Я был загипнотизирован, стоял у ресторана и часами

наблюдал за невиданным светопреставлением. И мне

хотелось быть его участником. В это же время привезли и

221

222

раненых в наши школы. С тех пор у меня всегда, как

вспомню, появляются слезы на глазах. Да, я плачу. Видимо, я

человек слабый, так как жалостливый, и сильный, так как

гордый и геройский. Я – парень Устюженский.

Вспомним, как русская, сила солдатская,

Немцев за Тихвин гнала.


Среди двигающихся военных, а потом среди раненых,

я искал брата Ваню. Я отлично помню, как мы здорово пели

песню, с переписанными словами на ту же музыку, с тем же

мотивом.

И в лазарете раненых

Полковник навестил.

Откуда вы ребятушки,

Он ласково спросил.

И с беспредельной гордостью,

Ответили сыны,

Из города из Устюжны,

С Покровской стороны.

Потом, двоюродный брат Александр, сын дядюшки

Миши, моему отцу рассказывал, что он встретил однажды

Ваню на фронте, моего брата. Менялись воинские части, и

они встретились в траншее и простились навсегда.

Многие события связаны с Ленинградом, не

забываемы. Я помню эвакуированных, истощенных и

заморенных людей. Они сходили с пароходской пристани и

умирали уже здесь. Многие бросались к мешкам с мукой,

которая лежала в скирдах на берегу. Разрывали мешки и ели

горстями сырую муку. И тут же умирали. В это время шли

222

223

ожесточенные бои под Тихвином, он в ста километрах от

Устюжны. Кажется, шесть раз Тихвин переходил из рук в

руки. Устюжна шесть раз назначалась на эвакуацию. А мы

пели песни:

Вспомним, как русская, сила солдатская,

Немцев за Тихвин гнала...


Наши штыки на высотах Синявино,

Наши штыки подо Мгой...

Мы пели песни со слезами на глазах. А немцы

недалеко от Пестова. Жизнь проносилась, как песня на

ураганном ветру, как ошалелая гроза. Грохочет

землетрясение. Пылает земля. Мы живем только сейчас, вот

эту минуту. Другой жизни уже не будет никогда

Если в первые годы войны, наш городок, в глубоком

провинциальном тылу, сотрясало иногда от взрыва бомб, то в

сорок четвертом буря отодвинулась далеко на запад. Но не

забыть, как-то после обеда, к вечеру, у нас часов не было, в

сорок первом, вздрогнула земля. Произошел громадной силы

взрыв, дом заходил ходуном, затрясся. Полетели стекла,

распахнулась дверь. Прокатилось глухое, тяжелое эхо,

могучего гула. Это что-то взорвалось на Севере, может в

Бабаево или в Кадуе. Мы в доме испугались. Я выбежал на

улицу, из любопытства посмотреть, что взорвалось. Но

никакого взрывного дымного столба не увидел. Взрыв

произошел очень далеко. До этого я не мог подумать, что

может так вздрагивать наша земная твердь. Это было

ошеломительно, что мы живем на качающемся куске земли и

его можно раздробить. Я не сознавал, что наша земля

болтается вокруг солнца. Земля для меня была – это центр

Вселенной, не с точки глобализма, а разума.

223

224

Потом немцы бомбили деревню Сомойлово или

Степачево. Ночью бросили бомбы на световые окна. И самое

интересное, что немцы бомбили наш хутор Верхний Остров.

И все из-за демаскировки. Деревню бомбили потому, что свет

проникал на улицу через не замаскированные окна. А хутор

бомбили потому, что пастух ночью пас коней и жег костер. Я

ходил за метрикой в сельский совет в Крутец и насчитал до

десяти воронок от разрывов бомб. Самолеты по ночам летали

на свободной охоте.

Ну, вот, и моя пришла очередь получить в руки

винтовку. И заменить своего погибшего брата Ивана

Ивановича Скатулина. Нас всех не перебить, за мной стоит в

затылок уже Олег. Олегу пятнадцать лет. Так что, у нас еще

есть резервы. Мы еще повоюем.

Повестку из военкомата мне принесли третьего

декабря 1944 года. Я расписался не сразу, опасаясь, как бы

меня не позвали в суд. Шестого декабря я ушел во главе

команды из дому в ночь. А двадцать второго был уже на

фронте. События проносились, как кадры в кино. При

отправке нашу команду из 17 человек никто не сопровождал.

Я опять был, как раньше на сборах, при военкомате, за

старшего группы, и за командира группы. Я всегда на сборах

допризывников был старшиной роты в 120 человек. В

военкомате меня знали хорошо.

Шестого декабря 1944 года, мне вручили документы и

команду в 17 человек. И приказали, чтобы утром 7 декабря

мы были в Бабаево на железнодорожной станции. Там

сборный пункт призывников. В 12 часов дня будет проходить

специальная электричка в Вологду. Она собирает

призывников. Мы должны на нее сесть.

Идти надо на Бабаево по Орельской дороге, мимо

нашего дома. Дорога эта начинается почти от нашего огорода.

Поэтому я, с ребятами договорился, что все они собираются у

224

225

меня дома, не позднее 9 часов вечера. Дом найти просто,

второй от края, на Левой Набережной. Некоторые парни были

городские, а большинство из района, но многих, я тоже знал в

лицо. Ко мне сразу примкнула компания несколько человек:

Снаксарев, Николаев, Черемухин, Кутузов, Кузнецов. Эти

ребята стали моим штабом. У меня дома, выпили на дорогу

по паре чарок, как полагается по русскому обычаю. Ребята

пошли через огород на Орельскую дорогу, а я остался

прощаться с братом Олегом, сестрой Галиной и матушкой,

Екатериной Павловной. Отец, Иван Яковлевич, взял мою

котомку и пошел провожать меня. Матушка страшно плакала

и громко причитала, как на похоронах дорогого человека.

– На кого ты нас бросаешь? Дитятко ты ненаглядное.

Сынок ты мой родненький. Кровинка ты моя. Вон, уж

Ванюшу убили, убьют и тебя. Чует мое сердце, больше мы

никогда на этом свете не увидимся. Прощай, мое дитятко,

прощай. Не забывай, пока жив, пиши. Помни свою матушку.

Я горюю по тебе.

Матушка висит у меня на шее и обливает меня

слезами, беспрестанно целует, прижимает к своей груди.

Отец, вызвался проводить меня, взял мою котомку и ушел из

дома, следом за ребятами. А матушка меня не отпускает.

– Мама, дорогая моя, мама, не хорони меня. Я вернусь.

Не плачь, я вернусь живой и невредимый. Береги себя, я буду

тебе писать письма. И не убьют меня, сразу на фронт не

отправляют, а война скоро кончится. Мамочка, дорогая, не

плачь.

Я с большим трудом оторвал ее от себя, но вижу, она

не может стоять на ногах. Повел и посадил матушку на

кровать, потом на желтый сундук, с ее приданым.

– Мне надо торопиться, догонять ребят, уйдут далеко

за полчаса. Прощай, мама.

225

226

И вот я, в последний раз поцеловал соленые

матушкины щеки, и выскочил на улицу в белую пелену снега.

Шел косой снег с Севера мне на встречу. Как поется в песне:

Замела метель метелица,

Не слыхать ни песен, ни шагов,

Лишь одна дорожка стелется,

Посреди раскинутых снегов.

Я был одет в отцовские поношенные сапоги, в старую

драповую шинель без подкладки. Хороших вещей будущие

красноармейцы с собой не берут. Зачем? Уходят не на свадьбу,

а на смерть. И котомка из старого мешка.

Холодом пахнуло на меня, озноб пробежал по телу,

мурашки по спине, скорее всего не от холода, а от

предстоящего грядущего.

Что нам грядущее готовит? – Спросил Лермонт.

Я оглянулся, посмотрел на тусклое матовое пятно окна

своего дома, и подумал, что, наверно, я сюда уже не вернусь

никогда. Не все возвращаются, вот и брат Ваня, не вернется

никогда и его могилы даже не найти будет. Но страха в моей

душе не было. Я был бодрый и отчаянный. Я бессознательно

принимал свою судьбу такой, какая она есть. Одно сверлило

мой мозг, что война без меня не должна кончиться. Я теперь

должен отомстить за смерть брата Вани.

Я хорошо знал дорогу на Орел. Я еще один на Сивке

ездил за мхом на болото. И за клюквой ходил не раз. И глядя в

мутную мглу, бросился бежать бегом. Надо же догнать

товарищей, своих боевых и отчаянных парней. Минуя поле и

перелесок, я почти догнал ребят. Они шли кучками по санной

дороге в снегу. Примерно, через километр легкого бега, я

услыхал позади себя женский крик, раздирающий душу. Я

226

227

вздрогнул, я сразу узнал голос моей матушки, но изумился,

откуда он может тут появиться? Не чудится ли мне, подумал

я. Может, воет ветер на болоте в ветвях редких сосен. Я

поймал на мысли, что думаю о матушке. Бедная женщина,

настрадалась, нарожала кучу детей, а вырастив, получает еще

больше страданий, горя и бедствий. Сыновья! Сыновья!

Кормильцы! Какие там кормильцы?! Мучители! А голос

матушки я слышу снова и снова. Теперь уж мне не чудится.

– Коля, Коля, Коля, Коля... ля... л... а...а... – Я

остановился, еще раз прислушался, и побежал назад. В

снежной пелене, мне бежала на встречу матушка. Матушка

сходу бросилась мне на грудь, обхватив меня твердыми

руками. Матушка повисла у меня на шее. Матушка все время

что-то причитала

– Ах, ты, мой родненький! Ах, ты, мой ненаглядный!

Как же я буду жить-то без вас. Вас всех перебьют. Я умру, не

дождусь вас. Я умру с горя. Прощай, сынок. Чует мое сердце,

видимся последний раз. Прощай! Я уж не дождусь вас, умру с

горя и с голода. Кормить-то меня теперь не кому. На руках у

меня остались, несчастные горемыки, двое малолеток.

Прощай! Пиши! Не забывай мать.

Мне нечего стыдиться своей слабости, я плакал, как

никогда еще не плакал: от горя, от оплеух и боли. Матушка

обливала слезами меня, а я обливал слезами ее. Теперь

матушка крутила мою голову, как игрушку, и беспрестанно

целовала.

– Все, все, мама. Все, все, мама. Мама, ты слышишь

меня, прощай. Ребята ушли далеко. Мне надо догонять. – И я

оторвал матушку от себя, еще поцеловал по-русски три раза, в

щеки и в лоб, и оставил матушку стоять на дороге. Через

десяток метров повернулся, матушка стояла на дороге, я

услышал последний голос.

– Прощай, сыно... оо... – Еще было видно матушку.

Матушка махала обеими руками. Но скоро последний звук оо,

227

228

умер в неведомом пространстве снежной пелены. Но он

остался звучать в моей голове. Все, что позади, больше не

существует материально перед глазами и на ощупь руками,

только картинная память остается коротким сеансом

киноленты.

– Прощай, мама. Прощай... – И я последний раз чуть

слышно сказал, прощай, и последний раз помахал рукой. Эта

картина никогда не исчезнет из моего разума. Стоит

вспомнить, как я вижу и слышу последнее:

– Прощай... й ... и ... и ... Матушка. Прощай, Молога.

Прощай, Устюжна.

Прощай, прощай, моя любовь.

Меня на бой ты отправляешь.

Вернусь к тебе, родная, вновь,

Но ты меня уж не признаешь.

Останусь, жив я, на войне.

Мы посчитаемся с германцем.

Пройдут года, в своей стране

Я стану странным иностранцем.

Но я, люблю тебя, страна.

Люблю, не может быть иначе.

Обиды, не твоя вина.

Я не сержусь, я только плачу.

О, город мой, моя река,

Храню твои я в сердце виды.

Прости меня ты, мужика,

Прости за слезы и обиды.

Не разлюблю, не разлюблю,

В жестоком голоде и страхе.

228

229

Я об одном тебя молю,

Уж, коль казнишь! Казни на плахе!

О, матушка, моя любовь,

Прости беспутного заблуду,

За боль, за слезы и за кровь,

Тебя, я каюсь, не забуду.

Склоняю голову седую,

Я на коленях у могилы.

Я все кресты твои целую,

Они мне дороги и милы.

Я плачу, но слез моих никогда не видно. Плачут моя

душа и разум. Если у человека нет на щеках слез, то это не

значит, что он не плачет. И если у человека на щеках слезы, то

это не значит, что он плачет.

Пожалуй, первую книгу, я на этом закончу. До новой

встречи, мои дорогие потомки, во второй книге, а так же и в

последующих книгах. Надеюсь, что последующие книги

будут еще более интересными. Будет не только проза, но и

стихотворения, как рифмованные, так и белые строчки. Они

уже написаны, осталось только отредактировать, занести в

компьютер, напечатать на мониторе. Я думаю, что на это

хватит еще сил и времени.

Если чьи-то имена совпадут, и кто-то попробует узнать

себя, в данной мной характеристике, и это не понравится, то

считайте, что это не про вас написано, и не про них, тех лиц,

которых вы узнали. Извините за случайность и за случайное

совпадение.

229

230

С Любовью и Ненавистью – Ваш Николай.

31 марта 2002 Последняя редакция.

31 марта 2003

230

231

НИКОЛАЙ СКАТУЛИН

ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ

МЕМУАРЫ

Книга первая

1

Устюжна на реке Мологе

Книга вторая

2

Заряжающий второго орудия

Книга третья

3

Сержант саперного батальона

Книга четвертая

4

Золотые погоны лейтенанта

Книга пятая

Офицер саперного батальона

5

Взрывы последнего боя

Книга шестая

Офицер саперного батальона

6

Превратность судьбы офицера

Книга седьмая

7

Диверсант спецназа

231

232

Книга восьмая

8

Преподаватель военной кафедры БПИ

Книга девятая

9

Стихотворения, Рифы и Нерифы

Книга десятая

10 Проетивная геометрия

Книга одиннадцатая

11 Стихотворения, Любовь и Грезы.

Книга двенадцатая

12 Стихотворения, Мечтатель.

13 Книга тринадцатая

Плач души


232

233


Тамара Федоровна Созина

233

234

234

235

у

235

Document Outline

ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ

МЕМУАРЫ